На берегу реки Дремучей

Когда он пришёл домой, то увидел печальную картину. Там, где была пасека, торчали лишь железные колья, на которых стояли ульи. Опустевший луг с чернеющими квадратами, сливы и вишни, что росли на пасеке, теперь казались нелепыми и кривыми, будто человек, долгое время скрывавший телесное уродство, вдруг оказался обнажённым. Летняя кухня была по-прежнему закрыта, но становилось понятно, что это временно. Никому звонить Лёха не стал. Когда он подошёл к дому, возле него стояла машина тёти Нади.

Войдя внутрь, мальчик увидел, что она сидела на краю постели и в своих ухоженных руках держала худую и сухую дедовскую кисть и что-то ему объясняла. Напротив сидел Митька и кивал головой. Едва он вошёл, она умолкла.

— Аа-а, вот и Лёша! Здравствуй! — с какой-то деланной радостью сказала она. — Ты как раз вовремя, нам нужно поговорить. Иди, поешь, я там принесла пиццу, её Маша сама готовила.

Она нежно положила руку на спину племянника, как бы выпроваживая его на кухню. Лёха увернулся и ответил, что не хочет.

— Ну, пойду покурю, — хлопнул себя по ляжкам Митька и попытался встать, но Надя его осекла: — Нет, сиди здесь. Если Алёша не хочет есть, то поговорим сейчас

Лицо её стало напряжённым, и она отпустила руку старика, который лежал и непонимающе смотрел на родных. Митька юлил и, казалось, будь он птицей — вылетел бы в форточку вон.

— Лёш, — начала Надя и попыталась пригласить его ближе к себе, как бы намекая, что разговор будет непростой, — я не буду ходить вокруг да около, скажу прямо — в последнее время твоё поведение стало только хуже, с дядей Димой огрызаешься, со мной тоже разговаривать не хочешь. Но мы всё понимаем, что тебе тут одиноко, друзей у тебя нет — У меня есть друг, её Настя зовут! — перебил тётю Лёха. — И мы с ней пойдём на рыбалку! — Во, друг Настя, она рыбак что ли? — ляпнул Митюха. — Да, и что, девочка не может ходить на рыбалку? — вспылил Лёха. — Девка тоже с чудиной? — язвительно уточнил Митька. — Ну хорошо. Нашёл себе друга, — спокойно парировала она и продолжила, — но с учёбой что будем делать? В общем, мы подумали и решили, что тебе нужно больше общаться со сверстниками, а поэтому поедем в город и поживёшь у нас!

Лёха оцепенел от такой новости, он даже не мог ничего сказать. Ноги подкосились, а в груди похолодело.

— Мы с Раисой Павловной занимаемся! Вы мой дневник давно не видели, у меня по алгебре четвёрки уже. Я никуда не поеду и могу жить здесь! — выкрикнул Лёшка и заметно разнервничался.

Тут же расшумелся и старик, указывая на внука:

— Я могу учиться тут! — Ни чёрта ты не можешь! — как всегда неуместно ляпнул Митька и поймал укорительный взгляд сестры. — Идите вы... в детдом вы меня хотите отправить!!! — прокричал он и убежал прочь. — Вот говнюк! — злобно сказал дядя. — Перебесится, — равнодушным тоном сказала тётя, укладывая возбуждённого этой сценой деда, — а ты, — обратилась она к брату, — следи за ним и звони мне, если будет что не так.

Что было сил, Лёха бежал по дороге. Он рыдал и задыхался, но продолжал бежать, пока силы его не покинули, и он не грохнулся в придорожной дубраве, где продолжил плакать. Он не ожидал, что всё так сложится. На его глазах мир рушился. Последней надеждой была тётя, но и она всё больше настаивала на том, чтобы увезти его отсюда.

