На берегу реки Дремучей

— Ты вообще перестала участвовать в жизни дочери из-за пацана! — кричал Судин, — у неё наступает сложный возраст, ей нужно участие матери. Иначе мы её упустим, ты это понимаешь?

Он тряс кулаками, а на покрасневшем лице выступили вены. За стеной заволновался дед — его неразборчивая речь стала доноситься до супругов.

Вдруг в дверь постучали. Лёха выбежал в коридор и открыл дверь. На пороге стоял и улыбался старший брат отца — Дмитрий.

— Здорово, малой! — гаркнул он, — не ждали, а я припёрся. Что там Петрович, «того»?

Он покрутил пальцем у виска. Вид у него был сильно потрёпанный, щетина торчала в разные стороны.

— У него отказали ноги. Зачем ты приехал? — в голосе Нади, которая подошла к двери следом за племянником, слышалось раздражение, — сто лет где-то шлялся...

Митюху давно никто не видел. После того, как Судин уволил его с работы из-за беспробудных пьянок, он остался в городе, где пил и жил с разными местными шалавами, бомжевал и зарабатывал неизвестно где. Его лицо сильно осунулось, глаза были красными, а руки заметно тряслись.

— Кто же так брата встречает, Надюх?! Я помочь приехал, — он начал бодро снимать ботинки, продолжая разглагольствовать, — хозяйство тут большое, пацан вот теперь без присмотра остался. — Ты пропивать приехал всё! — крикнула Надя так, что племянник вздрогнул и сильнее прижался к тётке. — Ну, во-первых, пить я бросил. Съездил и закодировался. Вот и справочка имеется.

Он достал из внутреннего кармана куртки помятый лист желтоватой бумаги. Там был какой-то текст, синела печать и размашистая подпись. Надя пробежалась по нему глазами и уступила дорогу брату. Сергей Сергеевич молча пожал руку гостю и снова сел, уставившись в бормочущий телевизор.

Митька, как звали его родные, не спеша вошёл, по-хозяйски осматривая коридор, который был соединён с дедовской мастерской. Покрутив в руках рубанок, он хмыкнул и раздосадованно произнёс:

— Эх, старый! Всю древность держит жмот, уж пора на электроинструмент переходить.

Небрежно бросив рубанок на верстак, он зашёл в дом.

Старик не любил племянника, хотя в детстве он и подавал надежды, так как больше других трудился, был старательным. Но с возрастом он сильно изменился в худшую сторону.

Нежданный племянник осмотрел комнаты в доме и плюхнулся в кресло, швырнув шапку на пол.

— Немедленно встал и положил на вешалку! — сказала Надя и грозно взглянула на брата.

Тот встал и всё сделал как она велела.

Всё семейство Мирониных Михаил Петрович считал дурной кровью. Только младшую Надю он называл своей, «добриковской». Ещё в начале пятидесятых, когда его сестра только начала встречаться с Мирониным, он всячески пытался этому помешать. Миронин Фёдор пришёл, как и многие, с войны с тяжёлыми ранениями. И всё бы ничего, но он начал пить, а как выпивал — лютовал безбожно. Бил всех, кто попадался на пути. Доставалось и его будущей жене Александре Добриковой. Всё списывали на последствия войны.

Однако Михаил Петрович стоял на том, что «от природы дурак» и война тут ни при чём. Однажды мужики собрались в небольшом лесу, чтобы отметить день рождения Фёдора. После того как все порядком напились, он искал повод и со словесных оскорблений переходил на мордобой. В тот год пришёл и Михаил Петрович, который не жаловал вниманием эти встречи. Здесь они жестоко подрались из-за Саши. Получил тогда Фёдор по полной программе: лишился нескольких зубов, потерял обоняние, да ещё и в милицию загремел. Пришлось объясняться. После этого случая сестра сильно разругалась с братом Мишей, и она запретила ему общаться с её семьёй. Сама так всю жизнь и прожила с мужем-тираном, испытывая чувство вины. Смиренно переживала побои и унижения, пока у Фёдора однажды не обострились военные раны, он сильно смягчился и бесконечно извинялся перед супругой. Она долго ухаживала за тяжело больным мужем, пока тот не помер.

Мальчик стоял у открытого окна и смотрел, как солнечное тепло поедает ночной туман. Обшарпанная курица раскапывала грядку. Приезжали из собеса. Три полные женщины без конца тараторили и задавали вопросы то Лёхе, то дяде Мите, то тёте Наде. Как и сейчас, он стоял у окна и молча кивал, лишь иногда давая невыразительные ответы, которых вполне хватало тёткам из социальной службы. Надя сидела в углу и непонимающе наблюдала за происходящим. Она отказывалась принять, что ей наотрез отказали становиться опекуном, в то же время Мите, который ещё вчера пьянствовал в городских бомжатниках, всё шло как по маслу. Надежда прямо говорила о том, что Митя не способен воспитывать ребёнка и ему самому нужна помощь. Говорила про Раису Павловну, которая уже занялась мальчиком и не считает его чужим. Но чиновницы лишь переглянулись: и старая, и не родня, да и опекуна, считай, уже нашли. Они не видели его пьяным, да и с последней работы пришла хорошая характеристика.

Надя слёзно просила своего мужа повлиять на ситуацию. Но ничего не помогало. Она лишь попросила прощения у Лёшки.

— Вы ведь ни в чём не виноваты... — сказал он и вздохнул.

Спустя время женщины уселись на кухне вместе с Митей и, прикрыв дверь, о чём-то беседовали. Внук сидел рядом с дедом. Лёше тоже задавали вопросы, и он лишь кивал, не зная, что ответить. Ему мягко намекнули, что если он против дяди, то ему найдут другую семью или придётся переехать в детдом. И почти наверняка будет второе. Он решил, что единственным шансом не потерять свою семью и, самое главное, быть рядом с дедом, согласиться жить под присмотром непутёвого дяди.

