Не смотри на меня

Она рванула за угол общаги. Ветер ударил в спину — холодный, торопящий. Стук сердца отдавался в кончиках пальцев, будто каждый удар командовал: «торопись», «не оглядывайся», «спрячься».

Логунов повернулся в её сторону. Луиза метнулась за угол, вжалась в шершавую кирпичную стену. Холодный камень коснулся разгорячённой щеки — резкий, как переключатель, который вернул её в тело. Она замерла, прислушалась. Ничего. Ни шагов, ни шороха. Только далёкий гул города, который здесь, в узком проулке, звучал приглушённо.

«Он не заметил».

Луиза рванула к пожарной лестнице. Та висела высоко — метрах в двух над землёй, металлическая, угловатая, холодная на солнце. Она отступила на шаг, примерилась, подпрыгнула — пальцы нащупали перекладину, тело рванулось вверх, и она повисла на руках.

«Получилось. Теперь — опустить».

Подтянулась, перехватила выше, упёрлась ногой в стену и дёрнула. Механизм заскрежетал — резко, сухо, — но поддался. Лестница опустилась к её ногам. Медленно, с тяжестью, которая чувствовалась в каждом позвонке металла.

«Пилатес, — мелькнуло в голове, — вот зачем он. Не для здоровья, а для побега от тётушек и юристов».

Пальцы скользили по металлу, покрытому мелкой ржавчиной. Ноги дрожали от напряжения, но Луиза упорно поднималась — шаг за шагом, перекладина за перекладиной.

«Ещё чуть‑чуть… Третий этаж… Четвёртый… Почти на месте…» — эта мысль держалась в голове, как метка на радаре, не дающая сбиться с курса. В ушах стучала кровь, а перед глазами маячила цель — балкон её этажа в подъезде.

Р‑р‑р‑раз! Платье зацепилось за болт на перекладине. Она рванула ткань, освобождаясь, и почувствовала, как холодный воздух коснулся кожи.

«Неважно, — мысленно отмахнулась она. — Платье — ерунда. Главное — добраться до квартиры. Потом разберусь с этим». Ещё рывок — и она перевалилась через балкон на своем этаже.

Оказавшись на балконе, Луиза отдышалась, тяжело опираясь на перила. Грудь вздымалась, волосы липли ко лбу, а руки дрожали так сильно, что она с трудом поправила платье, пытаясь хоть как‑то скрыть разрыв. Осторожно, стараясь не шуметь, пробралась в коридор. Дверь в одну из квартир была приоткрыта — соседка Вика стояла на пороге, вытаращив глаза. Её брови почти сошлись на переносице, а рот приоткрылся в изумлении.

— Луиза… — прошептала Вика, разглядывая её наряд. Взгляд соседки скользнул по растрёпанным волосам, по порванному платью. — Ты что, с маскарада?

— Почти, — выдохнула Луиза. Она старалась говорить спокойно, но голос всё равно дрожал. — Долго объяснять.

Нащупав ключи в кармане платья, которое она ухитрилась не потерять, Луиза вставила ключ в замочную скважину. Пальцы не слушались — то соскальзывали, то слишком сильно давили, и ключ скрежетал по металлу.

«Ну же, давай! — мысленно подгоняла она себя. — Вставь, проверни, открой!»

Наконец раздался щелчок. Луиза толкнула дверь, проскользнула внутрь, захлопнула её, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Всё. Она дома. Тётки, Логунов, юрист — всё осталось снаружи. Её сумка и нормальная одежда остались у организаторов игры. «Заберу потом».

Луиза глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, втягивая знакомый запах квартиры — с нотками лаванды от ароматической свечи, которую она зажигала вчера вечером. Этот обыденный аромат вдруг ударил по нервам: контраст между безумной гонкой и тихой повседневностью был слишком резким.

