Не смотри на меня

«Ну же, давай! — мысленно подгоняла она себя. — Вставь, проверни, открой!»

Наконец раздался щелчок. Луиза толкнула дверь, проскользнула внутрь, захлопнула её, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Сердце колотилось как сумасшедшее — его удары отдавались в ушах, а дыхание всё никак не могло выровняться. Всё. Она дома. Тётки, Логунов, юрист — всё осталось снаружи. Её сумка и нормальная одежда остались у организаторов игры, но сейчас это казалось такой мелочью.

Луиза глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, втягивая знакомый запах квартиры — с нотками лаванды от ароматической свечи, которую она зажигала вчера вечером. Этот обыденный аромат вдруг ударил по нервам: контраст между безумной гонкой и тихой повседневностью был слишком резким.

Но стоило перевести дух, как на неё нахлынуло осознание того, что она только что сделала. Поцеловала Логунова. Просто так, спонтанно, чтобы выкрутиться перед тётями.

Луиза закрыла лицо руками. Какой ужас. Что он теперь подумает? А если он расскажет кому‑нибудь? В воображении тут же замелькали картинки: смеющиеся лица однокурсников, шёпотки за спиной, осуждающие взгляды. Щеки снова вспыхнули, на этот раз от стыда.

Вдруг тишину разорвал звонкий лай — радостный, заливистый, полный восторга. Из глубины квартиры к ней неслась Коричка с пушистым хвостом, закрученным бубликом.

Коричка мчалась так быстро, что лапы разъезжались на гладком ламинате — она то скользила, то подпрыгивала, не в силах сдержать радость. Добежав до Луизы, собачка встала на задние лапки, передние положила ей на колени и начала отчаянно тыкаться мокрым носом в ладонь, поскуливать и лизать пальцы.

— Коричка, моя хорошая! — Луиза не выдержала и рассмеялась сквозь слёзы. Она подхватила собачку на руки, прижала к груди и зарылась лицом в мягкую, пахнущую собачьим шампунем шёрстку.

— Ну всё, всё, — Луиза погладила шелковистые ушки, почесала за ухом. — Я дома. Видишь? Всё хорошо.

Мысли путались, сталкивались друг с другом, не давая сосредоточиться. Она встала, подошла к зеркалу. Волосы растрёпаны, щёки красные, платье порвано. Выглядит как безумная.

Стянув платье, Луиза бросила его на стул. Ткань безвольно повисла, как сброшенная кожа змеи — только эта змея не выросла, а просто испугалась. Белое, с серебряной вышивкой, порванное у бедра, с пятнами земли на подоле — оно выглядело как трофей после битвы, которую она выиграла, но не помнила как. Луиза смотрела на него и вдруг подумала: «Я только что поцеловала Логунова. И мне не было противно. Мне было…» Она не нашла слова.

«Ну и день! — подумала Луиза — Завтра точно будет что рассказать психологу…»

Она тихо рассмеялась, но смех получился немного нервным. В голове проносились эпизоды дня: весёлая игра у водохранилища, внезапный звонок тёти, безумная гонка к общаге, неловкая встреча с Логуновым, отчаянный подъём по пожарной лестнице… И этот поцелуй.

«Интересно, как это описать? — размышляла Луиза. — Я поцеловала моего врага, чтобы убедить тёток, что иду на бал?».

Коричка подняла голову и вопросительно посмотрела на Луизу своими чёрными бусинками глаз.

— Да, Коричка, — тихо сказала Луиза, почесав шпица за ухом. — Представь себе: я поцеловала Логунова. Разве это не абсурд?

Собачка тихо тявкнула, будто соглашаясь, и снова положила голову на лапы. Луиза вздохнула. И платье было жалко — сил сколько в него вложено, а теперь хоть на тряпки режь.

Глава 13

В это утро потребовалось больше усилий, чем когда-либо, голова болела, и у нее возникло беспокойное чувство, что произошло что-то, чего не должно было произойти. Пальцы слегка дрожали, когда она брала чашку с блюдцем и подносила к губам. Она поднесла кружку к губам, сделала глоток — и не заметила, что обожглась. Мысли были слишком далеко.

Предстоял воскресный поход к психологу — ритуал, который она соблюдала уже несколько лет. Но сегодня идти пешком не было никаких сил.

— Дядя Коля, — набрала она номер водителя, — будьте добры, подъезжайте, пожалуйста. Да, прямо сейчас. Мне к психологу, в клинику на Лесной. Спасибо, жду!