Второй раз за день он оказался в старом саду. На ужин пожевал яблок. Спать лёг в старом шалаше, который строили ещё с Машей в детстве. Он порядком обветшал, но всё-таки по-прежнему неплохо служил укрытием. Однако холод начал скоро пробираться под одежду. Ночь в заброшенном, лохматом саду была очень тёмной, отчего стало не по себе. Всюду слышались шорохи, через дыры в полиэтилене, которым был укрыт шалаш сверху, он видел мерцающие звёзды. Это немного успокаивало, но едва взгляд упирался в густую, вязкую тьму, сквозь которую просматривались сгорбленные силуэты старых яблонь со вскинутыми к небу толстыми ветвями, страх возвращался.

От холода Лёшка сжался так, что колени доставали до подбородка, сверху он укрылся валявшейся здесь старой курткой. Стало немного теплей и даже уютней, но тревога вновь подступала и страшно было даже пошевелиться. Шорохи не прекращались, совсем рядом свою жуткую песню запела неясыть. Раньше он слышал её лишь вдалеке, когда ночью, выключив свет, пил чай у открытого окна, глядя на небесную звёздную россыпь...

Так и заснул, погрузившись в воспоминания того прекрасного времени. Как бы он был рад теперь, чтобы, как и в то время, пришёл дедушка и недовольно бурча, отправил его спать, закрыв окно. С намокшими от слёз глазами Лёшка уснул.

Он проснулся от ощущения, что кто-то трогает его за кончик носа. Открыв глаза, мальчик увидел перед собой морду. Он не сразу понял, кто перед ним, но, оправившись ото сна, разглядел, что это лиса.

Лёшка так отскочил к стене шалаша, что вся конструкция угрожающе закачалась. Он хотел было заорать, но будто проглотив крик, Лёшка замер и уставился на животное. Лиса тоже отскочила назад к выходу, но потом села и тоже уставилась на человека.

Теперь он смог немного её рассмотреть. Рыжий мех казался грязным, то ли из-за темноты, то ли она и вправду была сильно измотана. В деревне всё время пугали тем, что если лиса не боится человека и выглядит так себе, то скорее всего она бешеная.

Наконец они успокоились и теперь изучающе смотрели друг на друга.

— Ну, что глядишь, рыжая? — сказал Лёха вполголоса, — видела меня небось сто раз, я тут всё время хожу, вот и не боишься.

Лиса немного повернула голову, будто пытаясь понять, что ей говорит мальчишка.

— Вот, как и ты в саду ночую. Меня ищут наверное... — вздохнул он, — но здесь не найдут, хоть и рядом.

Ещё какое-то время они смотрели друг на друга. Лёху снова начало клонить в сон. Он начал укладываться, под весом тела хрустнула ветка, лиса дёрнулась и вмиг исчезла.

Веки потяжелели, и сон начал охватывать ум. Сквозь дрёму Лёшка услышал, что в шалаш снова кто-то пробирается. Теперь он знал, что это его новая гостья. Аккуратно ступая, лиса, шелестя сухой листвой, улеглась у входа.

Ещё недавно мальчик испытывал страх из-за неожиданной встречи, но теперь появилось ощущение покоя, что он не один. Едва заметная улыбка пробежала по его губам, на секунду остановившись в уголке рта. Теперь он уснул по-настоящему крепко.

Глава 12. Рыбалка

Утренний холод проник под старую куртку, и беглец проснулся. Затекла нога, которую всю ночь подпирала какая-то палка. Обильная роса скатывалась по листве и падала на землю в шалаше. Поёжившись, он вышел наружу. Воздух ещё не прогрелся, но на открытой полянке было теплее. Скоро и голод напомнил о себе.

Убирая руками яблоневые сучья, норовившие поцарапать лицо, Лёха вышел на край сада, откуда открывался вид на бесконечную пашню.

