Не смотри на меня

— Да, Коричка, — тихо сказала Луиза, почесав шпица за ухом. — Представь себе: я поцеловала Логунова.

Собачка тихо тявкнула, будто соглашаясь, и снова положила голову на лапы. Луиза вздохнула. «А платье все-таки жалко — сил сколько в него вложено, а теперь хоть на тряпки режь».

Глава 13

В это утро всё давалось тяжелее обычного. Чашка в пальцах дрогнула.

Предстоял воскресный поход к психологу — она таскала его за собой уже несколько лет. Раньше дорога пешком была почти ритуалом: она шла и по дороге придумывала, с чего начать, чтобы не вывалить на сеанс всё сразу, но сегодня даже мысль о прогулке казалась непосильной.

«Нет. Если я сейчас сдамся на этом, значит, вчерашнее действительно на меня повлияло».

Луиза заставила себя встать. Одеться. Выйти из квартиры. Каждое действие — как отдельная операция, между ними пауза, и в паузе хочется лечь обратно.

— Дядя Коля, — набрала она номер водителя. — Будьте добры, подъезжайте, пожалуйста. Да, прямо сейчас. Мне к психологу, в клинику на Лесной. Спасибо, жду!

Луиза заставила себя действовать. По одному движению, не заглядывая вперёд.

Через десять минут у подъезда остановился серебристый седан. Дорога тянулась. Луиза смотрела в окно — дома, деревья, светофоры проходили мимо и не задерживались. Задерживалось другое: вот она подбегает, вот встаёт на цыпочки, вот его губы — тёплые, чуть шершавые, совсем не такие, какими она их представляла. «А я их представляла? Когда? Зачем?»

И снова с начала. В кабинете Анны Сергеевны Луиза опустилась в кресло — продавленное, привычное, с вмятиной, которая идеально повторяла изгиб её спины. Она сидела в нём сотни раз, и каждый раз оно принимало её одинаково — без вопросов, без ожиданий, но сегодня это раздражало.

Психолог дождалась, пока Луиза устроится, и мягко спросила:

— Луиза, сегодня вы выглядите особенно напряжённой. Что вас беспокоит?

Молчание затянулось.

— Я… вчера поцеловала Логунова, — выпалила она наконец. Облегчения не пришло — напротив, будто вместо одного тяжёлого груза она сбросила его прямо себе на ноги.

Анна Сергеевна слегка приподняла бровь, но ничего не сказала — только кивнула, предлагая продолжить.

— Он заноза в заднице, — грубо добавила Луиза. — По крайней мере, я так всегда думала. Заносчивый, самодовольный, вечно всех поучает. Но… — она запнулась, — но в тот момент, когда я его поцеловала, я почувствовала… влечение.

Она подняла глаза на психолога, ожидая осуждения или насмешки. Но Анна Сергеевна лишь слегка наклонила голову:

— Расскажите подробнее про тот момент.

Луиза закусила губу, вспоминая.

— Сначала паника. Тётки приехали, я не готова, выгляжу как сумасшедшая эльфийка… А он стоит с цветами, смотрит на меня, и в этом взгляде столько спокойствия, что оно меня почти злило... И вдруг я поняла, что если не сделаю что‑то безумное, всё рухнет. Поцелуй был как аварийный выход.

Психолог кивнула, сделала пометку в блокноте.

— Луиза, давайте разберёмся. Вы действовали импульсивно, чтобы выйти из сложной ситуации. Это нормально — в стрессе мы ищем быстрые решения. Но реакция вашего тела — это отдельный процесс. Влечение не всегда означает, что человек идеален или даже нравится вам во всём.

— Он же меня раздражает!

— И это тоже нормально, — мягко улыбнулась Анна Сергеевна. — Противоречивые чувства часто сопровождают сильные эмоции. Возможно, вас привлекает именно то, что он не похож на вас. Или то, как он реагирует на ваши выходки.

