Не смотри на меня

Р‑р‑р‑раз! Платье зацепилось за болт на перекладине. Она рванула ткань, освобождаясь, и почувствовала, как холодный воздух коснулся кожи.

«Неважно, — мысленно отмахнулась она. — Платье — ерунда. Главное — добраться до квартиры. Потом разберусь с этим». Ещё рывок — и она перевалилась через балкон на своем этаже.

Оказавшись на балконе, Луиза отдышалась, тяжело опираясь на перила. Грудь вздымалась, волосы липли ко лбу, а руки дрожали так сильно, что она с трудом поправила платье, пытаясь хоть как‑то скрыть разрыв. Осторожно, стараясь не шуметь, пробралась в коридор. Дверь в одну из квартир была приоткрыта — соседка Вика стояла на пороге, вытаращив глаза. Её брови почти сошлись на переносице, а рот приоткрылся в изумлении.

— Луиза… — прошептала Вика, разглядывая её наряд. Взгляд соседки скользнул по растрёпанным волосам, по порванному платью. — Ты что, с маскарада?

— Почти, — выдохнула Луиза. Она старалась говорить спокойно, но голос всё равно дрожал. — Долго объяснять.

Нащупав ключи в кармане платья, которое она ухитрилась не потерять во время бегства, Луиза вставила ключ в замочную скважину. Пальцы не слушались — то соскальзывали, то слишком сильно давили, и ключ скрежетал по металлу.

«Ну же, давай! — мысленно подгоняла она себя. — Вставь, проверни, открой!»

Наконец раздался щелчок. Луиза толкнула дверь, проскользнула внутрь, захлопнула её, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Сердце колотилось как сумасшедшее — его удары отдавались в ушах, а дыхание всё никак не могло выровняться. Всё. Она дома. Тётки, Логунов, юрист — всё осталось снаружи. Её сумка и нормальная одежда остались у организаторов игры. «Заберу потом».

Луиза глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, втягивая знакомый запах квартиры — с нотками лаванды от ароматической свечи, которую она зажигала вчера вечером. Этот обыденный аромат вдруг ударил по нервам: контраст между безумной гонкой и тихой повседневностью был слишком резким.

Луиза закрыла лицо руками. «Что он теперь подумает? А если он расскажет кому‑нибудь?» В воображении тут же замелькали картинки: смеющиеся лица однокурсников, шёпотки за спиной, осуждающие взгляды. Щеки снова вспыхнули, на этот раз от стыда.

Вдруг тишину разорвал звонкий лай — радостный, заливистый, полный восторга. Из глубины квартиры к ней неслась Коричка с пушистым хвостом, закрученным бубликом.

Коричка мчалась так быстро, что лапы разъезжались на гладком ламинате — она то скользила, то подпрыгивала, не в силах сдержать радость. Добежав до Луизы, собачка встала на задние лапки, передние положила ей на колени и начала отчаянно тыкаться мокрым носом в ладонь, поскуливать и лизать пальцы.

— Коричка, моя хорошая! — Луиза не выдержала и рассмеялась сквозь слёзы. Она подхватила собачку на руки, прижала к груди и зарылась лицом в мягкую, пахнущую собачьим шампунем шёрстку.

— Ну всё, всё, — Луиза погладила шелковистые ушки, почесала за ухом. — Я дома. Видишь? Всё хорошо.

Мысли путались, сталкивались друг с другом, не давая сосредоточиться. Она встала, подошла к зеркалу. Волосы растрёпаны, щёки красные, платье порвано. «Выгляжу как сумасшедшая»

Стянув платье, Луиза бросила его на стул. Белое, с серебряной вышивкой, порванное у бедра, с пятнами земли на подоле — оно выглядело как трофей после битвы. Луиза смотрела на него и вдруг подумала: «Я только что поцеловала Логунова. И мне не было противно. Мне было...интересно... Завтра точно будет что рассказать психологу…»

Она тихо рассмеялась. В голове проносились эпизоды дня: весёлая игра у водохранилища, внезапный звонок тёти, безумная гонка к общаге, неловкая встреча с Логуновым, отчаянный подъём по пожарной лестнице… И этот поцелуй.