Луиза закрыла лицо руками. «Что он теперь подумает? А если он расскажет кому‑нибудь?» В воображении тут же замелькали картинки: смеющиеся лица однокурсников, шёпотки за спиной, осуждающие взгляды.

Вдруг тишину разорвал звонкий лай — радостный, заливистый, полный восторга. Из глубины квартиры к ней неслась Коричка с пушистым хвостом, закрученным бубликом.

Коричка мчалась так быстро, что лапы разъезжались на гладком ламинате — она то скользила, то подпрыгивала, не в силах сдержать радость. Добежав до Луизы, собачка встала на задние лапки, передние положила ей на колени и начала отчаянно тыкаться мокрым носом в ладонь, поскуливать и лизать пальцы.

— Коричка, моя хорошая! — Луиза не выдержала и рассмеялась сквозь слёзы. Она подхватила собачку на руки, прижала к груди и зарылась лицом в мягкую, пахнущую собачьим шампунем шёрстку.

— Ну всё, всё, — Луиза погладила шелковистые ушки, почесала за ухом. — Я дома. Видишь? Всё хорошо.

Мысли путались, сталкивались друг с другом, не давая сосредоточиться. Она встала, подошла к зеркалу. Волосы растрёпаны, щёки красные, платье порвано. «Выгляжу как сумасшедшая»

Стянув платье, Луиза бросила его на стул. Белое, с серебряной вышивкой, порванное у бедра, с пятнами земли на подоле — оно выглядело как трофей после битвы. Луиза смотрела на него и вдруг подумала: «Я только что поцеловала Логунова. И мне не было противно. Мне было...интересно... Завтра точно будет что рассказать психологу…»

Она тихо рассмеялась. Если записывать сегодняшний день по пунктам, ни один не сойдётся с планом.

«Интересно, как это описать? — размышляла Луиза. — Я поцеловала моего врага, чтобы убедить тёток, что иду на бал?».

Коричка подняла голову и вопросительно посмотрела на Луизу своими чёрными бусинками глаз.

— Да, Коричка, — тихо сказала Луиза, почесав шпица за ухом. — Представь себе: я поцеловала Логунова.

Собачка тихо тявкнула, будто соглашаясь, и снова положила голову на лапы. Луиза вздохнула. «А платье все-таки жалко — сил сколько в него вложено, а теперь хоть на тряпки режь».

Глава 13

В это утро всё давалось тяжелее обычного. Чашка в пальцах дрогнула, блюдце отозвалось тонким звоном.

Предстоял воскресный поход к психологу — она таскала его за собой уже несколько лет. Раньше дорога пешком была почти ритуалом: она шла и по дороге придумывала, с чего начать, чтобы не вывалить на сеанс всё сразу. Но сегодня даже мысль о прогулке казалась непосильной.

«Нет. Если я сейчас сдамся на этом, значит, вчерашнее действительно на меня повлияло».

Луиза заставила себя встать. Одеться. Выйти из квартиры. Каждое действие — как отдельная операция, между ними пауза, и в паузе хочется лечь обратно.

— Дядя Коля, — набрала она номер водителя. — Будьте добры, подъезжайте, пожалуйста. Да, прямо сейчас. Мне к психологу, в клинику на Лесной. Спасибо, жду!

Луиза заставила себя действовать. По одному движению, не заглядывая вперёд.

Через десять минут у подъезда остановился серебристый седан. Дорога тянулась. Луиза смотрела в окно — дома, деревья, светофоры проходили мимо и не задерживались. Задерживалось другое: вот она подбегает, вот встаёт на цыпочки, вот его губы — тёплые, чуть шершавые, совсем не такие, какими она их представляла. «А я их представляла? Когда? Зачем?»

И снова с начала. В кабинете Анны Сергеевны Луиза опустилась в кресло — продавленное, привычное, с вмятиной, которая идеально повторяла изгиб её спины. Она сидела в нём сотни раз, и каждый раз оно принимало её одинаково — без вопросов, без ожиданий, но сегодня это раздражало.