— Он вообще никак не реагирует! — возразила Луиза.

— Совсем?

— Совсем.

Анна Сергеевна откинулась в кресле.

— Хорошо. Дайте себе право чувствовать то, что чувствуете. Без оценок. — Она подняла руку, предупреждая возражение. — Я знаю, как это звучит. Но вы сейчас пытаетесь решить уравнение, в котором одна переменная вам неизвестна. Поцелуй был способом выйти из ситуации, а не признанием в любви. Это разные вещи. И подумайте вот о чём: что именно в нём вызывает у вас такую реакцию? Что он делает или говорит?

— Он всё время меня задевает, — медленно проговорила Луиза. — Специально.

— А если дело не в нём? — Анна Сергеевна подалась вперёд. — В тот момент вы были в панике, чувствовали себя загнанной в угол. А он оказался единственным человеком рядом — точкой опоры, пусть даже неожиданной. Поцелуй стал не признанием симпатии к нему, а криком о помощи, выраженным через физический контакт.

Луиза нахмурилась, обдумывая слова психолога.

— То есть вы хотите сказать, что это не влечение к Максу, а просто реакция на стресс?

— Возможно, и то, и другое, — улыбнулась Анна Сергеевна. — В стрессе наши защитные механизмы ослабевают. И тогда наружу может вырваться то, что мы обычно тщательно скрываем. Может, где‑то глубоко вы всё же видите в нём не только обидчика? Или, скажем, вас задело, что такой человек, как товарищ Логунов, обратил на вас внимание через насмешки?

— Я его терпеть не могу... И это не вовремя...За окном — новости, тревога... А я сижу и разбираю свои чувства. Это смешно…

Анна Сергеевна не торопилась с ответом. Потом сказала:

— Вы сейчас пытаетесь вернуть себе контроль самым привычным способом — через вину. «Не вовремя», «не должна», «надо думать о другом»... Это понятный рефлекс: когда внутри всё раскачивается, хочется срочно привязать себя к чему‑то большому и важному — к угрозе, к долгу, к общей опасности. Так кажется, что хаос можно загнать в рамки... Ваши чувства не становятся меньше от того, что мир вокруг больше…

Луиза слушала, и слова Анны Сергеевны не ложились гладко — они цеплялись за её привычные установки.

— Мой совет: не сопротивляйтесь тем ощущениям, которые у вас возникли. Даже если они кажутся вам странными или неуместными. Разберитесь, что именно они означают для вас лично. И помните: вы имеете право на любые эмоции, пока они не вредят вам и окружающим.

Луиза вспомнила губы Логунова — на мгновение такие мягкие и тёплые. Вспомнила его запах: чистой одежды, кожи и парфюма — сухого, чистого, с ноткой мяты и морской соли. Однако, заметив, куда завели её мысли, она поспешно оборвала это опасное воспоминание.

«Забыть», — твёрдо сказала она себе.

Глава 14

Понедельник начался с привычной утренней толчеи: у двери кто-то дожёвывал бутерброд, в коридоре смеялись — коротко, обрывисто, — рядом перетряхивали рюкзаки в поисках ручки. Луиза не вслушивалась. Звуки шли по касательной — не задевая.

Солнце резало пол косыми прямоугольниками. Из автомата тянуло кофейной горечью — с привкусом перегретого пластика.

Она смотрела на лестницу. Каждый силуэт на ступенях на миг останавливал её — и отпускал. И она снова слышала только шаги: чужие, не его.

Пальцы мяли кромку блузки, и на светлой ткани уже обозначился залом — тонкая складка, которая не расправлялась до конца. Луиза разглаживала её и снова комкала. Ткань впитывала дрожь.

Максим пришёл с опозданием — перекинул рюкзак через плечо, прошёл мимо, не задержавшись. Короткий взгляд — и ничего. Ни усмешки, ни привычного замечания, ни даже сухого «привет».

