Не смотри на меня

А однажды, уже в конце учебного года, когда он забыл выйти из почты на университетском компьютере, Луиза задержалась после пары, дождалась, пока аудитория опустеет, и быстро набрала письмо Игнатьеву: «Уважаемый Игорь Валентинович! Не могли бы вы перенести защиту курсового на неделю? Мне нужно срочно уехать к больной бабушке. И ещё — как рассчитать вентиляционный зазор? Я запутался». Отправила, удалила из «Отправленных» и вышла. Макс потом рассказывал Стасу, что Игнатьев на него так смотрел, будто он идиот. Луиза слушала краем уха, сидя через два ряда, и поправляла волосы. Пальцы на секунду замирали — и снова шли по прядям, будто ничего не случилось.

Она подписала его и на факультатив по истории ландшафтной архитектуры. Среда, девять утра, два часа лекций о парках восемнадцатого века. Секретарь кафедры отвернулась на секунду — и фамилия Логунов оказалась в списке. Макс узнал об этом на третьей неделе, когда староста спросил, почему он не сдал реферат. Пришлось объясняться, ходить к декану. Луиза, сидя в третьем ряду, слушала его сбивчивые оправдания спокойно, как ни в чём не бывало. Для неё это был не хаос, а расчёт: она знала, где система уязвима, и использовала эту уязвимость, чтобы вернуть себе точку опоры.

Была и ещё одна её маленькая хитрость — астрологическая рассылка. Она нашла в интернете сайт с броским названием «Гороскоп на сегодня: судьба не дремлет», заполнила его имя и адрес электронной почты, отметила галочкой «присылать специальные предложения». С тех пор каждое утро Логунов получал письма с заголовками: «Меркурий в ретрограде — не начинай важных дел!», «Приворот на любовь — действенная схема для Тельцов», «Соль на порог: как защитить дом от негатива». Луиза представляла, как он хмурится, нажимая «удалить», и улыбалась, наливая себе чай. Это было почти безобидно, как поставить незаметный ограничитель в чужой схеме — чтобы система не разгонялась слишком сильно.

А однажды она решилась на большее. Ранним утром, когда парковка у университета была ещё полупуста, она подошла к его внедорожнику. Никого вокруг — только ветер да редкие вороны на фонарях. Она присела у заднего колеса, нащупала золотник — маленький медный стержень, торчащий из ниппеля. Пальцы чуть дрожали, но она заставила себя действовать медленно, аккуратно. Ключом, который купила специально, она слегка приоткрыла клапан. Воздух зашипел — не громко, почти шёпотом. Она подождала ровно минуту, затем завернула золотник обратно. Колесо не спустило сразу, но к середине дня должно было стать мягким. Это был не вандализм, а точный расчёт: минимальное воздействие, максимальный эффект.

Тайная месть стала для неё способом вернуть контроль в те годы, когда она чувствовала себя уязвимой и — как ей казалось — дефектной. Когда её собственное тело предавало её, не желая того, что так легко давалось другим. Это была её форма близости — извращённая, почти незаметная, но от того более сладкая.

«Это восстановление баланса, — убеждала она себя. — Он наносит удар — я парирую. Он унижает — я возвращаю долг. По чуть‑чуть, чтобы не перегнуть. Чтобы никто не догадался».

Логунов подозревал многих. Но Луиза была где‑то в самом конце списка — слишком правильная, слишком молчаливая. И это была её главная защита. Она знала: если ты действуешь тихо и точно, если твои движения не нарушают общий ритм системы, тебя просто не замечают. А значит, ты можешь продолжать строить свою невидимую конструкцию — слой за слоем, стежок за стежком, удар за ударом.

Глава 10

Аудитория наполнилась гулом голосов — привычный фон, в котором Луиза научилась не различать слов. Пахло кофе из автомата: горьковато, чуть жжёно, как всегда по утрам.

Луиза скользнула к месту у окна, открыла ноутбук, запустила файл. На экране развернулась 3D‑модель — не просто чертёж, а пространство, которое можно было обойти взглядом. Линии фасадов ложились друг к другу плотно, без зазоров. Террасы с растениями были прорисованы так, что зелень казалась уже живой. Прозрачные купола над общественными пространствами — лёгкие, но с чёткой геометрией, без лишних изгибов.

Она улыбнулась, сама не заметив. В этой модели не было ничего случайного. Каждая линия, каждый стык, каждый переход были на своих местах — не как у учебного проекта, а как у вещи, которую уже можно было строить. Она не любовалась собой — она просто видела, что получилось.