Психолог дождалась, пока Луиза устроится, и мягко спросила:

— Луиза, сегодня вы выглядите особенно напряжённой. Что вас беспокоит?

Молчание затянулось.

— Я… вчера поцеловала Логунова, — выпалила она наконец. Облегчения не пришло — напротив, будто вместо одного тяжёлого груза она сбросила его прямо себе на ноги.

Анна Сергеевна слегка приподняла бровь, но ничего не сказала — только кивнула, предлагая продолжить.

— Он заноза в заднице, — грубо добавила Луиза. — По крайней мере, я так всегда думала. Заносчивый, самодовольный, вечно всех поучает. Но… — она запнулась, — но в тот момент, когда я его поцеловала, я почувствовала… влечение.

Она подняла глаза на психолога, ожидая осуждения или насмешки. Но Анна Сергеевна лишь слегка наклонила голову:

— Расскажите подробнее про тот момент.

Луиза закусила губу, вспоминая.

— Сначала паника. Тётки приехали, я не готова, выгляжу как сумасшедшая эльфийка… А он стоит с цветами, смотрит на меня, и в этом взгляде столько спокойствия, что оно меня почти злило... И вдруг я поняла, что если не сделаю что‑то безумное, всё рухнет. Поцелуй был как аварийный выход.

Психолог кивнула, сделала пометку в блокноте.

— Луиза, давайте разберёмся. Вы действовали импульсивно, чтобы выйти из сложной ситуации. Это нормально — в стрессе мы ищем быстрые решения. Но реакция вашего тела — это отдельный процесс. Влечение не всегда означает, что человек идеален или даже нравится вам во всём.

— Он же меня раздражает!

— И это тоже нормально, — мягко улыбнулась Анна Сергеевна. — Противоречивые чувства часто сопровождают сильные эмоции. Возможно, вас привлекает именно то, что он не похож на вас. Или то, как он реагирует на ваши выходки.

— Он вообще никак не реагирует! — возразила Луиза.

— Совсем?

— Совсем.

Анна Сергеевна откинулась в кресле.

— Хорошо. Дайте себе право чувствовать то, что чувствуете. Без оценок. — Она подняла руку, предупреждая возражение. — Я знаю, как это звучит. Но вы сейчас пытаетесь решить уравнение, в котором одна переменная вам неизвестна. Поцелуй был способом выйти из ситуации, а не признанием в любви. Это разные вещи. И подумайте вот о чём: что именно в нём вызывает у вас такую реакцию? Что он делает или говорит?

— Он всё время меня задевает, — медленно проговорила Луиза. — Специально.

— А если дело не в нём? — Анна Сергеевна подалась вперёд. — В тот момент вы были в панике, чувствовали себя загнанной в угол. А он оказался единственным человеком рядом — точкой опоры, пусть даже неожиданной. Поцелуй стал не признанием симпатии к нему, а криком о помощи, выраженным через физический контакт.

Луиза нахмурилась, обдумывая слова психолога.

— То есть вы хотите сказать, что это не влечение к Максу, а просто реакция на стресс?

— Возможно, и то, и другое, — улыбнулась Анна Сергеевна. — В стрессе наши защитные механизмы ослабевают. И тогда наружу может вырваться то, что мы обычно тщательно скрываем. Может, где‑то глубоко вы всё же видите в нём не только обидчика? Или, скажем, вас задело, что такой человек, как товарищ Логунов, обратил на вас внимание через насмешки?