Через десять минут у подъезда остановился знакомый серебристый седан. Дорога в клинику показалась бесконечной. Луиза смотрела в окно, но видела не дома и деревья, а его лицо. Логунов, его глаза — сначала удивлённые, потом… что? Она не знала. Она не успела разглядеть. В голове прокручивалась одна и та же плёнка: вот она подбегает, вот встаёт на цыпочки, вот его губы — тёплые, чуть шершавые, совсем не такие, какими она их представляла. «А я их представляла? — удивилась она сама себе. — Когда? Зачем?» Плёнка заедала на этом кадре, и Луиза не могла её остановить.

Кабинет Анны Сергеевны встретил привычной тишиной. Она опустилась в кресло — то самое, продавленное, в котором просидела уже сотни часов. Оно приняло её форму, как старая перчатка принимает руку. И сегодня это почему-то раздражало. Будто кресло знало о ней больше, чем ей хотелось бы.

Психолог дождалась, пока Луиза сядет, и мягко спросила:

— Луиза, сегодня вы выглядите особенно напряжённой. Что вас беспокоит?

Молчание затянулось.

— Я… вчера поцеловала Логунова, — выпалила она наконец. Слова вылетели пулей, но вместо облегчения пришло странное, почти физическое ощущение: будто она сбросила с плеч тяжёлый мешок, но внутри остался ещё один, поменьше, и его тоже придётся снимать.

Анна Сергеевна слегка приподняла бровь, но ничего не сказала — только кивнула, предлагая продолжить.

— Он заноза в заднице, — грубо добавила Луиза. — По крайней мере, я так всегда думала. Заносчивый, самодовольный, вечно всех поучает. Но… — она запнулась, — но в тот момент, когда я его поцеловала, я почувствовала… влечение.

Она подняла глаза на психолога, ожидая осуждения или насмешки. Но Анна Сергеевна лишь слегка наклонила голову:

— Расскажите подробнее про тот момент.

Луиза закусила губу, вспоминая.

— Сначала паника. Тётки приехали, я не готова, выгляжу как сумасшедшая эльфийка… А он стоит с цветами, смотрит на меня. И вдруг я поняла, что если не сделаю что‑то безумное, всё рухнет. Поцелуй был как спасательный круг. Но потом… потом я почувствовала, что мне понравилось. И это неправильно! Потому что он — это он!

Психолог кивнула, сделала пометку в блокноте.

— Луиза, давайте разберёмся. Вы действовали импульсивно, чтобы выйти из сложной ситуации. Это нормально — в стрессе мы ищем быстрые решения. Но реакция вашего тела — это отдельный процесс. Влечение не всегда означает, что человек идеален или даже нравится вам во всём.

— Он же меня раздражает!

— И это тоже нормально, — мягко улыбнулась Анна Сергеевна. — Противоречивые чувства часто сопровождают сильные эмоции. Возможно, вас привлекает именно то, что он не похож на вас. Или то, как он реагирует на ваши выходки.

— Он вообще никак не реагирует! — возразила Луиза.

Анна Сергеевна откинулась на спинку кресла и продолжила:

— Во‑первых, дайте себе право чувствовать то, что чувствуете, без осуждения. Не нужно делить эмоции на «правильные» и «неправильные». Во‑вторых, попробуйте отделить ситуацию от личности. Поцелуй был способом решения проблемы, а не признанием любви. И в‑третьих, подумайте вот о чём: что именно в поведении Макса вызывает у вас такую сильную реакцию? Что он делает или говорит, что задевает вас? Возможно, за раздражением скрывается интерес.

— Но ведь он… он же всё время меня задевает, — медленно проговорила она. — Специально. Я не понимаю, почему в тот момент мне вдруг стало так…

Анна Сергеевна слегка наклонила голову, внимательно слушая.

— Луиза, а что, если дело не в Логунове как таковом, а в ситуации? — мягко спросила она. — В тот момент вы были в панике, чувствовали себя загнанной в угол. А он оказался единственным человеком рядом — точкой опоры, пусть даже неожиданной. Поцелуй стал не признанием симпатии к нему, а криком о помощи, выраженным через физический контакт.

Луиза нахмурилась, обдумывая слова психолога.

— То есть вы хотите сказать, что это не влечение к Максу, а просто реакция на стресс?