И тут Лёха вспомнил, что обещал подруге пойти с утра в воскресенье на рыбалку, да ещё и червей накопать. Сонливость и холод отошли на второй план. Не сдержать слово, данное новому другу, нельзя. Он выбежал на тропинку, что вела к деревне. Сколько времени было непонятно. А вдруг уже опоздал? Но всё-таки нужно выполнить обещание. У крайнего дома, крыша которого торчала из зарослей ирги, возвышалась большая куча перегнившего навоза. Он подошёл к ней, прихватив по дороге стоявшую у забора лопату. Здесь же подобрал валявшуюся консервную банку. Лишь два раза воткнув лопату и перевернув кусок жирного перегноя, он надёргал из него пару десятков красноватых червей. В банке они тут же сплелись в один кишащий комок.

— Ты что там делаешь? — вдруг услышал он голос позади.

«Вот попал...» — подумал Лёха и обернулся.

У забора, в кепке, натянутой до бровей, стоял дядя Толя. Местный, ничем непримечательный мужичок. Слегка прихрамывающий, грузный. Дед иногда обращался к нему за помощью, мужик был мастером на все руки.

— Дядь Толь, я это... на рыбалку... червей вот копаю... — сбивчиво оправдался мальчик, боясь, что тот знает о его бегстве из дома. Ведь, наверное, уже вся деревня в курсе! — А-а, ну добре, копай! — развеял опасения Лёхи своим ответом мужик. — Только не разбрасывай перегной по всему двору. — Не буду, обратно всё соберу! — выдохнул он.

На всякий случай закинув весь перегной обратно, мальчик пошёл прочь, прихватив с собой рогатого навозного жука: тот сидел в ладошке и приятно её щекотал.

Он свернул с подвесного моста через Дремучую и пошёл к дому Насти. Калитка скрипнула, и Лёха вошёл во двор. В голове крутились назойливые переживания о том, что она уже давно удит рыбу, не дождавшись его. Робко постучав в дверь, он через несколько секунд увидел на пороге маму. Было видно, что она только проснулась.

— Здравствуй, Лёша! — не скрывая удивления, ответила Анна Дмитриевна на его приветствие. — Почему так рано? — А мы на рыбалку собирались... — Сейчас я её разбужу, дрыхнет ещё, — улыбнулась женщина, исчезнув за дверью.

В этот момент Лёхе даже стало легче. Получилось так, что вместо опоздания он оказался более ответственным. Скоро на пороге появилась Настя:

— Чего так рано? — повторила она вопрос мамы. — Нормально, почему рано? На рыбалку пораньше нужно идти, — сказал мальчик, скрестив руки на груди. — Блин, ещё ведь семи нет. Зайди в дом. Чаю попьём и выходим.

В другой ситуации Алёшка, может быть, и отказался бы от предложения, но под ложечкой сосало и хотелось чего-нибудь съесть. А уж Анна Дмитриевна точно что-нибудь приготовит.

В доме было уютно. Каждая вещь находилась на своём месте. Девочка проводила друга на кухню, а сама исчезла в своей комнате. Анна Дмитриевна готовила яичницу.

— Вам бы по-человечески поесть, а не яичницу на скорую руку... — Нет, мам, на самый клёв опоздаем, — донёсся из комнаты голос дочери.

На плите закипал чайник, из открытой форточки доносились голоса горланящих петухов. Как же соскучился Лёха по домашнему уюту. Скоро пришла Настя, и они дружно начали уплетать яичницу с сардельками и салатом. Глядя на детей, Анна заметила, что Алёша очень голоден. Когда они уже собирались, прихлёбывая чай, она спросила:

— Лёш, у тебя всё хорошо? — Да, тёть Ань! — ответил мальчик и улыбнулся.

Анна была опытным преподавателем и матерью и сразу поняла, что у ребёнка какие-то проблемы и он что-то скрывает. Тем более врать получалось у Алёшки очень плохо. Не научили. Однако не стала докучать вопросами — может, было к лучшему, если они пойдут на природу.