— Я его терпеть не могу... — Луиза сжала кулаки. — И это не вовремя...За окном — новости, тревога... А я сижу и разбираю свои чувства. Это смешно…

Анна Сергеевна не торопилась с ответом. Она не стала говорить банальное «чувства не выбирают момент». Вместо этого она чуть наклонила голову и спокойно произнесла:

— Вы сейчас пытаетесь вернуть себе контроль самым привычным способом — через вину. «Не вовремя», «не должна», «надо думать о другом»... Это понятный рефлекс: когда внутри всё раскачивается, хочется срочно привязать себя к чему‑то большому и важному — к угрозе, к долгу, к общей опасности. Так кажется, что хаос можно загнать в рамки... Ваши чувства не становятся меньше от того, что мир вокруг больше…

Луиза слушала, и слова Анны Сергеевны не ложились гладко — они будто цеплялись за её привычные установки.

— Мой совет: не сопротивляйтесь тем ощущениям, которые у вас возникли. Даже если они кажутся вам странными или неуместными. Разберитесь, что именно они означают для вас лично. И помните: вы имеете право на любые эмоции, пока они не вредят вам и окружающим.

Луиза вспомнила губы Логунова — на мгновение такие мягкие и тёплые. Вспомнила его запах: чистой одежды, кожи и парфюма — сухого, чистого, с ноткой мяты и морской соли. Однако, заметив, куда завели её мысли, она поспешно оборвала это опасное воспоминание.

«Забыть», — твёрдо сказала она себе — и, надо отдать ей должное, в ту минуту она действительно верила, что это возможно.

Глава 14

Понедельник начался с обычного утреннего хаоса: у двери кто-то доедал бутерброд, в коридоре звенел смех, рядом шуршали рюкзаками в поисках ручки. Луиза не вслушивалась — привыкла не замечать. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна и расчерчивали пол на квадраты. В воздухе держался запах кофе из автомата — горький, чуть жжёный.

Голоса доносились будто издалека. Всё внимание было приковано к лестнице. Она ждала его появления — и каждый раз, когда на лестнице показывался кто-то другой, внутри что-то сжималось, а потом отпускало. Пальцы теребили край блузки, на светлой ткани уже образовалась складка. Она поправляла её, снова теребила, не замечая этого.

Максим пришёл с опозданием — перекинул рюкзак через плечо, прошёл мимо, не задержавшись. Короткий взгляд — и ничего. Ни усмешки, ни привычного замечания, ни даже сухого «привет». Будто её не было. Будто вчерашнего не было.

Луиза растерялась. Она ждала удара — а он прошёл мимо, даже не замахнувшись. И это было хуже. Когда знаешь, что удар будет, ты хотя бы готовишься, а здесь — ничего.

Весь день он вёл себя странно: не подкалывал, не цеплялся, не оглядывался на неё с привычной усмешкой. Только иногда, случайно, она ловила на себе его взгляд — и он был другим. Не читаемым, не насмешливым — просто долгим. И каждый раз она отводила глаза, чувствуя, как внутри становится тесно. Между ними в эти секунды что-то сгущалось, и она слышала собственный пульс — слишком отчётливый в паузе, которую он оставлял своим молчанием. Луиза тоже молчала на семинаре. Преподаватель говорил о символизме в архитектуре, но до неё доходили только обрывки: «форма», «смысл», «контекст».

— Лу, ты сегодня какая‑то тихая, — заметила Оля. Её голос прозвучал слишком громко в ушах Луизы. — Всё в порядке?

— Да, просто задумалась, — Луиза натянуто улыбнулась, стараясь, чтобы голос не дрожал. — О семинаре.

Она машинально открыла конспект, провела пальцем по строчкам — чёрные буквы сливались в сплошную тёмную полосу.

Лекции тянулись. Время будто застыло — каждая минута была длиннее предыдущей, каждая фраза преподавателя тонула в гуле, который она не могла перебить. Луиза сидела у окна, смотрела в конспект, но не видела букв. Перед глазами стояло утро: его взгляд, серьёзный и прямой, без привычной усмешки.

Лекция кончилась звонком — резко, как обрыв. Луиза подхватила сумку и выскользнула в коридор, не глядя по сторонам, оставив подруг в аудитории — они ещё возились с вещами, перекидываясь фразами, которых она не разбирала. В голове всё ещё шумело от слов о символизме, но ноги несли её вперёд.