— Возможно, и то, и другое, — улыбнулась Анна Сергеевна. — В стрессе наши защитные механизмы ослабевают. И тогда наружу может вырваться то, что мы обычно тщательно скрываем. Может, где‑то глубоко вы всё же видите в нём не только обидчика? Или, скажем, вас задело, что такой человек, как товарищ Логунов, обратил на вас внимание через насмешки?

— Он же меня раздражает! — Луиза сжала кулаки.

— Мой совет: не сопротивляйтесь тем ощущениям, которые у вас возникли. Даже если они кажутся вам странными или неуместными. Разберитесь, что именно они означают для вас лично. И помните: вы имеете право на любые эмоции, пока они не вредят вам и окружающим.

Луиза вспомнила губы Логунова — на мгновение такие мягкие и тёплые. Вспомнила его запах: чистой одежды, кожи и какого-то свежего парфюма, словно морозный воздух после грозы. Однако, заметив, куда завели её мысли, она поспешно оборвала это опасное воспоминание. Подобные размышления, не доводят до добра.

«Забыть», — твёрдо сказала она себе — и, надо отдать ей должное, в ту минуту она действительно верила, что это возможно.

Глава 14

Понедельник начался как обычно: кто-то забежал на лекцию с бутербродом, кто-то искал ручку на дне рюкзака, кто-то уже смеялся в конце коридора над тем, что вчера прислали в общий чат. Эта предлекционная суета — топот, хлопанье дверей, обрывки фраз — была бессмысленна для постороннего уха, но свои её понимали.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, расчертили пол на золотистые квадраты. В воздухе, среди прочего, витал запах свежесваренного кофе из автомата в холле — запах, способный примирить с самим фактом раннего подъёма.

Подруги, собравшись перед началом лекций, обменивались новостями выходных с особенной оживлённостью, какая бывает только у тех, кому, в сущности, не о чем сообщить, но хочется говорить.

Луиза почти их не слушала — их голоса доносились как сквозь вату, а мысли крутились вокруг одного: что скажет Максим? Вдруг проболтается? Или всем растреплет про костюм эльфа? Внутри всё сжималось в тугой, холодный комок — как будто она проглотила лёд и теперь он медленно таял в животе, растекаясь липким страхом. Она то и дело бросала взгляды в сторону лестницы, ожидая его появления, и каждый раз, когда кто-то спускался — не он, не он, опять не он, — сердце пропускало удар, а потом начинало биться так часто, что становилось трудно дышать. Пальцы теребили край блузки, и на светлой ткани уже образовалась маленькая складка — как след от её тревоги.

Макс пришёл с опозданием — как всегда, небрежно закидывая рюкзак на плечо, взъерошивая тёмные волосы одним движением, будто ему было безразлично, как он выглядит. Прошёл мимо, бросил на Луизу короткий взгляд — и промолчал. Ни привычной усмешки, ни едкого комментария, ни даже ленивого «доброе утро» с издёвкой. Ничего.

Луиза растерялась. Она ждала удара — а он прошёл мимо, даже не замахнувшись. И это было страшнее. Потому что тишина перед бурей всегда тяжелее самой бури. Внутри зародилось тревожное предчувствие — холодное, как змея, которая свернулась в груди и ждала, когда можно будет укусить.

Весь день он вёл себя странно: не подкалывал, не отпускал колких замечаний в её адрес, как делал обычно. Лишь иногда она ловила на себе его задумчивый взгляд — и тут же отводила глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается. В эти мгновения воздух будто сгущался, становился тяжелее, а тишина между ними наполнялась невысказанными словами.

Луиза тоже была непривычно молчалива на семинаре. Она старалась сосредоточиться на теме занятия — преподаватель монотонно рассказывал о символизме в архитектуре, — но мысли то и дело возвращались к субботнему поцелую. Перед глазами всплывали детали: его губы — тёплые, совсем не холодные и насмешливые. Растерянное выражение лица — на секунду он стал не всезнайкой Логуновым, а просто растерянным парнем, который не знал, что делать. И то, как он замер — на мгновение, на одно бесконечное мгновение, — прежде чем ответить. Будто время остановилось и дало ему шанс отступить. Но он не отступил.

Жар поднялся от шеи к вискам, заставляя кровь стучать в ушах. «Прекрати, — приказала она себе. — Это был просто поцелуй. Просто. Случайный. Ничего не значащий». Но тело не слушалось.

— Лу, ты сегодня какая‑то тихая, — заметила Оля. Её голос прозвучал слишком громко в ушах Луизы. — Всё в порядке?