Луиза растерялась. Она ждала хоть какого‑то отклика — колкости, намёка, чего угодно, за что можно было бы зацепиться. А он прошёл мимо, даже не замахнувшись. И это было хуже. Когда знаешь, что будет удар, ты хотя бы успеваешь подставить плечо, а тут — ничего.

Весь день он держался иначе: не подкалывал, не цеплялся, не бросал в её сторону привычных усмешек. Только иногда, случайно, она ловила на себе его взгляд — и он был другим. Не насмешливым, нечитаемым — долгим: он пытался разглядеть в ней то, чего раньше не замечал. И каждый раз Луиза отводила глаза. Она слышала собственный пульс — слишком громкий в этой паузе, которую он не заполнял словами.

На семинаре Луиза тоже молчала. Преподаватель говорил о символизме в архитектуре, но до неё доходили только отдельные слова — «форма», «смысл», «контекст». Слова проходили мимо.

— Лу, ты сегодня какая‑то тихая, — Оля тронула её за локоть.

Луиза вздрогнула.

— Да, просто задумалась, — она улыбнулась, но улыбка вышла кривой. — О семинаре.

Она открыла конспект, провела пальцем по строчкам — буквы расплывались, не складываясь ни в слова, ни в смысл.

Лекция ползла. Каждая минута отмерялась отдельно, каждая фраза преподавателя уходила в общий гул. Луиза сидела у окна и смотрела в конспект, не различая строк. Утро не отпускало: его взгляд, серьёзный и прямой, без привычной усмешки.

Звонок оборвал лекцию. Луиза подхватила сумку и выскользнула в коридор, не глядя по сторонам. Подруги остались в аудитории — возились с вещами, перекидывались фразами, которых она не разбирала. В голове ещё шумело от символизма, но она уже шла.

Максим стоял у подоконника расслабленно. Слишком ровно для случайности. Он не удивился, когда увидел её.

— Луиза, хорошо, что застал тебя. — голос Макса прозвучал непривычно серьёзно, без обычной насмешливой нотки. — Я хочу объяснений. Что это было в субботу?

Она отступила на шаг и замерла — теннисистка перед подачей: нога впереди, корпус собран, взгляд прицельный. В груди поднималась злость, но злость была только верхним слоем. Глубже колотилось другое: паника, стыд и ещё — странное, не вовремя пришедшее — удовольствие от того, что он её ищет, и что не прошёл мимо.

«Объяснений? — отозвалось в голове. — Да с какой стати я должна перед ним отчитываться? Он что, думает, я буду оправдываться?»

— По поводу чего? Ничего не было. И даже если было, это не твоё дело.

Тон вышел резким, почти грубым. Глаза вспыхнули вызовом — она сама, кажется, не ожидала, как легко даётся эта броня. Максим на мгновение замер: рефлекс требовал ответить тем же, вернуть себе верх.

«А я хотел сказать, что на самом деле восхищён. Что тоже любил эту книгу. Что мне понравилось, как ты воплотила образ…» — слова застряли между горлом и языком.

— Я просто хотел уточнить: тот спектакль в субботу — это была премьера или генеральная репетиция?

Он старался, чтобы голос звучал легко. Вышло колко — снова нападение.

«Чёрт. Не то».

Пока Луиза молчала, он уже жалел. Жалел, что не сказал правду. Жалел, что не смог быть искренним хотя бы минуту. В её взгляде не было тепла, но и привычной ледяной резкости тоже — скорее, глухая отсечка: она закрыла канал и теперь ждала, когда он уйдёт.

— О, ты оценил актёрскую игру? — произнесла она медленно, растягивая слова, пробуя их на вкус. — Жаль, что рецензия запоздала на несколько дней. Обычно я жду отзывов сразу после занавеса.

Максим чувствовал, как контроль уходит. Он сделал шаг вперёд — и голос всё равно прозвучал раздражённо:

— Ты намеренно искажаешь мои слова?

