На берегу реки Дремучей

Куртка пахла так же, как и все китайские вещи, что они с дедом покупали на рынке в райцентре. Мальчик ещё с минуту мял её в руках. Сомнения не давали покоя, но всё же он натянул шуршащую куртку, которая приятной тяжестью окутала тело.

Выборы проходили в школе, где теперь учился Алёшка. Пацаны рассказывали, что после них в понедельник утром в классах не продохнуть от перегара и табачного дыма. По углам наблёвано, а на стенах были видны следы замёрзшей мочи. Всюду валялись пустые бутылки и пачки из-под сигарет.

Теперешние выборы ничем не отличались от предыдущих. На пороге топтались, покуривая, мужики, чуть поодаль о чём-то оживлённо толковали женщины. Облокотившись локтем на стену, пучеглазый участковый с довольной улыбкой что-то объяснял пухленькой девушке. В фойе толкался разный люд. Вешалки школьной раздевалки сдвинули в угол, а на их месте разложил свой товар предприниматель Рашид: сладости, селёдка, хлеб, окорочка, водка и пиво в изобилии были расставлены у хлебосольного продавца. Уже с утра изрядно поддавший народ просил бутылочку под запись. Кому доверял, завмаг записывал в долг в толстую тетрадь, кому нет — тот просил посредников.

Навязчивые наигрыши гармони доносились из глубины фойе. Гармонистка Фаичка была женщиной шестидесяти лет, низкорослая и коренастая, с низким хриплым голосом и мужицкими повадками. Её выступление было обязательным во всех значимых событиях деревни.

Под простенькие наигрыши краснощёкие, немолодые женщины в голубых платьях и кокошниках устало исполняли частушки. Рядом кучковались несколько бабулек и, поглядывая на исполнительниц, грызли семечки и сплёвывали шелуху в ладонь левой руки.

Митька поздоровался с мужиками, бурно обсуждающими политическую повестку, он был как никогда серьёзен и всё время локтем подталкивал Лёху, когда тот что-то делал не так. Одетый в дедовский тёмно-серый пиджак, который был на два размера больше, с копной немытых волос, зачёсанной аж до бровей, в кирзовых сапогах и широких штанах, он напоминал босоту из середины двадцатого века.

Наговорившись вдоволь и хлопнув портвейна, Митька пошёл голосовать. Алёшку он оставил в коридоре, где топталось ещё несколько человек. Заглянув в класс, где стояли урны, мальчик увидел там дядю Серёжу, который оживлённо болтал с другими чиновниками. В глазах, голосе и жестах ощущалась какая-то усталость, и, наверное, он хотел скорее отправиться домой.

Грузная чиновница медным голосом отчитывала трёх мужиков за столом, в небольшой очереди стояли люди с открытыми паспортами. Лёха снова вышел в коридор. От стойкого запаха перегара становилось тошно. Тут же он увидел Раису Павловну со шваброй в руках. Оказывается, она подрабатывала в школе уборщицей. «И как она всё успевает!» — удивился про себя мальчик. Женщина подошла к окну и открыла фрамугу, впустив свежий воздух. С тяжёлым взглядом она окинула происходящее и остановилась на растерянном Лёхе, вздохнула и прошептала так тихо, словно пыталась сказать именно ему:

— Сколько же этот бардак будет твориться

Кто-то мягко толкнул Лёху в плечо, он обернулся. Перед ним стояла Настя. Худощавая, рыжеволосая, в ярких нарядах. Лёха давно её не видел, даже в небольшой школе им не удавалось поговорить. Каждый раз, когда он встречал её, казалось, что в первый раз. Необычной она была, потому может и нравилась. Да и заговорить ему с ней было легко.

— Привет! — Привет! — Ты идёшь домой? — спросила она. — Да, пойдём! — радостно воскликнул он, не желая упустить возможность прогуляться с Настей. Хотя обещал Митьке дождаться, но и тащить пьяное тело дядьки по сугробам не хотелось.

Он был готов следовать за ней повсюду. Какая-то невыразимая душевная жажда тревожила его, и он с радостью шёл рядом, упивался её звонким голосом, тонул в глубине её ясных глаз. Он подумал, что в этот момент становился каким-то другим Лёхой. Перебираясь через снежные перемёты на дороге, она сама брала его за руку, и в этот момент в груди, казалось, замирало сердце. Будто он вдыхал воздух за двоих, и ему срочно нужно было им поделиться с ней. Нежная, хрупкая, худющая — ему, Лёхе, просто необходимо быть тут. Помогать ей. Всю дорогу они болтали. Их разговоры касались всего, что приходило в их юные, светлые головы.