— Да, просто задумалась, — Луиза натянуто улыбнулась, стараясь, чтобы голос не дрожал. — О семинаре.

Она машинально открыла конспект, провела пальцем по строчкам, но буквы расплывались перед глазами.

Лекции тянулись мучительно долго. Каждая минута казалась часом, каждая фраза преподавателя — бесконечной. Луиза сидела у окна, листая конспект, но не видя букв. Мысли снова и снова возвращались к утренней встрече с Логуновым. Она помнила его взгляд — непривычно серьёзный, изучающий, будто он пытался разгадать какой‑то секрет. От этого становилось не по себе.

Макс, вопреки самому себе, всё время оказывался в тех коридорах, где ходила Луиза. После первой пары он дежурил у дверей — она вышла через запасной, мелькнув за углом. У кафетерия он торчал полперемены — она прошла мимо, даже головы не повернув.

«Плевать», — решил он. И тут же пошёл искать её снова.

Рядом с Луизой всё время были её подруги — весёлые, шумные, они буквально окружали её, смеялись, что‑то оживлённо обсуждали. Он хмурился, отходил, ждал — и снова возвращался, нервно постукивая пальцами по бедру. Внутри всё бурлило: раздражение на неё за то, что она его избегает, любопытство — зачем она его поцеловала, и какая-то странная, незнакомая обида. Будто она украла у него что-то и не вернула.

«Что со мной не так? — раздражённо думал он, прислонившись к стене у кафетерия и делая вид, что листает телефон. — Почему я трачу время на эту идиотскую игру в прятки? Она просто девчонка. Выскочка с дурацким именем. Плевать мне на неё».

Но ноги сами несли его туда, где она могла появиться. И это бесило больше всего. Наконец ему удалось застать её одну в коридоре. Луиза как раз выходила из поворота и буквально наткнулась ему на грудь.

— Луиза, — голос Макса прозвучал непривычно серьёзно, без обычной насмешливой нотки. — Я хочу объяснений. Что это было в субботу?

Она отступила на шаг и замерла, как теннисистка перед подачей. В груди закипала злость, но злость была только ширмой. Под ней, глубже, колотилось что-то другое: паника, стыд и ещё — странное, не вовремя пришедшее — удовольствие от того, что он её ищет. Что он не прошёл мимо. «Объяснений? — пронеслось в голове. — Да с какой стати я должна перед ним отчитываться? Он что, думает, я буду оправдываться?»

— Объяснений? По поводу чего? Ничего не было. И даже если было, это не твоё дело.

Её тон был резким, почти грубым, а глаза сверкнули вызовом. Макс на мгновение опешил. Он хотел сказать, что на самом деле восхищён её образом — он тоже любил эту книгу и этого персонажа, и ему понравилось, как Луиза воплотила его. Но слова застряли в горле.

— Я просто хотел уточнить: тот спектакль в субботу — это была премьера или генеральная репетиция? — произнёс он, стараясь придать голосу лёгкости, но получилось слишком язвительно. Внутри всё сжалось: он знал, что прозвучало грубо. И пока Луиза молчала, он уже жалел. Жалел, что не сказал правду. Жалел, что не смог быть хотя бы на минуту искренним. Луиза чуть склонила голову, её глаза сверкнули ледяным сарказмом.

— О, вы оценили актёрскую игру? — произнесла она медленно, растягивая слова. — Жаль, что рецензия запоздала на несколько дней. Обычно я жду отзывов сразу после занавеса.

Макс почувствовал, что теряет контроль над ситуацией — обстоятельство, которое он не выносил ни в себе, ни в других. Он глубоко вдохнул, надеясь, что это поможет вернуть самообладание. Пальцы, предательски сжавшиеся в кулаки, он спрятал в карманы — пусть думает, что ему всё равно.

Он сделал шаг вперёд, пытаясь сохранить самообладание, но голос всё равно прозвучал раздражённо:

— Ты намеренно искажаешь мои слова?

Луиза не отступила. Напротив, она выпрямилась, расправила плечи и посмотрела ему прямо в глаза.

— О нет, — сказала она с притворной кротостью, — я просто транслирую их в оригинальной озвучке. Без цензуры.

На мгновение между ними воцарилась тишина — неловкая, какая бывает, когда двое людей одновременно понимают, что сказали лишнее. Луиза слышала собственное дыхание, слишком частое для простого разговора, и сердце, которое, казалось, отбивало где-то в горле. Макс не шелохнулся. Потом медленно выдохнул — как будто только что решил не убивать. Он и сам не мог бы объяснить, почему эта девчонка выводит его из себя с такой лёгкостью. «Подумаешь, поцеловала, — мысленно огрызнулся он, хотя в глубине души понимал, что это «подумаешь» не имеет никакого отношения к правде. — Ну и что?»