Луиза не отступила. Выпрямилась, расправила плечи, посмотрела на него прямо, без суеты.

— О нет, — сказала она с притворной кротостью. — Я просто транслирую их в оригинальной озвучке. Без цензуры.

Они молчали. Смотрели друг на друга. Луиза слышала собственный пульс — слишком частый, слишком громкий. Макс не шелохнулся. Потом медленно выдохнул: он только что решил не делать ничего, о чём потом пожалеет.

— Кстати, костюм был ничего, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Но в следующий раз попробуй орка — будет больше похоже на реальность.

Он резко развернулся и зашагал прочь, не дожидаясь ответа. «Сваливай, пока не сказал ещё чего‑нибудь более глупого», — он повторял это про себя, пока шёл.

Максим направился в аудиторию. Внутри всё ещё клокотало — нужно было куда-то деть это напряжение, оно сидело под кожей и мешало дышать. Он вошёл, оглядел всех и сказал громче, чем требовала комната:

— Эй, народ, видели Луизу в субботу? В костюме эльфа!

Он картинно развёл руками, изображая крылья — нелепо, по-детски, но в этой нелепости было что-то жестокое. И фыркнул:

— Честно говоря, выглядело как утренник в детском саду. Только бантиков не хватало.

Его голос пробил общий шум. Смех пошёл не сразу — сначала секунда, когда все переваривали услышанное. А потом покатилось: кто-то хлопнул ладонью по столу, кто-то засмеялся так, что закашлялся, кто-то уткнулся в тетрадь, плечи тряслись.

— Луиза? В костюме эльфа? — переспросила Вика Сорокина, округлив глаза. — Да ладно! Серьёзно?

Луиза стояла в дверях. Из схемы выдернули опорный узел — вся конструкция висела на тонких перемычках, которые вот-вот лопнут. Лицо застыло. Она не моргала.

— Луиза, скажи честно, ты пыталась вызвать своего патронуса? — хихикнул Стасик.

Внутри у Луизы поднялось что-то горячее. «Идиот! Патронусы были из другой вселенной, не из той, где эльфы. Но какая разница? Для них всё фэнтези на одно лицо: эльфы, патронусы, заклинания — всё в кучу, всё смешно, всё достойно насмешек».

Она бросила короткий взгляд на Стаса — тот стоял, широко улыбаясь, довольный своей шуткой, и ждал её реакции.

— Луиза, ты ещё этим увлекаешься? — прозвучал голос Ани.

Луиза замерла. Аня. Бывшая подруга, которая когда-то сама привела её в клуб ролевых игр. Вместе выбирали ткани для костюмов, вместе репетировали сцены, вместе мечтали о большом фестивале. А потом Аня «переросла». Переросла — как перерастают старые игрушки и теперь смотрела на Луизу с брезгливым любопытством.

«Ты же знаешь, — хотелось крикнуть Луизе. — Ты же сама была там. Ты же понимаешь, что это не глупость. Это — я». Но она промолчала.

— Или это был обряд инициации в тайное общество ботаников? — подхватил Макс.

— Слушайте, а если она и на экзамен так придёт? — засмеялся Игорь Соколов.

Луиза почувствовала себя зданием без фасада — все стены прозрачны, все комнаты видны, и негде спрятаться. Её «потайная комната», куда она никого не пускала — даже подруг, — вдруг оказалась с распахнутыми дверями.

«А вдруг они правы? — внутри дёрнулось, как от короткого разряда. — Вдруг моё увлечение — действительно глупое, инфантильное, недостойное взрослой женщины? Я всегда презирала мнение окружающих… но если этот смех, этот презрительный шёпот окажутся правдой, что тогда останется от меня самой?»

Луиза не сжала кулаки — она перехватила собственные руки.