— Помнишь, осенью на рыбалку как здорово сходили? — спросила подруга и улыбнулась. — Конечно! — ответил Лёшка. — А эта странная бабуля, твоя подруга! — протянула девочка и засмеялась. — Не подруга она мне, — улыбнулся в ответ он. — Я шучу! — махнула Настя рукой.

Здесь река делала крутой поворот, и порой казалось, что русло развернулось, а Дремучая потекла назад в деревню к Лёхе. Только сейчас он понял, что проводил свою подругу до её деревни.

— Пока! Спасибо, что проводил, Лёш! — поблагодарила его подруга. — Я с радостью... Пока.

Она пошла к дому. И вдруг он выпалил:

— А давай как-нибудь ещё погуляем!? — Ну, может и погуляем. Если время будет, много учёбы. Но как будет время, я тебе скажу! — ответила девочка и как-то необычно взглянула на Лёшку.

Он пошёл назад, задумавшись над этим взглядом. Никогда он не обращал внимания на то, кто и как посмотрел.

Чуть ниже дома проходил тот зловещий мост, который каждое утро пересекал мальчик с опохмелённым трактористом. Он даже не помнил, как они его пересекли. Теперь спускался всё ближе к нему, и сильнее слышался шум воды у бобровой плотины. На секунду Лёшка остановился и обернулся. Настя стояла у калитки и разговаривала с мамой.

Он опустил голову и, похрустывая снегом, пошёл дальше. Как же хотелось домашнего уюта и тепла материнских рук, которых никогда не знал и мог лишь догадываться о том, что это такое.

Домой он не пошёл и двинулся в сторону речного заболоченного разлива. Там, увязнув в трясине, стоял японский экскаватор. Когда-то сюда приезжали люди с севера, хотели тут обжиться, пустить корни. Было много шума, техники и планов. Но ничего не вышло, постепенно всё развалилось, люди уехали, многие спились, а этот экскаватор, застрявший навеки в непролазной трясине Дремучей, стал памятником безысходности.

Лёха взобрался на кабину и, сидя на ней, смотрел, как бежит незастывшая местами вода Дремучей.

Глава 14. Утрата

Близился новый год. В школе все только и говорили о предстоящих каникулах. Тётя Надя сказала, что праздник он встретит в кругу семьи, дедушка всё равно спит, а ребёнку в такой день сидеть в одиночестве негоже. Впрочем, Лёха и не спорил.

Он стоял у плиты и варил гречневую кашу. Сегодня старик вёл себя необычно. Казалось, что к нему вернулась ясность. Мальчик помог ему усесться на кровать и отодвинул шторы. Дед улыбнулся и что-то довольно пробормотал. Внук открыл окно, и морозный воздух вмиг наполнил комнату. Глядя на счастливого деда, Лёшка почувствовал, как и его настроение стало лучше, и он укутал старика, чтобы тот не простудился.

К середине зимы ударили сильные морозы, которые лишь изредка сменялись внезапной утренней метелью. Приходилось одеваться и расчищать тропинки.

Прихватив горячую тарелку полотенцем, мальчик пошёл к деду, чтобы его покормить. Он тихо приоткрыл дверь, и тарелка со звоном упала. Дед лежал на постели, одна его рука свисала вниз, вторая — на груди. Свежий ветер продолжал врываться через форточку в комнату и, будто совершив последний круг, унёс с собой уставшую душу старика.

Его будто сковало, он не мог подойти к телу деда. Страх связал по рукам и ногам. Он никогда не видел мёртвых и теперь в оцепенении глядел на его лицо с приоткрытым ртом; на глаза, что смотрели куда-то сквозь потолок — может, туда, где обитала теперь его душа. Он понял, что его самого родного человека больше нет. Недавно он думал о смерти, пытался понять, как она приходит и что бывает потом. И теперь это витало прямо здесь, в воздухе, — самая настоящая, проклятая смерть. Оцепенение спало, когда зазвонил телефон. Мальчик вздрогнул и снял трубку. Это была тётя Надя, которая звонила каждое утро.

— Лёша, привет, у вас там всё нормально? — спросила она.

— Дедушка умер — дрожащим голосом произнёс он и снова заплакал.