Преподаватель, Игорь Валентинович, вошёл в аудиторию и коротко обозначил план занятия: работа в AutoCAD — доработка чертежей фасадов; в Revit — корректировка BIM‑модели здания; презентация промежуточных результатов.

Маша, сидевшая рядом с Луизой, вздохнула — так тихо, что звук почти растворился в гуле. Она поправила прядь русых волос, хотя та и так лежала идеально: жест не для красоты, а чтобы занять пальцы. Потом покосилась в сторону Максима — взгляд долгий, привычный, как проверка показаний, которые не меняются от недели к неделе. Он сидел через два ряда, небрежно развалившись на стуле, и что‑то быстро печатал в телефоне. Высокий, темноволосый, с этой фирменной ухмылкой — ленивой, снисходительной, будто он уже всё понял про этот мир и про всех, кто в нём живёт.

Луиза считывала эти параметры спокойно, как показания датчиков: частота вздохов, микродвижение пальцев у виска, угол поворота головы — всё говорило об одном и том же.

«Опять смотрит на него, — подумала Луиза. — Бедная Машка. Влюбилась по уши, а он даже не замечает… Он вообще не смотрит туда, где нет выгоды».

Однокурсница Аня, сидевшая через проход, подняла руку:

— Игорь Валентинович, а можно уточнить по BIM? У меня модель немного «глючит» при интеграции инженерных систем…

Пока преподаватель объяснял, Луиза вернулась к своему проекту. Пальцы бегали по клавиатуре — быстро, привычно, будто она выполняла операцию, которую повторяла сотни раз и знала наизусть. AutoCAD послушно чертил линии, она проставляла размеры, уточняла углы, проверяла пропорции. Revit принимал её команды как хорошо обученный помощник: вот вентиляционная шахта, вот трубопровод, вот электрическая сеть — всё ложилось в модель, как кирпичики в идеальную стену. Луиза любила этот момент: когда чертёж перестаёт быть просто линией. Когда здание на экране становится почти живым — ты можешь пройти по его коридорам, заглянуть в окна, представить, как солнечный свет падает на пол. «Вот бы тётушки позволили мне работать после университета, — подумала она. — Вот бы они поняли, что это не хобби».

Маша тем временем пыталась сосредоточиться на чертежах, но взгляд снова и снова возвращался к Максиму. Она незаметно поправила воротник блузки, проверила, не размазалась ли помада.

— Лу, — шепнула она, наклоняясь ближе, — как думаешь, он хоть раз на меня посмотрел? Ну, по‑настоящему, а не когда я случайно локтем чашку опрокинула на прошлой неделе?

Луиза оторвалась от экрана, бросила быстрый взгляд на Логунова и едва сдержала улыбку.

— Маш, он вообще никого не замечает, кроме себя. Но ты у нас красотка — вон, вчера в кафе все парни на тебя оглядывались.

— Да ну, — Маша покраснела и махнула рукой.

Она снова покосилась на Макса. Тот наконец оторвался от телефона, потянулся, демонстративно зевнул и поймал взгляд Маши. На секунду их глаза встретились — Макс чуть заметно кивнул, и Маша тут же отвернулась, чувствуя, как горят уши. Она прижала ладонь к груди, будто пыталась удержать что‑то, что рвалось наружу.

— Видела?! — прошептала она Луизе, стараясь скрыть восторг. — Он мне кивнул! Это что‑то значит, да?

Луиза подавила вздох. Она знала этот механизм — Маша всегда была такой. Её сенсор был настроен на максимальную чувствительность: она мгновенно загоралась, видела знаки там, где их не было, и так же быстро угасала от любого равнодушия. Но в этом была вся Маша — искренняя, эмоциональная, способная влюбиться в идею, человека или закат без разницы.

— Может, и значит, — дипломатично ответила Луиза, возвращаясь к модели. — Но ты лучше посмотри сюда. Что если сделать купола не полностью прозрачными, а с градиентом?

Оля сидела слева от Луизы и была слишком увлечена работой, чтобы встревать в разговор. Её молчание как будто отодвинуло её на задний план, и в освободившемся пространстве Луиза острее обычного почувствовала присутствие Максима. У него, кажется, что‑то случилось. И она догадывалась, в чём дело.