«Логунов получил в руки идеальное оружие... Не только против моей репутации — против самого моего я... Теперь в его глазах я стала «смешной эльфийской принцессой». Он осквернил единственное пространство, где я разрешала себе не защищаться... Словно ворвался в мою спальню и принялся тыкать пальцем в личный дневник».

Она выпрямилась. Медленно. Чтобы унять дрожь в коленях. И вдруг что-то переключилось. Мир вокруг притих: смех однокурсников отдалился, превратился в помеху, которую можно отфильтровать. Взгляд стал острым и ясным. Страх не ушёл — он переплавился во что-то другое. В злость. В решимость. В холодное, спокойное: «Ты пожалеешь, Логунов».

И мысленно, чётко, как приговор: «Значит, война». Слова прозвучали в голове глухо, но весомо.

Луиза развернулась и вышла из аудитории. Внутри всё ещё клокотала энергия, но теперь она не жгла, а давала опору.

Дверь хлопнула, и в коридор вылетели Маша и Оля — одна сжимала её сумку, другая уже тянулась к ней за плечо.— Луиза, это правда? — тихо спросила Оля, коснувшись её плеча. — Ты была в костюме эльфа?

— Да, — коротко ответила Луиза, не сбавляя шага.

— Это что за костюм? — подхватила Маша, заглядывая ей в лицо. — Какой-то маскарадный?

Луиза остановилась. Обернулась. Внутри всё ещё кипело, но рядом с ними это кипение понемногу стихало.

— Не маскарадный, — медленно начала она. — Это был костюм эльфа из «Сумеречных хроник». Я шила его сама. Три недели. Плащ с серебряной вышивкой, уши — настоящие, гибкие, с внутренней опорой, чтобы не падали. Я вложила в него столько сил. Я состою в клубе ЛАРП.

— Чего? Что это ещё такое? — удивилась Оля.

— Секта? — испуганно спросила Маша.

— Нет. Переводится как «ролевая игра живого действия». — Луиза говорила устало, без интонации. Оля и Маша замолчали. Смотрели на неё, не перебивая. — Участники не просто описывают действия персонажей — они их воплощают. Физически.

— Лу… — Оля выдохнула. — Ты нам не говорила…

— Боялась, — сказала Луиза, глядя в пол. — Что вы скажете: «Луиза, сколько можно играть в эти сказки?»

«Сказки, — подумала Маша. — Эти игры — прекрасная возможность забыться. Хотя бы на несколько часов», но вслух она этого не сказала. Вместо этого шагнула вперёд и обняла Луизу — крепко, так, что та на секунду замерла.

— Дурочка ты, — прошептала Маша. — Мы бы никогда так не сказали. Мы бы восхитились.

Луиза выпрямилась. Внутри всё ещё кипело, но теперь к этому добавлялось что-то другое — не уверенность, а скорее разрешение. Можно не прятаться.

— Давайте поедем ко мне, — предложила Оля. — Родители на работе до вечера. У меня море еды в холодильнике. Николай Николаевич может нас отвезти? Не хочу в общественном транспорте.

— Я наберу, — сказала Луиза и потянулась к телефону.

Николай Николаевич жил в квартире, принадлежавшей тётушкам, — неподалёку, чтобы всегда быть под рукой. Официально — для присмотра. Неофициально — чтобы она, не дай бог, не сбежала с каким-нибудь цыганским бароном.

— У вас пары закончились раньше обычного? — заметил дядя Коля, поглядывая в зеркало заднего вида.

— Преподаватель не пришёл, и нас отпустили, — соврала Оля с такой чистой улыбкой, будто сама святость решила прогулять лекцию по философии.

Машина покачивалась на выбоинах, и этот дребезжащий ритм понемногу вытягивал из Луизы остатки напряжения.