Денёк выдался тихий, водная гладь отражала оранжевый восход солнца, его свет рассыпался по ещё зелёным листьям, бодрые птицы вовсю будили сонную округу. Из туманной пелены доносился плеск воды. Бобры, заслышав шелест травы под ногами детей, заныривали поглубже и уплывали в тихую заводь. Ребята сели у поросшего лозой берега. Подруга сказала, что это самое рыбное место. Едва удочки оказались в воде, как началась поклёвка, мелкие карасики то и дело беспокоили поплавок. Друзья снимали рыбу с крючков и кидали назад в реку.

Иногда попадались и крупные рыбины, которые отправляли в ведро с водой. Солнце взбиралось всё выше по макушкам старого лесочка на пригорке. Ползающий по водной глади туман растворялся всё быстрее. В камышах покрякивали дикие утки, привыкшие к рыбакам, и поэтому спокойно плавали неподалёку. Настя полезла в рюкзак и достала термос с чаем. Свежий речной воздух, проникнутый утренней прохладой, делал чай по-особенному вкусным.

Солнце пригревало. Они разлеглись на травке и смотрели в проявляющуюся на небе синеву. Лёшка случайно положил свою руку на плечо Насти, и по спине пробежала дрожь, и дыхание немного спёрло. Он одёрнулся, Настя хихикнула.

— Извини... — сказал Лёшка. — Извиняю, — ответила она. — А меня, наверное, в интернат отправят в конце лета... — внезапно став серьёзным, сказал Лёха, озвучив свои домыслы. Хотя даже не планировал это делать.

Настя приподнялась на локтях и удивлённо переспросила:

— Да ладно! За что? — ахнула она, будто его собирались упечь в тюрьму. — Дед болеет и уже вряд ли встанет, — грустно сказал мальчик, — у тёть Нади своих забот хватает, а тут я ещё... — Я маме скажу, может, она что-то придумает! — Не надо, не говори! Я тебе по секрету сказал. Не хочу, чтобы кто-то ещё знал. — Всё равно же узнают люди, если тебя в детдом отправят... — Я же сказал, никому не говори! — выкрикнул Алёшка. — Ладно, ладно... не злись, — отмахнулась девчонка. — Я знаю, что ты справишься! — Откуда тебе знать? — едко спросил Лёха, и почувствовал, что говорит языком того самого внутреннего голоса. — Когда год назад папы не стало, мама очень плохо себя чувствовала. Она целыми днями лежала и молчала. Я не знала, что делать. У нас ведь поблизости и родственников нет. Мамина сестра с моим братом живут на другом конце страны, видимся редко. Да мы ещё вместе с папой переезжали с места на место, поэтому и друзей не успели найти. Я первые дни всё время плакала, но мама как будто меня не замечала. Было очень страшно, думала, что мама никогда не станет прежней. Она, конечно, такой и не стала. Сильно изменилась, но всё-таки пришла в себя. После того как я каждый день садилась возле неё и что-нибудь рассказывала. Поначалу казалось, что она даже не слышит моих слов. Но как-то попросила принести что-нибудь поесть. Я так рада была, ведь она исхудала тогда сильно. А потом просила меня ей что-нибудь рассказывать или книжку почитать. Так мы с ней и справились с её депрессией или чем-то таким.

Лёха не ожидал такой откровенности и не знал, что сказать на это. Но скоро понял, ничего говорить и не нужно.

Всё оставшееся время друзья молчали. Лишь иногда обменивались короткими фразами. К полудню даже мелкий карась наотрез отказался клевать. Внезапно зашли тучи. Друзья решили возвращаться. Из трёх деревень, которые ещё лет десять назад были неподалёку, остался лишь один дом, что причудливым прыщом торчал на макушке холма среди усыхающих тополей. В нём жила одинокая старуха, которую звали Ганя-козлятница. Многие годы она держала целое стадо коз, и неприятный запах этих животных всюду её сопровождал. Ребята быстро собрались и направились к ней, чтобы переждать надвигающееся ненастье.

Баба Ганя в длинной чёрной юбке, старой безрукавке и повязанным, как бандана, платком суетилась возле сараев. Завидев незнакомцев, загоготали гуси, а вслед за ними раскудахтались куры, уставившись на ребят.