— Кстати, костюм был ничего, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал максимально равнодушно. — Но в следующий раз попробуй орка — будет больше похоже на реальность.

Он резко развернулся и зашагал прочь, не дожидаясь ответа. Ему было досадно — на неё, но ещё больше на себя за то, что эта нелепая ситуация вообще смогла его задеть. Он знал одно: если останется ещё на минуту, скажет что-нибудь ещё более глупое.

Он направился в аудиторию. Внутри всё кипело и ему нужно было выпустить пар.

Макс вошёл в аудиторию, и Луиза почему-то сразу поняла — сейчас что-то будет. Он оглядел всех — и сказал, чуть повысив голос, как будто приглашал на экскурсию:

— Эй, народ, видели Луизу в субботу? В костюме эльфа!

Он картинно развёл руками, изображая крылья — нелепо, по-детски, но в этой нелепости было что-то жестокое. И фыркнул:

— Честно говоря, выглядело как утренник в детском саду. Только бантиков не хватало.

Смех взорвался не сразу. Сначала — секунда тишины, когда все переваривали услышанное. А потом — волна. Кто-то хлопнул ладонью по столу, кто-то засмеялся так, что закашлялся, кто-то просто уткнулся в тетрадь, плечи тряслись.

— Луиза? В костюме эльфа? — удивлённо переспросила Вика Сорокина, округлив глаза. — Да ладно! Серьёзно?

Луиза стояла в дверях и с удивлением заметила, что кровь отлила от её лица — явление, о котором она прежде только читала в романах. В груди возникло странное ощущение пустоты; ни боли, ни страха, только понимание, что опора ушла из-под ног, и она летит вниз.

«Он рассказал, — сказала она себе тем ровным, почти безразличным тоном, какой бывает у человека, который уже знает худшее. — Он рассказал всем».

— Луиза, скажи честно, ты пыталась вызвать своего патронуса? — хихикнул Стасик.

Внутри Луизы всё закипело. «Идиот! Он даже не понимает, что сморозил глупость — патронусы были из другой вселенной, не из той, где эльфы. Но какая разница? Для них всё фэнтези на одно лицо: эльфы, патронусы, заклинания — всё в кучу, всё смешно, всё достойно насмешек».

Она бросила короткий взгляд на Стаса — тот стоял, широко улыбаясь, довольный своей шуткой, и ждал её реакции.

— Луиза, ты ещё этим увлекаешься? — прозвучал голос Ани.

Луиза замерла. Аня. Бывшая подруга. Та, которая когда-то сама привела её в клуб ролевых игр. Вместе выбирали ткани для костюмов, вместе репетировали сцены, вместе мечтали о большом фестивале. А потом Аня «переросла». Переросла — как перерастают старые игрушки. И теперь смотрела на Луизу с брезгливым любопытством, будто та была экспонатом в музее забавных чудачеств.

«Ты же знаешь, — хотелось крикнуть Луизе. — Ты же сама была там. Ты же понимаешь, что это не глупость. Это — я». Но она промолчала. Только сжала челюсть так, что заныли зубы.

— Или это был обряд инициации в тайное общество ботаников? — подхватил Макс.

— Слушайте, а если она и на экзамен так придёт? — засмеялся Игорь Соколов.

Она почувствовала себя голой посреди людной площади — не физически, а душевно. Её секрет высмеян. Её «потайная комната», куда она никого не пускала — даже подруг, — вдруг оказалась с распахнутыми настежь дверями.

И тут, в этой пустоте, её настигла мысль, которую она гнала от себя всё это время: а вдруг они правы? Вдруг её увлечение — действительно глупое, инфантильное, недостойное взрослой женщины? Она всегда презирала мнение окружающих — но если этот смех, этот презрительный шёпот окажутся правдой, что тогда останется от неё самой?

Логунов получил в руки идеальное оружие. Не только против её репутации — против самого её я. Она боялась не просто насмешек. Она боялась, что он увидел её настоящую, без брони. А настоящая — в его глазах — стала «смешной эльфийской принцессой». И он, даже не понимая этого, осквернил единственное пространство, где она разрешала себе не защищаться. «Словно ворвался в её спальню и принялся тыкать пальцем в личный дневник».