Почти весь следующий день Митька пробыл в райцентре, где оформлял бумаги на опекунство. Вернулся вечером, поддатый со своим другом Юриком Суткиным. Жил он неподалёку, на окраине деревни. В детстве они были закадычными друзьями. Прошлое Суткина было мутным. Поговаривали, что он подряжался контрактником в очередную «горячую точку». Оттуда бежал, после того как был обвинён в мародёрстве. Где он жил потом ещё много лет, было неизвестно, как и то, каким образом он избежал трибунала. Когда он объявился в деревне, то жил за счёт своей матери. Иногда и сам калымил каменщиком, что, впрочем, у него неплохо получалось.

Заметен он был издалека зековской сутулостью, которую успел заработать в тюрьме, когда сел за украденный мотоцикл. В деревне многие мужики сидели за мелочёвку. Один упёр курицу, другой штакетник соседа в печке истопил, а третий и вовсе решил побить стёкла в окнах нового хахаля своей жены, да перепутал и потрепал соседские Так набивали тюремные камеры мужиками, а порой и бабами. Оставшись не у дел на пороге нового времени, они заблудились, и понесла их обочина жизни почём зря, завершая свой тернистый путь в сугробах да на нарах.

Лёха как обычно сидел у окна с кружкой чая и наблюдал, как двое друзей-собутыльников расхаживают по добриковскому подворью и важно тыкают пальцем в постройки и скотину. О чём они так увлечённо беседовали, не было слышно. Но стало понятно, что ничего хорошего добриковской усадьбе это не предвещает.

Внук вошёл в комнату к старику и посмотрел на него. Щёки провалились, желваки заметно выступали, в глазах поселилось равнодушие и пустота. Прикованный болезнью к постели, Михаил Петрович материл на чём свет стоит всех, кто оказывался рядом. Ухватившись за подоконник, он пытался встать, но с грохотом падал на пол. Вытирая слёзы, Надя поднимала тяжёлого старика и укладывала в постель, выслушивая невнятную брань, которую раньше он себе не позволял рядом с родными.

Люди вокруг недоумевали, как опека доверила мальчика пьянице, который хоть тряс перед всеми своей справкой, но всё время был пьян. Надя говорила об этом мужу и просила его разобраться, но он лишь отмахивался.

— Это не моё дело! — восклицал он порой, — есть социальная служба, вот и задавай вопросы им. — В самом деле, что тебе до Алёши... Сбагрили его оболдую-дяде и вроде проблему решили, — грустно констатировала она и бессильно опустила руки.

Мальчик стоял у открытого окна и смотрел, как солнечное тепло поедает ночной туман. Обшарпанная курица раскапывала грядку. Приезжали из собеса. Три полные женщины без конца тараторили и задавали вопросы то Лёхе, то дяде Мите, то тёте Наде. Как и сейчас, он стоял у окна и молча кивал, лишь иногда давая невыразительные ответы, которых вполне хватало тёткам из социальной службы. Надя сидела в углу и непонимающе наблюдала за происходящим. Она отказывалась принять, что ей наотрез отказали становиться опекуном, в то же время Мите, который ещё вчера пьянствовал в городских бомжатниках, всё шло как по маслу. Надежда настаивала на том, что Митя не способен воспитывать ребёнка и ему самому нужна помощь. Говорила про Раису Павловну, которая уже занялась мальчиком и не считает его чужим. Но чиновницы лишь переглянулись: и старая, и не родня, да и опекуна, считай, уже нашли. Они не видели его пьяным, да и с последней работы пришла хорошая характеристика.

Иногда ему хотелось встать и сказать всё, что думает. Он даже продумывал в голове слова, которые скажет, но едва наступал момент, как все они куда-то девались и вместо них вылетал набор несвязанных слов, отчего ему хотелось скорее замолчать. И он замолкал, да его, впрочем, особо и не слушали.

В такие моменты он натягивал кеды и уходил куда-нибудь подальше в лес или на берег Дремучей. Чтобы там, у большого родника с шумной водой, как следует выплакаться, а потом лечь в высокую траву на холме и наблюдать сквозь стебли растений, как беззаботный жаворонок, увлекаемый потоками порывистого ветра, поёт свою простую и уже надоевшую песню. Тут мальчик и засыпал безмятежным сном, цельная птичья песня распадалась на отдельные звуки и превращалась в песню матери, которую он никогда не знал и не слышал её голоса. Но во сне может случиться всё, мать приходила в длинном голубом платье с венком на голове. Она садилась рядом и клала тёплую ладонь на плечо сына, а он, не говоря ни слова, будто чувствовал их. В них она просила его о прощении. И он прощал. Будто бы становилось легче им обоим. Они падали в траву и смотрели на порхающего жаворонка и плывущие облака. У него было очень много вопросов к матери, и вот теперь пришло время обо всём спросить, когда больше не было обиды, осталась только недосказанность

Но сильная головная боль будила. Тень успела уйти, и солнце напекало макушку. Вздохнув, Лёха садился, осматривался, но вокруг никого не было, только всё тот же жаворонок высоко в небе напоминал о загадочных снах. Тонкая нить птичьей песни непрерывно тянулась из одной реальности, где он был одинок и несчастен, в другую — где его мама была рядом, и для разговора с ней не нужны были даже слова Он не хотел верить в то, что это всего лишь сон, возникший в его уме от одиночества и желания быть нужным, таким как это бывает в других семьях...