Максим стоял у подоконника — расслабленно, будто просто оказался здесь случайно. Но что-то в его позе было слишком ровным, слишком неподвижным для случайности. Он не удивился, когда увидел её.

— Луиза, хорошо, что застал тебя. — голос Макса прозвучал непривычно серьёзно, без обычной насмешливой нотки. — Я хочу объяснений. Что это было в субботу?

Она отступила на шаг и замерла, как теннисистка перед подачей. В груди закипала злость, но злость была только ширмой. Под ней, глубже, колотилось что-то другое: паника, стыд и ещё — странное, не вовремя пришедшее — удовольствие от того, что он её ищет. Что он не прошёл мимо.

«Объяснений? — пронеслось в голове. — Да с какой стати я должна перед ним отчитываться? Он что, думает, я буду оправдываться?»

— По поводу чего? Ничего не было. И даже если было, это не твоё дело.

Её тон был резким, почти грубым, а глаза сверкнули вызовом. Максим на мгновение замер — рефлекс требовал ответить тем же, вернуть контроль.

«А я хотел сказать, что на самом деле восхищён. Что тоже любил эту книгу. Что мне понравилось, как ты воплотила образ...»

— Я просто хотел уточнить: тот спектакль в субботу — это была премьера или генеральная репетиция?

Он хотел, чтобы голос звучал легко. Вышло колко — будто он снова нападал.

«Чёрт. Не то».

Пока Луиза молчала, он уже жалел. Жалел, что не сказал правду. Жалел, что не смог быть искренним хотя бы минуту. В её взгляде не было тепла, но и не было привычной ледяной резкости — скорее, глухая отсечка. Как будто она закрыла канал и ждала, когда он уйдёт.

— О, ты оценил актёрскую игру? — произнесла она медленно, растягивая слова. — Жаль, что рецензия запоздала на несколько дней. Обычно я жду отзывов сразу после занавеса.

Макс почувствовал, что теряет контроль. Он сделал шаг вперёд — голос всё равно прозвучал раздражённо:

— Ты намеренно искажаешь мои слова?

Луиза не отступила. Выпрямилась, расправила плечи, посмотрела на него.

— О нет, — сказала она с притворной кротостью. — Я просто транслирую их в оригинальной озвучке. Без цензуры.

Пауза. Такая, когда двое одновременно понимают, что сказали лишнее. Луиза слышала собственный пульс — слишком частый для простого разговора. Макс не шелохнулся. Потом медленно выдохнул — как будто только что решил не убивать.

— Кстати, костюм был ничего, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Но в следующий раз попробуй орка — будет больше похоже на реальность.

Он резко развернулся и зашагал прочь, не дожидаясь ответа. «Сваливай, пока не сказал ещё чего-нибудь более глупого».

Он направился в аудиторию. Внутри всё кипело — нужно было выпустить пар.

Максим вошёл и оглядел всех. Потом сказал, чуть повысив голос, как будто приглашал на экскурсию:

— Эй, народ, видели Луизу в субботу? В костюме эльфа!

Он картинно развёл руками, изображая крылья — нелепо, по-детски, но в этой нелепости было что-то жестокое. И фыркнул:

— Честно говоря, выглядело как утренник в детском саду. Только бантиков не хватало.

Звук его голоса ударил не как обычный шум аудитории — он пробил сквозь все фильтры, как резкий импульс. Смех взорвался не сразу. Сначала — секунда, когда все переваривали услышанное. А потом — волна. Кто-то хлопнул ладонью по столу, кто-то засмеялся так, что закашлялся, кто-то уткнулся в тетрадь, плечи тряслись.

— Луиза? В костюме эльфа? — переспросила Вика Сорокина, округлив глаза. — Да ладно! Серьёзно?