Когда они свернули во двор, город сбавил громкость. Дома стояли плотно, но не давили — держали периметр. Дом Оли был старше соседей лет на сорок. Колонны — с трещинами по каннелюрам, но без единого скола на капителях. Они вошли в квартиру. Парадного блеска не было. Только латунные ручки, натёртые до блеска; паркет ёлочкой, где каждая доска отзывалась на шаг по-своему; лепнина под потолком, осыпавшаяся не от небрежности, а от времени, — и сколы складывались в узоры.

Из прихожей они прошли на кухню. Стол под скатертью с цветочным узором; окно, через которое лился свет — тёплый, плотный; фиалки на подоконнике, расставленные по линейке; календарь с котиками на стене — не для красоты, а чтобы напоминать: в мире есть что-то простое.

— Ну и тип этот Логунов! — возмутилась Маша. — Больше он мне даже не симпатичен.

Луиза усмехнулась про себя: Маша всё равно от него без ума. Просто сейчас разыгрывает разочарование — держит оборону, пока не убедится, что никто не смотрит.

Оля разлила вино по бокалам — из сервиза, который доставали раз в полгода. Поставила каждый на салфетку, поправила скатерть, откинулась на спинку стула и принялась перебирать Логунова по косточкам.

«Словарный запас у неё богатый, — подумала Луиза, пряча улыбку. — Так материть его и за полчаса ни разу не повториться».

Оля вздохнула, глядя в свой бокал:

— А знаете, Логунов — это ещё цветочки. У меня на днях случилось кое-что по-настоящему неприятное… Я расскажу про своё неудачное воскресное свидание.

Оля сделала глоток, покрутила ножку бокала в пальцах. Маша перестала хмуриться, повернулась к подруге, забыв про пирог. Луиза тоже выпрямилась, приготовившись слушать.

— В воскресенье один тип пригласил меня в галерею, — начала Оля, слегка закатив глаза. — И сразу попросил купить билет самой. Я купила — подумала, может, у человека нет денег. Зато рассказывал про картины очень интересно, я даже увлеклась. — Я кивала, делая вид, что понимаю разницу между инсталляцией и перформансом, — продолжала Оля, жестикулируя. — А сама думала: «Господи, да это же просто стул, обмотанный гирляндой!» Но вслух, конечно, восхищалась. Дальше мы пошли в кафе, и всё шло неплохо.

Оля на мгновение замолкла, провела пальцем по краю бокала.

— Но потом… — она сделала драматическую паузу. — Он попросил официанта разделить счёт.

— О боже, — прошептала Луиза, прижимая руку к груди и широко раскрывая глаза. — Какой ужас. Ты выжила после такого?

— Едва‑едва, — серьёзно кивнула Оля, прикладывая ладонь ко лбу в театральном жесте. — Я, естественно, заплатила за себя. И знаете, что он сделал? Посмотрел на меня с таким восхищением, будто я только что спасла мир от апокалипсиса, и прочитал целую лекцию про «тарелочниц»! Распинался минут пять: мол, какие они ужасные, вечно хотят, чтобы за них платили, а я такая молодец — не из этих. Представляете? Будто это какой‑то подвиг — заплатить за собственный кофе и сэндвич с ветчиной, который даже не был с трюфелем!

Маша не выдержала и расхохоталась, но быстро прикрыла рот салфеткой, чтобы не разбрызгать крошки. Луиза фыркнула так громко, что одна из фиалок на подоконнике, кажется, слегка поникла от солидарности.

— Потом мы вышли из кафе, — продолжала Оля, немного понизив голос и наклоняясь ближе к подругам. — И когда он полез ко мне целоваться, я высказала всё, что думаю о парнях, которые так себя ведут и ещё смеют называть женщин «тарелочницами». — Мы же друзья? Вот и провели время как друзья. Нечего лезть с поцелуями — прими дружеский совет.

— Получается, он хотел, чтобы ты была «не такой», но при этом сам вёл себя так, будто ты ему что‑то должна, — сказала Луиза, покачивая бокалом и разглядывая вино на свет. — Классическая защита от собственной жадности: «Я не жадный, она просто меркантильная!»