***

«Кто? — мучился Макс. — Кто мог её взять?» Настроение у него было такое, когда хочется ударить по столу кулаком, но стол — не твой, и кулак — жалко. Кто‑то увёл его книгу. Книгу, которая нужна для диплома. Научный руководитель Игнатьев с его привычкой говорить «вы меня разочаровали» — так, что хочется сквозь землю провалиться. Макс собирался заехать после пар, но задержался. Потом пробка на набережной, где светофоры горели красным один за другим, будто кто‑то выстроил их в очередь специально. А теперь — вот. Книги нет. Интернет её не знает. Пятьдесят экземпляров на всю страну — и один, нужный, испарился.

Он снова начал поиски книги в интернете. Появились ссылки. Он открыл первую — «Нет в наличии». Вторая — РГБ — «выдана». Он проверил ещё три онлайн‑библиотеки — везде один и тот же ответ: её нет. Интернет не знал этой книги. Потому что её не существовало для интернета. Для старых книг, особенно вышедших до массовой оцифровки, это было нормой. Голос Игнатьева в голове звучал всё с той же напыщенной торжественностью: «Пятьдесят экземпляров, отпечатанных в типографии Академии архитектуры к юбилею профессора Щукина!» Макс скривился. Ну и чёрт с ними, с этими пятьюдесятью.

В телефоне всплыло сообщение от девушки: «Жду в субботу».

— Точно, чуть не забыл! — На мгновение все проблемы отступили. Он с предвкушением ждал субботы. В голове промелькнули картинки: она в облегающем платье, её взгляд, оценивающий его реакцию, пара коктейлей, чтобы снять напряжение, и — самое главное — вечер без дипломов, Игнатьева и этих чёртовых книг.

Максим не питал иллюзий относительно своей привлекательности для противоположного пола. Пара любезностей, своевременная шутка — и протокол взаимодействия запускался. Он не лез в душу к собеседнице и уж точно не собирался выворачивать свою. Суббота — не для откровений. Ему было достаточно, чтобы вечер прошёл без сюрпризов, а закончился тем, к чему он привык. Это было не побегом, а плановым техобслуживанием.

Глава 11

Маша шла домой, и каждый шаг давался как после бессонной ночи. Сумка тянула вниз, будто в ней скопились не конспекты, а все невысказанные «а если бы» и «почему нет», которые крутились в голове весь день. Она не помнила последнюю пару. Кажется, кто‑то что‑то спрашивал, она что‑то отвечала. Всё прошло мимо, как серый туман за окном. А в центре этой серости была одна горячая точка — Максим. Всё остальное стало фоновым шумом, не требующим реакции.

Он даже не знал, что она существует. «Он никогда на меня не посмотрит как на девушку», — мысль была не новой, но каждый раз била в одно и то же место, и каждый раз было больно. Она представила его взгляд. Не тот, которым он смотрит на друзей, а тот, которым мог бы посмотреть на неё: тёплый, внимательный, будто считывает не только слова, а всё, что прячется за ними. Но реальность была холодной и безразличной. Между ними лежала пропасть — не из камня и не из слов, а из несовпадающих диапазонов. Искра не возникала. Не было контакта.

Дверь захлопнулась, отрезав город. Тишина навалилась — не спасительная, а тяжёлая, плотная, как воздух в комнате, где давно не открывали окон. Коридор с узкими шкафами казался чужим, хотя Маша знала здесь каждую царапину. Время застыло в этих стенах двадцать лет назад и не собиралось двигаться дальше.

«Он никогда не обратит на меня внимание».

Это был не упрёк ему, а приговор самой себе. Она была невидимкой. Девушкой‑невидимкой с потрёпанной сумкой и глупыми мечтами. Для него она — часть интерьера. Стул. Стена. Пустое место.

Хотелось плакать, но слёз не было. Осталась только пустота и одна мысль, которая возвращалась, как только она пыталась думать о чём‑то другом.

Маша бросила сумку на стул, села на край кровати. Пружины привычно провисли под её весом. Когда‑то, в юности, ей казалось: её ждёт успех, у неё будет работа, где её ценят, любовь, от которой захватывает дух, жизнь — как на открытке. А теперь она сидела в комнате с немодными шкафами и понимала: всё это — не про неё. И никогда не будет. «Реальность оказалась гораздо проще, скучнее… или просто другой», — подумала она.