— Так, Лёшенька, не волнуйся только, уже едем. Посиди на кухне, подожди нас

Он положил трубку и, стараясь не смотреть на деда, ушёл на кухню. Там он сел за стол и уставился в окно. Вся красота дня внезапно иссякла, растворилась окончательно, как и целая человеческая жизнь. Страх охватил мальчика. Что бы он ни делал, какие бы невзгоды ни встречались на его пути, всегда чувствовал рядом поддержку любимого деда. Будто на каком-то ином, неосознанном уровне он получал силы и наставления. Прежде чем что-то сделать, думал о том, а что бы сказал дед об этом поступке. А теперь, когда его не стало, Лёха словно потерял часть себя, остался совершенно один, а все вокруг показались ещё больше чужими, посторонними людьми, которые лишь привычно звали его по имени.

Отеческая забота была лишь у деда; даже когда он был бессилен и уже практически не осознавал себя, уловив взгляд старика, мальчик чувствовал энергию для того, чтобы жить дальше, становиться сильнее.

Скоро началось столпотворение. Приехала скорая, участковый. Все что-то спрашивали, успокаивали. Но Лёха был словно не здесь. Митька, уже поддатый с утра, суетился, создавая видимость уважения к умершему.

Деревенские собрались возле дома. Они сочувствовали Лёшке, который как зачарованный сидел в комнате рядом с телом деда и смотрел на него. «Почему у мёртвых такое спокойное лицо? Может, действительно есть душа, которая обрела покой и, оставляя тело умиротворённым, даёт знак живущим: всё хорошо, не переживайте, там, в ином мире, меня встретили по-доброму».

Потом деда забрали, а Лёшку отправили к Почечуевым. Он к ним совсем не хотел, но в такой момент было не до споров. Когда на следующий день он пришёл домой, тело Михаила Петровича уже лежало в гробу, что стоял в центре зала. Он был одет в костюм, руки лежали на груди.

Послышались разговоры в коридоре. В дом вошли несколько старух в повязанных платках и телогрейках; едва завидев деда, они тут же запричитали на все голоса. Лёхе стало не по себе, он встал и вышел из комнаты.

Не зная, куда себя деть, мальчик скрылся от глаз на заднем дворе, где никого не было. Хотелось уюта и тепла, но теперь его не было нигде. Ощущение одиночества отзывалось тревогой в его уме. Он будто потерял ориентир в глухом лесу, и выхода из него не было. Больше не будет солнечного утра в тёплом дедовском доме, приятной деловой суеты во дворе и омшанике. Никто его не пожурит за безделье или проказы. Ведь даже всё то время, что дед лежал, мальчик свыкся с мыслью о том, что старик уже никогда не будет здоровым, но ведь главное, что он рядом. Воспоминания о нём переносили мальчика в тот счастливый период, когда дед был здоров и они вместе занимались домашними делами, ели простую, но вкусную стряпню, и это была их семья, их драгоценный слиток добра, любви и уважения.

Теперь он чувствовал каждой клеткой своего существа, что он вновь остался один. Тогда, в день своего рождения, его родители умерли, и теперь единственный человек, кому он был нужен, покинул мир. Он запросто может оказаться в семье Судиных, интернате, либо в полном подчинении непутёвого дяди. От самого Лёхи мало что зависело, он даже не представлял, что будет дальше. Участь оказаться в казённом доме, погрузиться в атмосферу жестокости и выживания казалась ему чем-то вроде смерти. А ведь совсем недавно он обрёл друга, настоящего — Настю. Она подарила ему новые чувства, которые он никогда не испытывал. Она стала ему так близка, что мысли о ней определяли настроение всего дня. Ему хотелось, чтобы они непременно были вместе, несмотря ни на какие препятствия. Его мысли прервал оклик тёти.

К вечеру Лёхе предложили снова отправиться ночевать к Почечуевым. Он отказался и решил остаться дома, хотя здесь было очень холодно и печь протапливали совсем чуть-чуть, чтобы не разморозило отопление. Комнату, где в гробу лежал дед, закрыли. Там с его телом остались три пожилые женщины в чёрных платках, которые пришли оплакивать покойного. Какое-то время была тишина, а потом старухи начали голосить и причитать. По коже пробежали мурашки, Лёшке стало не по себе. На кухне две его тёти, Надя и Аня, готовили еду к завтрашнему дню и обсуждали какие-то бытовые вещи. Его комната была прямо напротив зала, где сидели бабки и отпевали. А в комнату деда он не мог даже войти.