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Луиза глубоко вдохнула — медленно, чтобы унять дрожь в коленях, чтобы воздух вошёл в лёгкие не рваным комком, а ровной, холодной струёй.

И вдруг что-то переключилось внутри. Мир вокруг словно притих: смех однокурсников отдалился, превратился в белый шум. Взгляд, прежде рассеянный, стал острым и ясным. Страх не ушёл — он переплавился во что-то другое. В злость. В решимость. В холодное, спокойное: «Ты пожалеешь, Логунов».

И мысленно, чётко, как приговор, произнесла: «Значит, война». Слова прозвучали в голове глухо, но весомо — как удар молота по наковальне.

Луиза развернулась и вышла из аудитории. За порогом она на мгновение остановилась, глубоко вдохнула прохладный воздух коридора и улыбнулась. Где‑то внутри всё ещё клокотала энергия, но теперь она не жгла, а согревала, давала опору.

Подруги выбежали за ней вместе с ее вещами — Оля и Маша, две неразлучные тени, всегда рядом, всегда готовы подхватить, если пошатнётся.

— Луиза, это правда? — тихо спросила Оля, осторожно коснувшись её плеча. В её глазах читалась смесь недоверия и беспокойства. — Ты была в костюме эльфа?

— Да, — коротко ответила Луиза, не сбавляя шага.

— Это что за костюм? — подхватила Маша, заглядывая подруге в лицо. — Какой‑то маскарадный?

Луиза остановилась, обернулась к ним. Где‑то внутри всё ещё клокотало от унижения, но рядом с подругами напряжение понемногу отпускало.

— Не маскарадный, — медленно начала она. — Это был костюм эльфа из «Сумеречных хроник». Я шила его сама. Три недели. Плащ с серебряной вышивкой, уши — настоящие, гибкие, с внутренней опорой, чтобы не падали. Я вложила в него столько сил. Я состою в клубе ЛАРП.

— Чего? Что это еще такое? — удивилась Оля.

— Секта? — испуганно спросила Маша.

— Нет, переводится как «ролевая игра живого действия». — устало сказала Луиза. — Суть в том, что участники не просто описывают действия своих персонажей, а физически их воплощают — действуют в соответствии с выбранным образом.

Оля и Маша замерли, раскрыв рты.

— Лу… — прошептала Оля. — Ты нам не говорила…

— Я боялась, — призналась Луиза, опуская глаза. — Боялась, что вы скажете: «Луиза, ну сколько можно играть в эти сказки?»

«Сказки, — мысленно повторила Маша. — Эти игры прекрасная возможность забыться... ».

Вместо этих слов, Маша резко обняла её, крепко прижала к себе:

— Дурочка ты, — прошептала она. — Мы бы никогда так не сказали. Наоборот, мы бы восхитились! Ты же такая мастерица!

Луиза выпрямилась. Внутри всё ещё кипела обида, но теперь к ней примешалось что‑то новое — уверенность.

— Давайте поедем ко мне. — предложила Оля. — Родители на работе до вечера. У меня море вкусное еды в холодильнике. Николай Николаевич может нас отвезти? Не хочу ехать в общественном транспорте!

— Я его наберу. — Сказала Луиза и попросила подъехать водителя.

Николай Николаевич, как она знала, жил в квартире, принадлежавшей тётушкам, — неподалёку, чтобы всегда быть под рукой. Официально — для присмотра. Неофициально — чтобы она, не дай бог, не сбежала с каким-нибудь цыганским бароном.

— У вас пары закончились раньше обычного? — заметил дядя Коля, поглядывая в зеркало заднего вида.

— Преподаватель не пришёл, и нас отпустили, — не моргнув глазом, соврала Оля с такой чистой улыбкой, будто сама святость решила прогулять лекцию по философии.

Водитель кивнул и тронулся с места — маршрут до дома Оли он знал наизусть, как и все выбоины на дороге. Путь пролегал через улицы, где асфальт, видимо, ещё помнил послевоенное восстановление: машина то подпрыгивала на очередной яме, то плавно объезжала её, словно опытный танцор. Вдоль дороги тянулись старые липы, чьи ветви время от времени стучали по крыше автомобиля.

Наконец они свернули в тихий двор, обрамлённый домами сталинского периода — монументальными, с высокими потолками и лепниной над подъездами. Дом Оли возвышался среди них, как генерал среди солдат: солидный, с колоннами у входа и окнами.