— Здрасьте, баб Гань! — сказали они в один голос. — А у вас можно тут дождь переждать? — Здорово! — ответила старуха. — Можно, можно... Вон в дом пройдите, я сейчас корма птице насыплю и подойду.

Дети вошли внутрь. Её дом был очень тесным и состоял из одной комнаты, разделённой русской печкой. На маленьких окнах висели занавески, по которым ползали мухи. Встревоженные коты, спавшие на кухонном столе, приподняли головы. В углу заурчал облезлый холодильник, на котором красовался шильдик «Полюс». В другой стороне двухконфорочная газовая плита была заставлена всякой утварью — бабка по обыкновению готовила в печи, отчего в доме было очень жарко.

Здесь же теснились большой сундук, мешки с зерном и комбикормом, на гвоздях висели старые дырявые телогрейки, а скрипучий пол с чернеющими щелями между досок укрывал изрядно потёртый домотканый половик. В воздухе висел тяжёлый запах козьего катуха. Настя поёжилась.

— Не волнуйся! — приободрил он её и улыбнулся. — Я, когда далеко хожу, то всегда к ней в гости стараюсь зайти. Она странная, одинокая, да и лет ей много. — А детей у неё нет, что ли? — спросила любопытная Настя.

Лёха прислонил палец к губам и полушёпотом сказал:

— Умерли у неё все. И муж, и сын. Оба водку пили. Она бабуля хорошая, но лучше её еду не есть... — Что, она колдует? — таинственно спросила Настя. — Да нет, просто она экономит всё и еда у неё подолгу лежит. Я однажды к ней зашёл, она яиц дала поесть. Я одно разбил, а оттуда зародыш выплыл! — Фу-у-у! — брезгливо поморщившись, сказала девочка. — Что там шепчетесь!? — В дверном проёме показалась хозяйка. — Да мы так... Думаем, будет дождь или нет? — ответил Алёшка и глянул в окно. — Сейчас я вам поесть справлю, — сказала старушка и засуетилась.

Скоро она достала пожелтевшее сало и яйца.

— Ой, нет, спасибо! Мы пойдём, туча вроде уходит. Мы можем вас рыбкой угостить! — Не нужна. У меня в пруду ковши стоят! — сказала старушка и убрала продукты в тумбочку.

Поблагодарив её за приют, дети пошли домой. В небольшом ведре плескались карасики, настроение было прекрасным.

Порядком уставшие, они шли обратно, держась за руки, и молчали. Словно так и задумали — идти молча, лишь изредка перекидываясь взглядами и парой слов, которые на фоне тишины казались излишними. За последние месяцы это был самый лучший день у Алёшки. Он проводил подругу до дома и пошёл в свою деревню.

На полупути мальчик остановился, посмотрел на Дремучую и по её берегу двинулся в сторону кладбища. Спутанные ветви сухих деревьев преграждали вход в тьму диких кустарников и девичьего винограда, настырно обвивающего кособокие кресты и поржавевшие железные надгробья. Благо, что родители были похоронены на краю и заходить в этот жуткий кладбищенский лес было не нужно.

Он подошёл к ограде. Могила сильно заросла. Скинув куртку, Лёха начал дёргать долговязую траву. Случайно схватил чертополох, и тот вонзил свою колючку в кожу. Больно. Зубами мальчишка выдернул крохотную, но болезненную иглу, и на её месте появилась кровавая точка.

«М-И-Р-О-Н-И-Н-Ы» — провёл он рукой по фамилии, и едва заметный кровавый след перечеркнул её. Высосав кровь из ранки, он всё же избавился от сорняка. Теперь могила его родителей преобразилась. Посреди этого глухого забытья появился островок любви и памяти. Неподалёку, в траншее, которой было обнесено кладбище, валялась выброшенная кем-то подгнившая скамейка. Он выдернул её из цепких ветвей тёрна и затащил в оградку, прислонив к ней лавку. Присев, он зажимал в руке пуговицу от отцовской армейской гимнастёрки, которую они с Машей нашли в разрушенном доме. Теперь он погружался в выдуманные воспоминания о родителях. Лёшка старался цепляться за них, чтобы отойти дальше от реальности, в которую угодил и где оказался никому не нужным...