Выйдя на улицу, мальчик прошёл на летнюю кухню и там плюхнулся на старый диван, на котором дед любил отдохнуть после дел и накрылся телогрейками. Несмотря на холод, незаметно для себя он уснул. А ведь думал, что так и пролежит до утра, уставившись в окно, через которое проникал слабый свет уличного фонаря.

Среди ночи он вскочил как ошпаренный. Липкий, мерзкий пот успел пропитать одежду, во рту пересохло, мороз тут же сделал своё дело и мальчик совсем замёрз. Лёшка только сейчас понял, что ему снился неприятный, тревожный сон. Он не был кошмарным в прямом смысле — просто всё, что бы мальчик ни делал, получалось плохо. А люди вокруг молчали и с осуждением смотрели на него. Он всё время ходил по каким-то местам, которых никогда не видел, но, возможно, читал о них. Там он всё время что-то случайно ломал, и страх своей никчёмности сопровождал. Чувство вины окутывало тот нереальный мир сумерками или тьмой.

Дома не спали. На улице стояли двое мужчин, они курили и что-то тихо обсуждали. Дыхание успокоилось, он снова лёг, но больше уснуть не смог. Сквозь плотную утреннюю наволочь пасмурного зимнего неба пробивались солнечные лучи, они пробегали по крышам и макушкам деревьев и вновь исчезали.

Лёшка вошёл в дом и в коридоре столкнулся со старухами-плакальщицами. Их провожала тётя Надя и о чём-то с ними оживлённо беседовала. Полушёпотом она сказала Алёшке, чтобы тот зашёл на кухню и поел. Он утвердительно кивнул.

— А ты где был всё это время? — вдруг спросила она.

— Да там — отмахнулся он.

Одним глазком Лёха посмотрел на деда. Это был уже не он. Щёки впали, нос уже не казался таким массивным, а от сильных рук остались лишь ослабевшие костяшки.

Только сейчас до Лёхи дошло, что дед так выглядел давно, просто раньше в нём ещё была жизнь. И даже болезнь не в силах изменить образ сильного, мужественного человека, но смерть смогла

До полудня мальчик занимался разными подсобными делами. Вместе с Почечуевым съездили в лес и там нарубили еловых ветвей, которыми устилали дорогу вслед за гробом. Потом приехали Маша с отцом Сергеем Судиным. Впервые Лёшка почувствовал, как сильно они отдалились с двоюродной сестрой. Разговор не складывался, а то и обрывался, потом они сидели и молчали, глядя в пол. Она становилась статной и красивой девушкой, в глазах которой и близко не осталось прежней наивности и какой-то детской радости, которая раньше всегда была ей к лицу. Особенно когда он в очередной раз старался удивить её какой-то находкой или открытием, потащить в очередную прогулку по своим любимым местам. Будто и не было общего детства у них. Лёшка даже накрутил себе, что Машка задирает нос и как будто бы сторонится его. Так далеки они стали, взрослея.

Лёха всё своё время проводил за домашними делами либо бродил по окрестности, изучая местную природу, историю и всё больше проникаясь мыслью о том, насколько плотно его жизнь уже сейчас вплетается в это пространство. Его буквально разрывало надвое. С одной стороны, он, как и другие подростки, мечтал уехать отсюда в город и жить там, ощущая всю прелесть городских удобств, никогда не вспоминать деревенское прошлое. Видеть горизонт счастливого будущего, а в разговорах обходить стороной своё деревенское происхождение. Именно так, как об этом мечтают его сверстники. Но ему было важно видеть другой горизонт. Тот самый, что виден из его окна: бесконечный простор, разбавленный редколесьем, овраги, окаймлённые посадками сосен и берёз, а не серые многоэтажки напротив. В этот момент он подумал о том, как хорошо, что есть Настя, которая с ним на одной волне

«Выносят!» — послышалось из толпы людей, собравшихся возле изгороди проводить в последний путь Михаила Петровича Добрикова.

Четверо мужиков вынесли гроб на улицу и поставили на табуретки. Покойному нужно было попрощаться с домом. Люди подходили по одному: кто-то молчал, замерев над телом покойника, кто-то шептал, кто-то, пустив слезу, качал головой и отходил в сторонку.