Луиза стояла в дверях. Будто из схемы выдернули опорный узел, и теперь вся конструкция висела на тонких перемычках, которые вот-вот лопнут. Кровь отлила от лица, кожа стала холодной. Она не моргала.

— Луиза, скажи честно, ты пыталась вызвать своего патронуса? — хихикнул Стасик.

Внутри Луизы всё закипело. «Идиот! Он даже не понимает, что сморозил глупость — патронусы были из другой вселенной, не из той, где эльфы. Но какая разница? Для них всё фэнтези на одно лицо: эльфы, патронусы, заклинания — всё в кучу, всё смешно, всё достойно насмешек».

Она бросила короткий взгляд на Стаса — тот стоял, широко улыбаясь, довольный своей шуткой, и ждал её реакции.

— Луиза, ты ещё этим увлекаешься? — прозвучал голос Ани.

Луиза замерла. Аня. Бывшая подруга. Та, которая когда-то сама привела её в клуб ролевых игр. Вместе выбирали ткани для костюмов, вместе репетировали сцены, вместе мечтали о большом фестивале. А потом Аня «переросла». Переросла — как перерастают старые игрушки. И теперь смотрела на Луизу с брезгливым любопытством.

«Ты же знаешь, — хотелось крикнуть Луизе. — Ты же сама была там. Ты же понимаешь, что это не глупость. Это — я». Но она промолчала. Только стиснула зубы, чувствуя, как сводит челюсть.

— Или это был обряд инициации в тайное общество ботаников? — подхватил Макс.

— Слушайте, а если она и на экзамен так придёт? — засмеялся Игорь Соколов.

Она почувствовала себя зданием без фасада — все стены прозрачны, все комнаты видны, и негде спрятаться. Её «потайная комната», куда она никого не пускала — даже подруг, — вдруг оказалась с распахнутыми дверями.

«А вдруг они правы? — внутри дёрнулось, как от короткого разряда. — Вдруг моё увлечение — действительно глупое, инфантильное, недостойное взрослой женщины? Я всегда презирала мнение окружающих… но если этот смех, этот презрительный шёпот окажутся правдой, что тогда останется от меня самой?»

Луиза не сжала кулаки — она будто перехватила собственные руки.

«Логунов получил в руки идеальное оружие... Не только против моей репутации — против самого моего я... Теперь в его глазах я стала «смешной эльфийской принцессой». Он осквернил единственное пространство, где я разрешала себе не защищаться... Словно ворвался в мою спальню и принялся тыкать пальцем в личный дневник».

Она выпрямилась. Медленно. Чтобы унять дрожь в коленях. И вдруг что-то переключилось. Мир вокруг притих: смех однокурсников отдалился, превратился в помеху, которую можно отфильтровать. Взгляд, прежде рассеянный, стал острым и ясным. Страх не ушёл — он переплавился во что-то другое. В злость. В решимость. В холодное, спокойное: «Ты пожалеешь, Логунов».

И мысленно, чётко, как приговор: «Значит, война».

Слова прозвучали в голове глухо, но весомо.

Луиза развернулась и вышла из аудитории. Где-то внутри всё ещё клокотала энергия, но теперь она не жгла, а давала опору.

Дверь хлопнула, и в коридор вылетели Маша и Оля — одна сжимала её сумку, другая уже тянулась к ней за плечо.

— Луиза, это правда? — тихо спросила Оля, коснувшись её плеча. — Ты была в костюме эльфа?

— Да, — коротко ответила Луиза, не сбавляя шага.

— Это что за костюм? — подхватила Маша, заглядывая ей в лицо. — Какой-то маскарадный?

Луиза остановилась. Обернулась. Внутри всё ещё кипело, но рядом с ними это кипение понемногу стихало — как будто кто-то убавил огонь.