Маша перестала смеяться и задумчиво откусила кусок пирога.

— Знаешь, — сказала она, — я понимаю твою обиду. Но вот не согласна с вами полностью! Почему бы и не делить счёт напополам? Это же нормально — каждый платит за себя. Особенно на первом свидании.

Оля откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди:

— Но не когда ты сам пригласил девушку, а потом делишь счёт и ещё читаешь лекции о «тарелочницах». Это не равноправие, а лицемерие чистой воды.

Луиза рассмеялась и подняв бокал, провозгласила:

— За то, чтобы все будущие кавалеры понимали разницу между щедростью и дешёвым расчётом!

Бокалы сошлись. Стекло звякнуло коротко, и звук ушёл в стены — толстые, сталинские, которые гасили всё.

Луиза встряхнула головой. О Логунове больше не хотелось — с подругами, вслух, за вином. Она и так знала, что проучит его. Рано или поздно. Улыбнулась, подняла бокал выше:

— Давайте лучше за нас! За то, что мы умеем вовремя сказать «нет» — и не чувствуем себя виноватыми. За то, что ценим себя и не позволяем кому‑то вешать на нас ярлыки. И за то, что мы есть друг у друга!

— Точно! — подхватила Оля. — И за то, чтобы наши следующие свидания были с теми, кто понимает разницу между дружбой и романтикой.

Бокалы встретились ещё раз. Обиды остались за пределами этого стола.

Глава 15

В университет Луиза собиралась медленнее обычного — не одежду подбирала, а роль. Серые юбки, в которых она годами сходила за мебель, остались в шкафу. Сегодня — короткое жёлтое платье: ткань держала свет, подол отзывался на каждый шаг.

«Платье мести, — подумала Луиза. — Ещё один экземпляр в галерее, от Медеи и Скарлетт О’Хара до меня».

Шпильки прибавили роста, и походка перестроилась сама — не та, что в серых юбках, когда она вжималась в стены и старалась занимать меньше места. Луиза схватила сумку и вышла. Ветер сразу запутался в волосах, но она не стала их поправлять.

В груди разливалось тёплое. Не громкое, не пафосное — ровное. Казалось, внутри наконец сошёлся баланс, которого она не замечала, пока его не было.

У входа толпились студенты. Знакомые лица оборачивались, перешёптывались, кивали. Луиза шла сквозь этот строй, не опуская головы.

Маша ждала у крыльца. Увидела её издалека и распахнула глаза:

— Луиза! — воскликнула она, подходя ближе. — Ты… ты просто сияешь! Что случилось? Ты решила объявить войну серости?

— Именно, — улыбнулась Луиза. — Война серости и скуке объявлена. И первое сражение — сегодня.

Маша захохотала и подхватила подругу под руку:

— Тогда идём, генерал! Пусть трепещут!

Она шла по коридору. Взгляды однокурсников — раньше равнодушные или насмешливые — теперь держались на ней на секунду дольше положенного. Луиза не слышала, о чём они говорят, но чувствовала: «Эльфийская история» отступила.

Она посмотрела в окно. Внизу на солнце блестел чёрный внедорожник Логунова, отражая свет резкими, почти режущими бликами.

«Вот она, его слабость, — подумала Луиза. — Он лелеет эту машину, будто она — не кусок металла и стекла, а материальный код его превосходства… Теперь эта слабость станет моим рычагом. Ключи. Вот бы позаимствовать его ключи».

После лекций она попыталась стащить ключи из его сумки. Логунов небрежно бросил её на парту перед парой. Луиза замерла. Пальцы уже тянулись к замку, готовые щёлкнуть защёлкой, — но в аудиторию ввалилась группа однокурсников, громко, с хохотом. Она отдёрнула руку и поправила тетради. Лицо — спокойное, сосредоточенное.