Разрыв между мечтой и реальностью оказался слишком глубок, и он высасывал из неё силы. Боль уже не резала — она давила, ровно и глухо, как если бы сверху положили что‑то тяжёлое и плоское, что не даёт дышать, но и не убивает. И в этом давлении что‑то сломалось. «А зачем?» — спросила она себя. Вопрос повис в воздухе, и ответа не было.

«Зачем эта учёба? Зачем эти бессонные ночи над конспектами? Зачем вставать по утрам, если самое светлое, что могло случиться, — невозможно?»

Мир вокруг потерял контуры. Комната поплыла перед глазами. Стены, знакомые с детства, казались чужими, картонными декорациями. Вся её жизнь, все эти двадцать три года, выстроились в длинную, бессмысленную очередь из дней. Дней, которые нужно было просто пережить. Перетерпеть.

Максим был для неё не просто парнем из университета. Он был её иллюзией смысла. Той последней искрой, ради которой хотелось причесаться утром и улыбнуться отражению в зеркале. Он был её оправданием. «Потерпи ещё немного, — говорила она себе. — Вот увидишь, однажды он заметит тебя».

А теперь?

Теперь впереди была лишь пустота, в которой не за что зацепиться. Не было ни любви, ни будущего, ни даже прошлого — оно казалось глупой ошибкой.

Достаточно было одного его равнодушного взгляда — и всё, на чём она держалась, рухнуло. Не с грохотом, а тихо, как обвал внутри, который снаружи не виден.

Маша сидела раздавленная осознанием: если тебя не существует для того единственного человека, ради которого ты существуешь… то не существуешь ли ты вообще?

Романы, которые она читала в электричке, прячась за яркими обложками. Истории о любви… Её прорвало. Не слезами — сухой, едкой яростью. «Любовь… Какая, к чёрту, любовь?» Она чувствовала себя обманутой. Не Максимом — нет. Его равнодушие было честным. Он не обещал ей ничего. Её обманули все эти книги, в которых расписывали вечную любовь и родственные души. Они подсунули ей красивую фальшивку с горькой начинкой. Вся эта романтическая чушь оказалась способом продать бумажки в переплёте. Она купилась на это. Поверила в сценарий, а жизнь — она вот такая. Серая. Молчаливая, и в ней нет места для сказок.

Глава 12

Наконец наступила суббота. Небо было чистым — ни намёка на облачность. Солнце работало на полную, как прожектор на стройплощадке.

Луиза кружилась среди берёз, и белое платье развевалось вокруг неё, не пытаясь быть чем‑то большим, чем ткань, подхваченная потоком воздуха. В этом движении не было позы: она просто сбрасывала с себя жёсткие контуры учебной недели, как снимают неудобный чертёжный шаблон, чтобы наконец увидеть, что под ним. Ветер трогал её волосы и уходил дальше.

На душе было пусто и чисто. Оставалось пространство — чистое, как лист перед первой линией.

В ЛАРПе она могла позволить себе то, что в университете называли «детским садом». А для Луизы это было тихое фрондёрство — способ напомнить себе, что мир не обязан быть строго функциональным. Здесь можно было строить смыслы из условности: бумажный снежок становился заклинанием, холм — крепостью, а пауза перед фразой — драматическим моментом. И в этой условности была своя логика, почти как в хорошем генплане: всё имело масштаб, всё соотносилось друг с другом.

Игра у водохранилища шла своим чередом. Гномы с напускной свирепостью штурмовали холм, будто отрабатывали манёвр по заранее утверждённому плану: шаг, прикрытие, рывок — всё по секторам. Маги швыряли «заклинания» — те самые бумажные снежки, — и каждый бросок имел свою траекторию: кто‑то целился в центр, кто‑то закладывал дугу, чтобы обойти «щит». Даже эта небрежность была частью системы.

— Лариэль, поддержи заклинание! — закричал Тимофей, размахивая посохом из ветки ивы. — Иначе гномы прорвутся!

— Держим строй! — Луиза подняла руки, изображая магический жест. — Сила леса, защити нас!

Её голос эхом разнёсся над поляной. Кто‑то из эльфов подхватил клич, гномы зарычали в притворной ярости, а маги начали «заряжать» новые снежки. Луиза почувствовала, как внутри разливается тепло — это было не просто веселье, а настоящее единение, ощущение, что они все вместе творят что‑то волшебное.

В кармане завибрировал телефон. Она покосилась на организатора игры, который строго следил за соблюдением правил, и нерешительно достала телефон. Экран засветился, высвечивая знакомый номер.