На какое-то время он задремал, даже не поняв, как это произошло. Он вдруг оказался на берегу Дремучей. Прозрачная вода звонко шумела. Рядом с ним стояла мама в том же красивом платье. У неё в руках были цветы, которые подарил отец, стоявший рядом с немного взлохмаченными, как и у Лёхи, волосами. В этот раз мама была чем-то расстроена и с укоризной смотрела на своего сына. Мама не произнесла ни слова, но Алёше стало понятно, что она недовольна его бегством из дома. Он проснулся и обнаружил себя лежащим на траве у могилы. Ужас пронзил до пяток. Он вскочил и, испуганно озираясь, пошёл в сторону дома.

Глава 13. Куртка

После побега из дома, как ни странно, Лёшку оставили в покое. На него не повышали голос, не пытались увезти в город. Возможно, на это повлияла Раиса Павловна. Он вошёл в ритм учёбы, и вместе с ней каждый вечер они работали со школьной программой. Митька появлялся редко, вёл себя тихо, так как побаивался пожилой учительницы, он тоже был её учеником, как и Надя. С друзьями Лёха не виделся, лишь иногда вспоминал, как все вместе они встречали солнце. Может, для них такие события не играют особой роли в жизни... Иногда они виделись с Настей, но подолгу не разговаривали: просто шли рядом, изредка поглядывая друг на друга и улыбаясь.

Зима оказалась тяжёлой. Хорошо, что успели заготовить дров, думал мальчик, глядя на поленницу. Как и дед раньше, теперь он вставал в пять утра, чтобы растопить остывшую за ночь печку. Ледяной морозный воздух быстро проникал под старую телогрейку, которая как на вешалке болталась на тощих Лёхиных плечах. От холодного замка немели пальцы. Он поворачивал ключ и сильно дёргал подмёрзшую за ночь дверь сарая. Потом выкатывал на снег чурбаны и пытался их рубить. Тяжёлый топор иногда вылетал из рук так, что Алёшка едва успевал от него уворачиваться. Либо вовсе увязал в сучковатом пне и приходилось бить молотком по ручке, чтобы вытащить топор. Он видел, как ловко дед управлялся с колуном, но тот был совсем неподъёмным для подростка. Согнув руку в локте, он складывал дрова и тащил их домой.

Лёха открывал дверцу и к своей радости видел, как в топке дотлевают несколько углей. Сначала нужно было добавить щепы. После этого огонь начинал её поедать, поднимаясь вверх тонким пламенем. Замёрзший, он начинал чувствовать тепло. Своей телогрейкой он накрыл старика, который сильно закутался в одеяло, спасаясь от холода. Сам же натягивал свой старый, но любимый свитер, продолжая скармливать огню сначала тонкие, а потом и толстые дрова. Наконец, огонь занялся, в трубах заурчало, и разогретая вода шустро побежала, спасая дом от зловещего холода. Сначала тепло стало в кухне, а потом оно медленно поползло по дому. В этот момент ещё недавнее ощущение беспомощности сменялось уверенностью, что он теперь тут настоящий хозяин, а не Митька. Старик, согревшись, уснул, что заставило внука улыбнуться.

А мальчик вспоминал, как когда-то ранним утром хлопала уличная дверь, и, не снимая валенок, с охапкой дров дед возвращался домой, вслед за ним по полу пробирался зимний холод и тут же пытался проникнуть под одеяло, вызывая мурашки, отчего Алёшка укутывался сильнее.