В этот момент сердце мальчика начало биться всё быстрее и быстрее, ему хотелось разрыдаться, закричать и никуда не отпускать деда, он хотел проснуться и увидеть, как он сосредоточенно растапливает печь. В доме пахнет свежими, принесёнными с улицы дровами и горелой газетой, а он, маленький, в больших дедовских тапках, садится рядом и, прижавшись к мягкой дедовской рубахе с подвёрнутыми рукавами, от которой всегда пахло пчелиным воском, смотрит, как азартное пламя схватывает щепу за щепой, разогревая остывшие в уличной поленнице берёзовые поленья.

Но теперь оставалось лишь идти по хрустящему снегу вслед за гробом. Вместе с сестрой Машей нёс небольшой венок, на котором каллиграфическим почерком было написано «От любимых внуков».

Похоронная процессия остановилась в центре деревни напротив магазина, на пороге которого стояла и курила продавщица, наблюдая за толпой. Со всех краёв потянулись люди. В основном это были пожилые бережковцы, когда-то работавшие и дружившие с дедом. Женщины, укутанные в платки, молча наблюдали за происходящим. В их глазах будто оживали страх и тревога, когда в деревне умирал очередной старик. Каждые похороны они как будто примеряли к себе, рисовали в голове картину: а кто придёт их проводить? А будет ли соседка, с которой они ведут войну который год и обе не помнят о том, из-за чего же она началась.

Похороны собирали народ. Мало осталось поводов встретиться всем вместе. Сельские сходы, которые собирал меланхоличный глава, ничего не решали, а лишь давали выход энергии самым оголтелым бабам и мужикам — драть глотки и обматерить друг друга, а потом ни с чем разойтись. А он приходил в свой пыльный кабинет и набирал на печатной машинке «Сельский сход РЕШИЛ» и писал то, что считал нужным.

Так и остались теперь похороны поводом собраться, погрустить об ушедшем человеке. Да и они всё больше стали напоминать утилизацию. Отработал — вышел вон. Люди подходили к гробу, что-то шептали, плакали и уходили. Митька, сидевший на кузове грузовика Почечуева, жестами показывал, что надо двигаться дальше, будто бы ему было куда спешить. Но, возможно, и было — поминальный стол оставшиеся дома женщины уже накрывали.

Вскоре процессия вышла за деревню и оказалась перед мостом через Дремучую. Здесь мужики, пыхтя, загрузили гроб на кузов, где его принял Митька и ещё какой-то мужик. По бортам расставили венки. Людей осталось мало, кто-то сел в машины. Лёха забрался к Митьке на кузов почечуевского головастика, отказавшись ехать в машине дяди Серёжи, куда звала его Маша.

— Ну что, всё?! — послышался хриплый голос Почечуева из кабины. Митька дважды стукнул по крыше, это означало, что можно ехать. Двигатель заурчал, и автомобиль тронулся, за ним остальные.

Мост был старый и проложен в месте реки, где она сужалась. Глядя на него, можно было определить, сколько раз его ремонтировали. Его история начиналась давно. Поговаривали, что основание сделали из надгробий разорённого кладбища, на котором хоронили местных помещиков и священников. Сколько ребята ни лазили и ни искали имён усопших, ничего не находили. Может, вода обезличила могильные плиты, чтобы избавить память от унижения, а может, и вовсе вся эта история была не более чем выдумкой местных старожилов.

Головастик, поскрипывая, тронулся, переваливаясь по мостовым ухабам. В тёмной ледяной воде Дремучей отражалось каменное лицо Митьки. Оно выглядело серым, с чёрными впадинами глаз. Яркие цветы венков блекли в отражении воды. Холодный ветер растрепал седые волосы покойника. Голова старика раскачивалась, а на потемневшем лице читалось всё то же равнодушие к происходящему.

На кладбище было пусто. Лёшка спрыгнул с кузова и пошёл между крестами и надгробьями, всматриваясь в лица людей на фотографиях. Старушки в платках, мужики со старомодными причёсками. Среди могил давно умерших немало было и молодых. Алкоголь, автокатастрофы, очередная война

Двадцатый век на берегу Дремучей окончательно завершился и будто подвёл свой итог. Среди захиревших деревень всё реже болтались пьяные мужики. Вслед за страшным столетием они вереницей устремились на кладбище. Может, и не думая о глобальных катаклизмах, умирали тихо, безвременно и молча, будто стесняясь своей смерти. Оставив своих баб в безнадёжном одиночестве, предательски укрывшись неуютным земляным одеялом.