— Луиза, мы уже подъезжаем! — бодро сообщила тётя Марина. — Будем через десять минут!

Десять минут. Луиза замерла, будто мышцы отказали, логика зависла, остался только холодный, навязчивый отсчёт. Мир вокруг схлопнулся — гномы, маги, эльфы превратились в плоские текстуры. Остались цифры: десять. Это был не мягкий срок, а аварийный таймер.

Суббота. Точно. Они же ещё в понедельник сказали, что приедут в субботу. Но она начисто забыла об этом среди эльфийских интриг и осадных машин из веток. В груди сжалось — вина и досада. С каждой секундой дефицит давил сильнее: не хватало не просто времени, а пространства для манёвра. Гномы всё так же штурмовали холм, но их крики теперь звучали не как боевой клич, а как помеха — резкая, назойливая, не дающая сосредоточиться.

— Но… — пролепетала она. — Вы же говорили про воскресенье…

Луиза почувствовала, как жар хлынул к щекам. «Проклятье. Я не просто прослушала — я сознательно отмахнулась, решив, что эти напоминания не стоят ни секунды внимания».

— Доченька, мы ничего не меняли! — голос тёти зазвучал строго. — Мы чётко сказали: суббота. Ты опять пропустила мимо ушей?

«Тётушки вложили огромные силы, чтобы воспитать из меня «достойную девушку из хорошей семьи. Их мир — это статус и отсутствие любой эксцентричности. Они скажут: «Что за детский сад? Ты же взрослая женщина!» — и посмотрят… посмотрят не так. С разочарованием…»

— Луиза! Нельзя пользоваться телефоном во время игры! — громко крикнул организатор, перекрывая гомон игроков. — Отключай! Или выбываешь!

Луиза вздрогнула. Перед глазами всё будто на секунду застыло: водохранилище искрилось на солнце, кусты вздрагивали от ветра. До дома — минут десять, если срезать через деревья. Десять минут… слишком мало. В голове колотилось: «Успею ли? Что скажут друзья?»

— Ребята, я… мне надо срочно уйти! — Луиза схватила край платья и бросилась к краю поляны.

— Что? — Тимофей выронил посох, и тот покатился по мху, никем не замеченный. На лице его отразилось такое искреннее потрясение, будто Луиза только что объявила о разрыве дипломатических отношений между эльфами и людьми. — Луиза, мы же на пороге победы!

— Прости, Тим! — она обернулась на бегу. — Срочно! Очень‑очень срочно!

— Но как же заклинание? — крикнула вслед эльфийка Катя. — Без тебя щит рухнет!

— Держите строй! — Луиза махнула рукой. — Я на пять…пятнадцать минут!

Внутри всё горело: страх, вина, злость на себя — за то, что забыла, за то, что не проверила, за то, что попала в эту ловушку между двумя мирами, где ни один не хочет её отпускать. Она сунула руку в карман — ключи от квартиры были на месте. «Фух…» — мысль скользнула короткой волной облегчения.

За спиной остались голоса друзей:

— Куда это Луиза?

— Она же не может нас бросить!

— Может, что‑то случилось?

— Да что за срочность посреди осады?! — возмутился организатор. — Такая выходка может стоить Луизе членского места!

Но Луиза уже не слушала. Она продиралась сквозь кусты. Платье цеплялось за колючки, ушки то и дело норовили слететь. В ушах стучала кровь, а в голове билась одна мысль: «Успеть переодеться. Успеть. Успеть… Если тёти узнают про ЛАРП… я потеряю и этот островок свободы. Я не вынесу их презрения к тому, что я люблю».

Она выскочила на тропинку, ведущую к общаге, и припустила ещё быстрее. Десять минут. Осталось восемь. В лёгких жгло, ноги дрожали, но она бежала, не сбавляя темпа.

Вылетела к общаге, запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками и растрёпанными волосами. И замерла, словно пространство перед ней внезапно сменило масштаб: всё стало слишком резким, слишком контрастным.

У подъезда стоял Логунов. Кого‑то ждал с цветами. Его фигура в чёрной рубашке была слишком чёткой на фоне этого дня — как элемент из другой модели, вставленный в пейзаж.

— Идиот! — прошипела Луиза. — Какого чёрта он тут торчит!

Луиза судорожно сдёрнула эльфийские ушки, спрятала их в карман.