Старик, скрипя налипшим на валенки снегом, проходил на кухню. Сев на скамейку, он открывал дверцу печи, настругивал щепы, подкладывал мятый кусок районной газеты, а сверху закладывал остывший, голодный печной зев дровами. Едва слышно истопник напевал свою любимую: «Крутится, вертится шар голубой...», а в это время от поднесённой горящей спички занялась бумага, а следом и щепа. Скоро аромат берёзовых дров, дружно заполыхавших в печи, пробирался до Лёхиной комнаты, и в этот момент он обычно погружался в сладкую дрёму.

Но теперь изо дня в день, впотьмах, он выходил на улицу нарубить дров. Со временем это получалось всё лучше. И если раньше ему хотелось рыдать от своего бессилия, то теперь он с ним старался бороться. Хотя порой напирало и беззвучный плач всё же прорывался, а предательские слёзы текли по холодным щекам.

Дядя неделями где-то пропадал. Иногда, правда, он приносил какую-то еду. Где и как подрабатывал Митька, Лёха не знал. По стойкому запаху навоза, въевшемуся в дядькину одежду, догадывался — работа грязная.

Раиса Павловна старалась помогать мальчику не только с учёбой, но и готовила еду и ухаживала за стариком. Лёшка не хотел говорить тёте о том, как тяжело ему приходится в свои двенадцать лет тянуть дом. Он ужасно боялся, что если вскроется правда, то его заберут отсюда. Вечером он ложился в кровать, читал книги Жюля Верна о великих географических открытиях, а потом засыпал.

Утром выходного Лёха проснулся и, пройдя на кухню, увидел там Митьку. Он стоял за кухонной плитой и жарил яичницу с сосисками. Лёшка, протирая глаза, подошёл к умывальнику, лениво умылся, почистил зубы и пошёл обратно в комнату.

— Ты чё, жрать не хочешь? — спросил его дядя, наливая себе в стакан из чекушки самогон, вонь которого разлилась по кухне.

Лёха отказался от еды и исчез в своей комнате.

— Ну, как хочешь — Митька ловко опрокинул мутную от времени стопку, шумно стукнул пустой посудой об стол, вздрогнул и, поведя плечами, с аппетитом умял пару малосольных огурцов, одновременно снимая сковороду с плиты. — Сегодня выборы, Лёх! — уплетая завтрак, проговорил он, — со мной пойдёшь. Там и Судин небось будет...

Алёша вошёл на кухню и поставил чайник. На минуту замер и вдруг брякнул:

— Пошли они все

Митька вскочил с табуретки и выпучил глаза. Небритое, отёкшее лицо стало напряжённым:

— Ты мне поговори ещё! Я тебе уши выверну и сушить повешу... — От тебя ведь научился — спокойно сказал мальчик и взял любимую китайскую кружку.

Мужик было подался вперёд, протянув руку, чтобы схватить племянника за ухо, но он замахнулся кружкой и крикнул:

— Только тронь — башку прошибу — Ну это я тебе ещё покажу, сучонок малолетний — злобно шипя и бормоча, мужик хлопнулся на место и, налив ещё стакан, выпил. — Сейчас пойдём, — уже спокойно добавил он и прошёл в прихожую.

Дядя аккуратно положил руку на плечо. Мальчик отшатнулся. Митька опустил глаза, кивнул головой, ушёл куда-то вглубь прихожей и скоро вернулся, шурша большим пакетом. Засунув в него руку, он вытащил зимнюю синтепоновую куртку.

— Лёх, ты это... — Митька почесал ухо и отвёл взгляд. — Я ж не слепой, вижу, что ты в своей старой куртке мёрзнешь. Работа у меня сейчас... нервная. Вот и срываюсь. Дядька из меня хреновый, сам знаю, деда не заменю.

Он неловко сунул куртку мальчишке в руки.

— На вот. Размер вроде твой, на глаз прикидывал. Ты мне за неё ничем не обязан, попрекать не буду. Просто носи. А хочешь — иди да выкинь к чёртям собачьим...

Он махнул рукой и поспешно ушёл в комнату. Лёхе на какой-то момент показалось, что у Митьки заблестели глаза. Но он тут же отогнал эту мысль — просто пьяные слёзы, показалось.