«Интересно, как это описать? — размышляла Луиза. — Я поцеловала моего врага, чтобы убедить тёток, что иду на бал?».

Коричка подняла голову и вопросительно посмотрела на Луизу своими чёрными бусинками глаз.

— Да, Коричка, — тихо сказала Луиза, почесав шпица за ухом. — Представь себе: я поцеловала Логунова.

Собачка тихо тявкнула, будто соглашаясь, и снова положила голову на лапы. Луиза вздохнула. «А платье все-таки жалко — сил сколько в него вложено, а теперь хоть на тряпки режь».

Глава 13

В это утро всё давалось тяжелее обычного — будто гравитацию незаметно подкрутили на пару пунктов. Голова ныла, а внутри ворочалось беспокойное чувство: случилось что‑то, чего не должно было случиться. Что‑то тихо щёлкнуло за пределами слышимого, и мир чуть сдвинулся с оси — так, что заметить можно было только по мелким сбоям: чашка в пальцах дрогнула, блюдце отозвалось тонким звоном.

Предстоял воскресный поход к психологу — ритуал, который она тянула за собой уже несколько лет. Раньше дорога пешком была почти медитацией: шаг за шагом сбрасывать лишнее, выстраивать фразы, чтобы не вывалить на сеанс хаотичный ком. Но сегодня даже мысль о прогулке казалась непосильной — как если бы от неё потребовали пробежать марафон после бессонной ночи.

«Нет. Если я сейчас сдамся на этом, значит, вчерашнее действительно на меня повлияло».

Луиза глубоко вдохнула, будто собиралась не на приём, а на погружение в Мариинскую впадину. Нужно было собраться. Выстроить маршрут. Найти точку опоры хотя бы в самом банальном: одеться, выйти из квартиры...

— Дядя Коля, — набрала она номер водителя, — будьте добры, подъезжайте, пожалуйста. Да, прямо сейчас. Мне к психологу, в клинику на Лесной. Спасибо, жду!

Через десять минут у подъезда остановился знакомый серебристый седан. Дорога в клинику показалась бесконечной. Луиза смотрела в окно, но видела не дома и деревья, а его лицо. Логунов, его глаза — сначала удивлённые, потом… что? Она не знала. Она не успела разглядеть. В голове прокручивалась одна и та же плёнка: вот она подбегает, вот встаёт на цыпочки, вот его губы — тёплые, чуть шершавые, совсем не такие, какими она их представляла. «А я их представляла? — удивилась она сама себе. — Когда? Зачем?» Плёнка заедала на этом кадре, и Луиза не могла её остановить.

В кабинете Анны Сергеевны было тихо — та особенная тишина, которая не давила, а просто существовала, позволяя словам звучать отчётливее. Луиза опустилась в кресло — продавленное, привычное, с вмятиной, которая идеально повторяла изгиб её спины. Она сидела в нём сотни раз, и каждый раз оно принимало её одинаково — без вопросов, без ожиданий.

Но сегодня это почему-то раздражало. Не кресло, не тишина — а то, что всё слишком знакомо. Слишком предсказуемо. Будто она уже знала, как будет сидеть, как будет дышать, как будет отвечать на вопросы, которые Анна Сергеевна ещё не задала. Луиза поправила край блузки, провела пальцем по подлокотнику и поняла: она устала от этой предсказуемости.

Психолог дождалась, пока Луиза сядет поудобнее, и мягко спросила:

— Луиза, сегодня вы выглядите особенно напряжённой. Что вас беспокоит?

Молчание затянулось.