— Не маскарадный, — медленно начала она. — Это был костюм эльфа из «Сумеречных хроник». Я шила его сама. Три недели. Плащ с серебряной вышивкой, уши — настоящие, гибкие, с внутренней опорой, чтобы не падали. Я вложила в него столько сил. Я состою в клубе ЛАРП.

— Чего? Что это ещё такое? — удивилась Оля.

— Секта? — испуганно спросила Маша.

— Нет. Переводится как «ролевая игра живого действия». — Луиза говорила устало, без интонации. Оля и Маша замолчали. Смотрели на неё, не перебивая.— Участники не просто описывают действия персонажей — они их воплощают. Физически.

— Лу… — Оля выдохнула. — Ты нам не говорила…

— Боялась, — сказала Луиза, глядя в пол. — Что вы скажете: «Луиза, сколько можно играть в эти сказки?»

«Сказки, — подумала Маша. — Эти игры — прекрасная возможность забыться. Хотя бы на несколько часов», но вслух она этого не сказала. Вместо этого шагнула вперёд и обняла Луизу — крепко, так, что та на секунду замерла.

— Дурочка ты, — прошептала Маша. — Мы бы никогда так не сказали. Мы бы восхитились.

Луиза выпрямилась. Внутри всё ещё кипело, но теперь к этому добавлялось что-то другое — не уверенность, а скорее разрешение. Можно не прятаться.

— Давайте поедем ко мне, — предложила Оля. — Родители на работе до вечера. У меня море еды в холодильнике. Николай Николаевич может нас отвезти? Не хочу в общественном транспорте.

— Я наберу, — сказала Луиза и потянулась к телефону.

Николай Николаевич, как она знала, жил в квартире, принадлежавшей тётушкам, — неподалёку, чтобы всегда быть под рукой. Официально — для присмотра. Неофициально — чтобы она, не дай бог, не сбежала с каким-нибудь цыганским бароном.

— У вас пары закончились раньше обычного? — заметил дядя Коля, поглядывая в зеркало заднего вида.

— Преподаватель не пришёл, и нас отпустили, — соврала Оля с такой чистой улыбкой, будто сама святость решила прогулять лекцию по философии.

Машина покачивалась на выбоинах, и этот привычный, чуть дребезжащий ритм понемногу вытягивал из Луизы остатки напряжения.

Когда они свернули во двор, воздух стал тише, будто город здесь сбрасывал громкость. Дома стояли плотно, но не давили — скорее держали периметр. Дом Оли и правда выглядел солиднее остальных: колонны у входа не кричали о роскоши, а просто заявляли — здесь всё по правилам, здесь ничего не развалится.

Они вошли в квартиру. Никакого парадного блеска — только уют, который держался на мелочах. Латунные ручки, натёртые до блеска. Паркет ёлочкой — каждая доска со своим звуком, со своей памятью о шагах, которые проходили здесь задолго до них. Лепнина под потолком осыпалась не от небрежности — от времени, и теперь эти сколы складывались в узоры, которых не было в проекте.

Из прихожей они прошли на кухню. Здесь всё было на своём месте и будто ждало именно этого момента: стол, накрытый скатертью с цветочным узором; окно, через которое лился свет, тёплый и плотный, как мёд; горшки с фиалками на подоконнике — они стояли так ровно, будто хозяйка расставляла их по линейке; календарь с котиками на стене, который, казалось, был здесь не ради эстетики, а ради того, чтобы напоминать: в мире есть что‑то простое.

— Ну и тип этот Логунов! — возмутилась Маша. — Больше он мне даже не симпатичен.

Луиза лишь усмехнулась про себя: она была уверена, что Маша всё равно от него без ума — просто сейчас она демонстративно «разочаровывается», выставляя броню, как щит на учениях.

Оля разлила вино по бокалам — из сервиза, который доставали раз в полгода. Поставила каждый на салфетку, поправила скатерть, откинулась на спинку стула и принялась награждать Логунова неприятными эпитетами.