«Только этого не хватало! Как проскользнуть мимо? Платье белое, заметное…»

Ещё хуже — через дорогу уже парковалась машина тёток: чёрный седан с личным водителем. Рядом с ними высокий парень в строгом костюме — очередной «перспективный юрист».

Она зажмурилась на долю мгновения.

«Только не смотри сюда. Пожалуйста, не смотри…»

Когда открыла глаза, Максим уже смотрел прямо на неё. Бровь поползла вверх, в глазах мелькнуло торжество — будто он только и ждал этой секунды, чтобы зафиксировать её ошибку.

В голове что-то переключилось: не «как проскользнуть», а «как перекрыть все вопросы разом». Паника схлестнулась с упрямством, и из этого столкновения родилась отчаянная ясность.

«Была не была!» — Луиза рванула к нему. В голове мелькнула знакомая цитата: «Я обнимаю своего врага только с целью задушить его».

Она рванулась вперёд, не давая себе времени на анализ. Притянула его за шею и поцеловала — так перечёркивают неверный чертёж: одним движением, без права на отмену.

Максим застыл. На секунду — как будто система зависла, не в силах обработать входящий сигнал. В этой заминке читалось всё: неожиданность, сопротивление, и то, как он не решался ответить. Луиза видела его глаза — растерянность сменялась чем-то другим, тёплым и твёрдым. Его пальцы на её талии дрогнули, будто проверяли, реальна ли она, потом нашли опору, притянули ближе — и в этом жесте не осталось ни капли сомнения.

Всё остальное — тётушки, юрист, игра, страх — провалилось. Остался только этот жест, плотный и настоящий, будто кто-то выключил фоновый шум, и осталась лишь одна чёткая частота.

— Кхм… Луиза! — раздался голос тёти Риты.

Луиза отпрянула. Грудная клетка ходила ходуном, будто после спринта.

Максим смотрел на неё, но не видел — взгляд ушёл внутрь, как у человека, который пересчитывает убытки.

— Ой… а мы тут… — Луиза схватила его за руку, сжала так, что пальцы побелели. — Я забыла, что вы приедете! У нас бал ректорский, мы как раз на него идём. Простите, что не предупредила. Я вас провожу до машины.

— Бал? — переспросила тётя Марина, и её бровь поползла вверх. — В таком виде?

Луиза почувствовала, как опора под ногами растворяется, но вместо ужаса вдруг пришло странное, почти пьянящее спокойствие.

«Всё равно провал. Всё равно уже не спастись. А значит, можно врать с особым, почти артистическим вдохновением...»

— Это специальный костюм для бала! — она отчаянно махнула рукой, и жест вышел таким широким, таким уверенным, что тётя Рита на секунду оторопела. — Тематическая вечеринка. Эльфийская ночь!

— Эльфийская? — тётя Рита недоверчиво прищурилась. В её глазах читалось подозрение. — И почему я раньше не слышала про этот бал?

— Он… он спонтанный! — Луиза нервно рассмеялась. Звук получился слишком резким, неестественным. — Внезапное решение ректората. Все студенты участвуют.

— И ты, конечно, не могла нам сказать? — с иронией заметила тётя Марина. В её голосе звенела такая отстранённость, будто она говорила не с племянницей, а зачитывала протокол, где каждая фраза была отдельным пунктом обвинения.

— Забыла! — Луиза широко улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. — Совсем вылетело из головы. Но мы правда очень опаздываем, так что…

Она буквально вытолкала тёток к дороге, довела их до седана, тараторя:

— Строгий дресс‑код, нельзя задерживаться!

— А грязь и царапины? — Тётя Рита прищурилась, окинув взглядом её растрёпанный вид.

— Это часть образа… — Луиза запнулась, но тут же добавила: — У меня роль такая.

Тётя Рита хотела что-то сказать, но тётя Марина потянула её за рукав:

— Ну что ж, — сдалась старшая, покачав головой. — Раз уж вы так спешите…

Тёти неуверенно побрели к машине — шаги короче, движения резче. Парень-юрист неловко взмахнул рукой: помахать — и без понимания зачем. Водитель завёл двигатель, и седан тронулся с места.

Луиза выдохнула. Плечи опустились сами.

«Спасена… на пару секунд».

Но Логунов по-прежнему стоял там. Объясняться она не хотела. Ни про игру, ни про тёток, ни про юриста. И уж точно не про поцелуй. Внутри шевельнулось колючее — или это было смущение, горячее, под кожей. Как будто туда затекла краска.