— Я… вчера поцеловала Логунова, — выпалила она наконец. Облегчения не пришло — напротив, будто вместо одного тяжёлого груза она сбросила его прямо себе на ноги.

Анна Сергеевна слегка приподняла бровь, но ничего не сказала — только кивнула, предлагая продолжить.

— Он заноза в заднице, — грубо добавила Луиза. — По крайней мере, я так всегда думала. Заносчивый, самодовольный, вечно всех поучает. Но… — она запнулась, — но в тот момент, когда я его поцеловала, я почувствовала… влечение.

Она подняла глаза на психолога, ожидая осуждения или насмешки. Но Анна Сергеевна лишь слегка наклонила голову:

— Расскажите подробнее про тот момент.

Луиза закусила губу, вспоминая.

— Сначала паника. Тётки приехали, я не готова, выгляжу как сумасшедшая эльфийка… А он стоит с цветами, смотрит на меня, и в этом взгляде столько спокойствия, что оно меня почти злило... И вдруг я поняла, что если не сделаю что‑то безумное, всё рухнет. Поцелуй был как спасательный круг. Но потом… потом я почувствовала, что мне понравилось. И это неправильно!

Психолог кивнула, сделала пометку в блокноте.

— Луиза, давайте разберёмся. Вы действовали импульсивно, чтобы выйти из сложной ситуации. Это нормально — в стрессе мы ищем быстрые решения. Но реакция вашего тела — это отдельный процесс. Влечение не всегда означает, что человек идеален или даже нравится вам во всём.

— Он же меня раздражает!

— И это тоже нормально, — мягко улыбнулась Анна Сергеевна. — Противоречивые чувства часто сопровождают сильные эмоции. Возможно, вас привлекает именно то, что он не похож на вас. Или то, как он реагирует на ваши выходки.

— Он вообще никак не реагирует! — возразила Луиза.

Анна Сергеевна откинулась на спинку кресла и продолжила:

— Во‑первых, дайте себе право чувствовать то, что чувствуете, без осуждения. Не нужно делить эмоции на «правильные» и «неправильные». Во‑вторых, попробуйте отделить ситуацию от личности. Поцелуй был способом решения проблемы, а не признанием любви. И в‑третьих, подумайте вот о чём: что именно в поведении Макса вызывает у вас такую сильную реакцию? Что он делает или говорит, что задевает вас? Возможно, за раздражением скрывается интерес.

— Но ведь он… он же всё время меня задевает, — медленно проговорила она. — Специально. Я не понимаю, почему в тот момент мне вдруг стало так…

Анна Сергеевна слегка наклонила голову, внимательно слушая.

— Луиза, а что, если дело не в Логунове как таковом, а в ситуации? — мягко спросила она. — В тот момент вы были в панике, чувствовали себя загнанной в угол. А он оказался единственным человеком рядом — точкой опоры, пусть даже неожиданной. Поцелуй стал не признанием симпатии к нему, а криком о помощи, выраженным через физический контакт.

Луиза нахмурилась, обдумывая слова психолога.

— То есть вы хотите сказать, что это не влечение к Максу, а просто реакция на стресс?

— Возможно, и то, и другое, — улыбнулась Анна Сергеевна. — В стрессе наши защитные механизмы ослабевают. И тогда наружу может вырваться то, что мы обычно тщательно скрываем. Может, где‑то глубоко вы всё же видите в нём не только обидчика? Или, скажем, вас задело, что такой человек, как товарищ Логунов, обратил на вас внимание через насмешки?

— Я его терпеть не могу... — Луиза сжала кулаки. — И это не вовремя...За окном — новости, тревога... А я сижу и разбираю свои чувства. Это смешно…

Анна Сергеевна не торопилась с ответом. Она не стала говорить банальное «чувства не выбирают момент». Вместо этого она чуть наклонила голову и спокойно произнесла:

— Вы сейчас пытаетесь вернуть себе контроль самым привычным способом — через вину. «Не вовремя», «не должна», «надо думать о другом»... Это понятный рефлекс: когда внутри всё раскачивается, хочется срочно привязать себя к чему‑то большому и важному — к угрозе, к долгу, к общей опасности. Так кажется, что хаос можно загнать в рамки... Ваши чувства не становятся меньше от того, что мир вокруг больше…

Луиза слушала, и слова Анны Сергеевны не ложились гладко — они будто цеплялись за её привычные установки, царапали их. Луиза опустила взгляд на свои руки. Пальцы просто лежали на коленях, чуть подрагивая, будто ещё не верили, что можно не держать всё изо всех сил.

— Мой совет: не сопротивляйтесь тем ощущениям, которые у вас возникли. Даже если они кажутся вам странными или неуместными. Разберитесь, что именно они означают для вас лично. И помните: вы имеете право на любые эмоции, пока они не вредят вам и окружающим.

Луиза вспомнила губы Логунова — на мгновение такие мягкие и тёплые. Вспомнила его запах: чистой одежды, кожи и парфюма — сухого, чистого, с ноткой мяты и морской соли. Однако, заметив, куда завели её мысли, она поспешно оборвала это опасное воспоминание.

«Забыть», — твёрдо сказала она себе — и, надо отдать ей должное, в ту минуту она действительно верила, что это возможно.

Глава 14

Понедельник начался с обычного утреннего хаоса: у двери кто-то доедал бутерброд, в коридоре звенел смех, рядом шуршали рюкзаками в поисках ручки. Луиза не вникала в детали — этот шум был фоном, который она привыкла не замечать. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, расчертили пол на квадраты света. В воздухе держался запах кофе из автомата — горький, чуть жжёный.

Голоса доносились будто издалека, она не разбирала слов. Всё внимание было приковано к лестнице. Она ждала его появления — и каждый раз, когда на лестнице показывался кто-то другой, внутри ёкало, а потом отпускало с новой силой. Пальцы теребили край блузки, и на светлой ткани уже образовалась маленькая складка. Она поправляла её, снова теребила, не замечая этого.

Максим пришёл с опозданием — перекинул рюкзак через плечо, прошёл мимо, не задержавшись. Короткий взгляд на неё — и ничего. Ни усмешки, ни привычного замечания, ни даже сухого «привет». Будто её не было. Будто вчерашнего не было.

Луиза растерялась. Она ждала удара — а он прошёл мимо, даже не замахнувшись. И это было хуже. Потому что, когда знаешь, что удар будет, ты хотя бы готовишься. А здесь — ничего.

Весь день он вёл себя странно: не подкалывал, не цеплялся, не оглядывался на неё с привычной усмешкой. Только иногда, случайно, она ловила на себе его взгляд — и он был каким-то другим: не читаемым, не насмешливым, а просто — долгим. И каждый раз она отводила глаза, чувствуя, как в груди становится тесно. Воздух между ними в эти секунды будто наливался тяжестью, и она слышала собственное дыхание — слишком громкое в тишине, которую он создавал своим молчанием.

Луиза тоже молчала на семинаре. Преподаватель монотонно говорил о символизме в архитектуре, но она слышала только обрывки: «форма», «смысл», «контекст». Вместо этого перед глазами стояло субботнее: его губы — тёплые, совсем не те, что она привыкла видеть насмешливыми. Его лицо — растерянное, без привычной маски. И то, как он замер — на секунду, на одну долгую секунду, — прежде чем ответить.

Она сжала ручку, провела пальцем по краю тетради, пытаясь сосредоточиться. «Прекрати, — сказала она себе. — Это был просто поцелуй. Случайный. Ничего не значащий».

Но кончики пальцев помнили, как он коснулся её талии, и дыхание на секунду сбивалось, когда она вспоминала это. Она перевела взгляд на доску, заставила себя слушать преподавателя, но в груди всё ещё держалось то самое ощущение — лёгкое, тревожное, мешающее дышать ровно.

— Лу, ты сегодня какая‑то тихая, — заметила Оля. Её голос прозвучал слишком громко в ушах Луизы. — Всё в порядке?

— Да, просто задумалась, — Луиза натянуто улыбнулась, стараясь, чтобы голос не дрожал. — О семинаре.

Она машинально открыла конспект, провела пальцем по строчкам — чёрные буквы сливались в сплошную тёмную полосу.

Лекции тянулись. Время будто застыло — каждая минута была длиннее предыдущей, каждая фраза преподавателя тонула в гуле, который она не могла перебить. Луиза сидела у окна, смотрела в конспект, но не видела букв. Перед глазами стояло утро: его взгляд, серьёзный и прямой, без привычной усмешки.

Лекция кончилась звонком — резко, как обрыв. Луиза подхватила сумку и выскользнула в коридор, не глядя по сторонам, оставив подруг в аудитории — они ещё возились с вещами, перекидываясь фразами, которых она не разбирала. В голове всё ещё шумело от бессмысленных слов о символизме, но ноги несли её вперёд — просто чтобы двигаться.

Луиза как раз выходила из поворота и буквально наткнулась ему на грудь.

— Луиза, хорошо, что застал тебя. — голос Макса прозвучал непривычно серьёзно, без обычной насмешливой нотки. — Я хочу объяснений. Что это было в субботу?

Она отступила на шаг и замерла, как теннисистка перед подачей. В груди закипала злость, но злость была только ширмой. Под ней, глубже, колотилось что-то другое: паника, стыд и ещё — странное, не вовремя пришедшее — удовольствие от того, что он её ищет. Что он не прошёл мимо.

«Объяснений? — пронеслось в голове. — Да с какой стати я должна перед ним отчитываться? Он что, думает, я буду оправдываться?»

— Объяснений? По поводу чего? Ничего не было. И даже если было, это не твоё дело.

Её тон был резким, почти грубым, а глаза сверкнули вызовом. Макс на мгновение опешил: рефлексы требовали дать симметричный ответ, щёлкнуть тумблером обратно, вернуть контроль.

«А я хотел сказать, что на самом деле восхищён её образом... Я тоже любил эту книгу и этого персонажа, и мне понравилось, как ты воплотила его...»

— Я просто хотел уточнить: тот спектакль в субботу — это была премьера или генеральная репетиция?

Он хотел, чтобы голос звучал легко. Вышло колко, будто он снова нападал. «Чёрт. Не то».

И пока Луиза молчала, он уже жалел. Жалел, что не сказал правду. Жалел, что не смог быть хотя бы на минуту искренним. В её взгляде не было тепла, но и не было привычной ледяной резкости — скорее, там стояла глухая отсечка.

— О, ты оценил актёрскую игру? — произнесла она медленно, растягивая слова. — Жаль, что рецензия запоздала на несколько дней. Обычно я жду отзывов сразу после занавеса.

Макс почувствовал, что теряет контроль над ситуацией — обстоятельство, которое он не выносил ни в себе, ни в других.

Он сделал шаг вперёд, пытаясь сохранить самообладание, но голос всё равно прозвучал раздражённо:

— Ты намеренно искажаешь мои слова?

Луиза не отступила. Напротив, она выпрямилась, расправила плечи и посмотрела ему прямо в глаза.

— О нет, — сказала она с притворной кротостью, — я просто транслирую их в оригинальной озвучке. Без цензуры.

На мгновение между ними воцарилась тишина — неловкая, какая бывает, когда двое людей одновременно понимают, что сказали лишнее. Луиза слышала собственное дыхание, слишком частое для простого разговора, и сердце, которое, казалось, отбивало где-то в горле. Макс не шелохнулся. Потом медленно выдохнул — как будто только что решил не убивать.

— Кстати, костюм был ничего, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал максимально равнодушно. — Но в следующий раз попробуй орка — будет больше похоже на реальность.

Он резко развернулся и зашагал прочь, не дожидаясь ответа. «Сваливай, пока не сказал ещё чего-нибудь более глупое».

Он направился в аудиторию. Внутри всё кипело и ему нужно было выпустить пар.

Максим вошёл в аудиторию, и Луиза почему-то сразу поняла — сейчас что-то будет. Он оглядел всех — и сказал, чуть повысив голос, как будто приглашал на экскурсию:

— Эй, народ, видели Луизу в субботу? В костюме эльфа!

Он картинно развёл руками, изображая крылья — нелепо, по-детски, но в этой нелепости было что-то жестокое. И фыркнул:

— Честно говоря, выглядело как утренник в детском саду. Только бантиков не хватало.

Звук его голоса ударил не как обычный шум аудитории — он пробил сквозь все фильтры, как резкий импульс. Смех взорвался не сразу. Сначала — секунда тишины, когда все переваривали услышанное. А потом — волна. Кто-то хлопнул ладонью по столу, кто-то засмеялся так, что закашлялся, кто-то просто уткнулся в тетрадь, плечи тряслись.

— Луиза? В костюме эльфа? — удивлённо переспросила Вика Сорокина, округлив глаза. — Да ладно! Серьёзно?

Луиза стояла в дверях. Будто из схемы выдернули опорный узел, и теперь вся конструкция висела на тоненьких перемычках, которые вот-вот лопнут. Кровь отлила от лица, кожа стала холодной, как металл, который слишком долго держали на морозе. Она не моргала.

— Луиза, скажи честно, ты пыталась вызвать своего патронуса? — хихикнул Стасик.

Внутри Луизы всё закипело. «Идиот! Он даже не понимает, что сморозил глупость — патронусы были из другой вселенной, не из той, где эльфы. Но какая разница? Для них всё фэнтези на одно лицо: эльфы, патронусы, заклинания — всё в кучу, всё смешно, всё достойно насмешек».

Она бросила короткий взгляд на Стаса — тот стоял, широко улыбаясь, довольный своей шуткой, и ждал её реакции.

— Луиза, ты ещё этим увлекаешься? — прозвучал голос Ани.

Луиза замерла. Аня. Бывшая подруга. Та, которая когда-то сама привела её в клуб ролевых игр. Вместе выбирали ткани для костюмов, вместе репетировали сцены, вместе мечтали о большом фестивале. А потом Аня «переросла». Переросла — как перерастают старые игрушки. И теперь смотрела на Луизу с брезгливым любопытством, будто та была экспонатом в музее забавных чудачеств.

«Ты же знаешь, — хотелось крикнуть Луизе. — Ты же сама была там. Ты же понимаешь, что это не глупость. Это — я». Но она промолчала. Только сжала челюсть так, что заныли зубы.

— Или это был обряд инициации в тайное общество ботаников? — подхватил Макс.

— Слушайте, а если она и на экзамен так придёт? — засмеялся Игорь Соколов.

Она почувствовала себя зданием без фасада — все стены прозрачны, все комнаты видны, и негде спрятаться. Её «потайная комната», куда она никого не пускала — даже подруг, — вдруг оказалась с распахнутыми настежь дверями.

«А вдруг они правы? — внутри дёрнулось как от короткого разряда. — Вдруг моё увлечение — действительно глупое, инфантильное, недостойное взрослой женщины? Я всегда презирала мнение окружающих… но если этот смех, этот презрительный шёпот окажутся правдой, что тогда останется от меня самой?»

Луиза не сжала кулаки — она будто перехватила собственные руки.

«Логунов получил в руки идеальное оружие... Не только против моей репутации — против самого моего я... Теперь в его глазах я стала «смешной эльфийской принцессой». Он осквернил единственное пространство, где я разрешала себе не защищаться... Словно ворвался в мою спальню и принялся тыкать пальцем в личный дневник».

Луиза глубоко вдохнула — медленно, чтобы унять дрожь в коленях, чтобы воздух вошёл в лёгкие не рваным комком, а ровной, холодной струёй. И вдруг что-то переключилось внутри. Мир вокруг словно притих: смех однокурсников отдалился, превратился в белый шум. Взгляд, прежде рассеянный, стал острым и ясным. Страх не ушёл — он переплавился во что-то другое. В злость. В решимость. В холодное, спокойное: «Ты пожалеешь, Логунов».

И мысленно, чётко, как приговор, произнесла: «Значит, война». Слова прозвучали в голове глухо, но весомо — как удар молота по наковальне.

Луиза развернулась и вышла из аудитории. Где‑то внутри всё ещё клокотала энергия, но теперь она не жгла, а согревала, давала опору.

Дверь хлопнула, и в коридор вылетели Оля и Маша — одна сжимала её сумку, другая уже тянулась к ней за плечо, будто хотела удержать, если она начнёт падать.

— Луиза, это правда? — тихо спросила Оля, осторожно коснувшись её плеча. В её глазах читалась смесь недоверия и беспокойства. — Ты была в костюме эльфа?

— Да, — коротко ответила Луиза, не сбавляя шага.

— Это что за костюм? — подхватила Маша, заглядывая подруге в лицо. — Какой‑то маскарадный?

Луиза остановилась, обернулась к ним. Где‑то внутри всё ещё клокотало от унижения, но рядом с подругами напряжение понемногу отпускало.

— Не маскарадный, — медленно начала она. — Это был костюм эльфа из «Сумеречных хроник». Я шила его сама. Три недели. Плащ с серебряной вышивкой, уши — настоящие, гибкие, с внутренней опорой, чтобы не падали. Я вложила в него столько сил. Я состою в клубе ЛАРП.

— Чего? Что это еще такое? — удивилась Оля.

— Секта? — испуганно спросила Маша.

— Нет, переводится как «ролевая игра живого действия». — устало сказала Луиза. — Суть в том, что участники не просто описывают действия своих персонажей, а физически их воплощают — действуют в соответствии с выбранным образом.

Оля и Маша замерли, раскрыв рты.

— Лу… — прошептала Оля. — Ты нам не говорила…

— Я боялась, — призналась Луиза, опуская глаза. — Боялась, что вы скажете: «Луиза, ну сколько можно играть в эти сказки?»

«Сказки, — мысленно повторила Маша. — Эти игры прекрасная возможность забыться... ».

Вместо этих слов, Маша резко обняла её, крепко прижала к себе:

— Дурочка ты, — прошептала она. — Мы бы никогда так не сказали. Наоборот, мы бы восхитились! Ты же такая мастерица!

Луиза выпрямилась. Внутри всё ещё кипела обида, но теперь к ней примешалось что‑то новое — уверенность.

— Давайте поедем ко мне. — предложила Оля. — Родители на работе до вечера. У меня море вкусное еды в холодильнике. Николай Николаевич может нас отвезти? Не хочу ехать в общественном транспорте!

— Я его наберу. — Сказала Луиза и попросила подъехать водителя.

Николай Николаевич, как она знала, жил в квартире, принадлежавшей тётушкам, — неподалёку, чтобы всегда быть под рукой. Официально — для присмотра. Неофициально — чтобы она, не дай бог, не сбежала с каким-нибудь цыганским бароном.

— У вас пары закончились раньше обычного? — заметил дядя Коля, поглядывая в зеркало заднего вида.

— Преподаватель не пришёл, и нас отпустили, — не моргнув глазом, соврала Оля с такой чистой улыбкой, будто сама святость решила прогулять лекцию по философии.

Машина покачивалась на выбоинах, и этот привычный, чуть дребезжащий ритм понемногу вытягивал из Луизы остатки напряжения.