Будто наспех менялось поколение людей. Расшатали народный нерв бесконечные государственные страсти, и ну помирать друг за другом. То война, то голытьба, то водка. Крутило русскую жизнь в шпагат, выжимая пот и кровь, ломая суставы. Заново не начать, ничего не осталось Упивается земля этими людьми. И как всегда, скорбно тащили дешёвые фанерные и бесплатные цинковые гробы с прахом сельчан сквозь зловещее время.

Где-то виднелись безымянные холмы, по которым были проложены тропинки. Кто лежал под этими тропинками, кем был, как звали? Теперь это было неважно — безымянные кости, коими рано или поздно станут все.

У раскопанной могилы, опираясь на лопаты, стояли трое копарей; чуть поодаль лежала пустая полуторалитровая бутылка и стаканчики. Гроб снова поставили на захваченные с собой табуретки. Люди начали по очереди подходить прощаться, целуя покойника в лоб, на котором была повязана ленточка. Внук подошёл одним из первых и на какое-то время замер над лицом старика; ему вдруг подумалось о том, что это вовсе не его дед, а какой-то другой человек, посторонний. Куда-то исчезли глубокие морщины вдоль щёк, розовый оттенок кожи исчез, а волосы были зачёсаны так, как дед никогда не делал. Мальчик даже отшатнулся, так и не поцеловав покойника. Все взглянули на Лёху, но промолчали. Дальше подходили другие люди, что-то говорили, целовали и возвращались на своё место. Лёха стоял как истукан, как будто только сейчас он вдруг понял, что самого близкого человека уже нет пару дней. Тогда утром, когда старик сидел и, сияя радостью, смотрел в окно, был последний момент, когда он его видел. Теперь перед ним лежало лишь тело, которое отдалённо напоминало самого дорогого человека, — оно было лишено эмоций, сознания, души. Оно не могло любить, поучать, помогать, радоваться

Внезапно мальчик понял простую вещь: именно эти моменты — у печки, возня с пчёлами, беседы вечерами на лавочке, радостный старик, смотрящий в окно, невзирая на болезнь, — это и было счастье, которое существует лишь здесь и сейчас, когда тепло, уютно и радостно.

Двигая валенками, испачканными глиной, один из копарей взял молоток и начал забивать крышку гроба. В толпе слышалось сопение и тихий плач, было непонятно, кто именно переживал так сильно.

На полотенцах гроб опустили в могилу, следом полетела мёрзлая земля и монеты, после чего гроб медленно исчезал под завалами земли и глины. Так закончилась история деда, которого все любили.

Лёха развернулся и что есть сил побежал по полю, утопая в снегу. Он бежал и рыдал, задыхаясь на ходу.

— Остановите его, куда он?! — доносилось до него откуда-то сзади.

— Оставьте его, — тихо произнесла Надя заплаканным голосом, взглянув на мужчин, собравшихся было в погоню. — Ему надо побыть одному.

Скрывшись из виду, он бухнулся в сугроб и, рыдая в голос, загребал руками снег, не чувствуя его холода. Вспорхнули птицы с деревьев, и теперь лишь его плач отзывался в обнажённой осиновой роще. Всё, что он держал в душе последние дни, а может, и годы, болью вырвалось наружу, и он не мог её унять. Ведь так не должно быть! Почему со мной это происходит! Почему у меня всех отбирают! — терзали мысли юношу. Он перевернулся на спину и мокрой рукой вытер слёзы. Из-за туч вышло солнце и пригрело опушку, на которой он лежал.

Глава 15. Прощание

У дома собирались люди. Это были дальние родственники, друзья деда, соседи, а то и просто случайные люди, желавшие бесплатной выпивки. Никого не прогоняли — примета плохая. Возле самого входа три старухи что-то оживлённо обсуждали. Одна из них стояла с лыжной палкой вместо костыля, в мудрёно подвязанном платке, который был так огромен, что для того, чтобы повернуться в сторону, ей приходилось поворачиваться всем телом.

В зале, где ещё недавно стоял гроб, теперь стояли сдвинутые столы разной высоты. С одной его стороны был диван, а с другой — водружённая на стулья толстая доска. Тётя Надя и жена Почечуева Анна накрывали на стол, за которым уже сидел Митька, притащивший с собой мужиков-копарей. Он без конца нудел, выпрашивая у сестры выпить «по чуточку». Но Надежда была непреклонна.

Лёха сидел в кресле в углу и, насупив брови, молчал. Ему не нравилось всё происходящее. Желание взять и уйти было огромным, но что-то его удерживало. Будто почувствовав его настроение, к нему подошла Надя и, нежно положив руку на голову, произнесла: