Не смотри на меня

Глава 4

Луизу разбудил мягкий стук в дверь — это дядя Коля пришёл напомнить, что машина подана. Она бросила взгляд на будильник: 7:15. Ровно столько, чтобы успеть выпить чашку кофе и собраться.

Она накинула халат и открыла дверь. Дядя Коля стоял на пороге со стаканом кофе из кофейни внизу — он знал, что без этого напитка Луиза утром похожа на сонного котёнка, который пытается понять, где верх, а где низ.

— Доброе утро, Луша, — его голос звучал так же ровно, как и десять лет назад, когда он впервые появился в её жизни. — Машина прогрета, погода отличная.

Луиза улыбнулась. Водитель Николай Николаевич — или попросту дядя Коля, ее всегда так называл, и ей это нравилось больше, чем Луиза. Дядя Коля возил её с тринадцати лет — уже целое десятилетие. И всё из‑за истории с бароном.

Тётушки наняли ей водителя и охранника в одном лице после того, как Луиза в тринадцать лет посмела заявить, что выйдет замуж за цыганского барона.

Этому предшествовало появление по соседству цыганской семьи — шумной, молодой. Главой её был парень по имени Раду, которого все звали бароном. Луиза тогда находилась в том возрасте, когда любое мужское лицо кажется загадкой. Каждый его выход во двор отдавался в её груди странным толчком — не больным, а скорее похожим на первую попытку взлететь: сердце замирает, а потом понимаешь, что ты всё ещё на земле. Впрочем, возможно, это была просто игра воображения, желание не отставать от сверстниц: «у всех есть мальчики, и у меня должен быть».

«Странно, — вспоминала Луиза. — Я тогда была уверена, что это — влюблённость. А сейчас… сейчас я понимаю, что просто любовалась им, как героем книжки».

Она часами могла стоять у забора, делая вид, что просто смотрит на облака, а на самом деле — ждала, когда он появится во дворе. Раду замечал её, иногда подмигивал, иногда бросал пару шутливых фраз.

Однажды за ужином Луиза, не выдержав, выпалила:

— Я выйду за него замуж! Он самый красивый и смелый!

Тётя Марина замерла с вилкой в руке. Её глаза округлились так, будто Луиза только что объявила о намерении стать космонавтом и улететь на Марс прямо из‑за стола.

— Луиза, дорогая… Ты случайно не перегрелась? — осторожно спросила она, промокая лоб салфеткой, хотя пота не было — просто растерянность требовала жеста. — Или это новый вид подросткового бунта? «Я выйду замуж за барона» звучит почти как «я перекрашу волосы в зелёный и уеду с цирком».

— Вы не понимаете! — Луиза надула губы и упрямо тряхнула головой. — Это навсегда!

С этого дня жизнь Луизы изменилась. Её больше не отпускали гулять одну. Теперь рядом всегда был водитель дядя Коля — молчаливый, серьёзный мужчина с седыми висками. Он провожал её до школы и встречал после занятий, терпеливо ждал у дверей кружков и секций, даже в гости к подругам она теперь ходила только под этим ненавязчивым, но неусыпным конвоем.

Все закончилось тем, что через год Раду женился на другой — высокой, статной цыганке. Луизу пригласили даже на свадьбу, но тетки её не пустили. Куда они переехали позже, Луиза не знала. Теперь, спустя годы, она всё так же улыбалась, вспоминая эту историю.

Луиза росла непослушной и в её детстве были и другие истории, не такие смешные. Она могла закатить истерику в магазине, отказаться есть, сбежать с прогулки. Тётушки, выбиваясь из сил, часто прибегали к одному и тому же аргументу:

— Будешь шалить — сдадим в детский дом.

Она боялась. Боялась с особенной, въедливой силой, с какой дети боятся темноты. Перед глазами вставало: стены, по которым слёзы оставляли потёки; воспитательницы с лицами, стёртыми до одинаковой усталости; и ни одной игрушки, разве что плюшевый заяц или медведь с оторванным ухом. И тогда Луиза, поджав губы, натягивала на себя образ паиньки — так, когда другого выхода нет.

Но однажды она сделала что-то особенно вредное — то ли разбила любимую вазу тёти Риты, то ли наотрез отказалась идти в школу, закатив такую истерику, что перебудила весь дом. Стёкла в гостиной дрожали, а тётя Марина схватилась за сердце. Тётушки переглянулись и решили: хватит пустых угроз.

У тёти Риты была знакомая — заведующая детским домом. Они договорились, и на следующее утро Луизу отвезли туда. «На один день, — решили тётушки. — Чтобы поняла, как там страшно».

Но Луиза не испугалась. В детском доме оказалось… нормально. Никто не одёргивал, не спрашивал, выучила ли она уроки, не заставлял есть ненавистную кашу. К обеду она уже подружилась с девочкой в синем платье и забыла, зачем её сюда привезли.

Когда вечером тётушки пришли забирать её, Луиза спряталась за спину воспитательницы и твёрдо сказала:

— Не поеду. Здесь хорошо.

Тётя Рита побледнела. Тётя Марина заплакала. Они уговаривали её — мороженым, куклой, обещали больше никогда не наказывать. Луиза стояла на своём почти час.

В конце концов её выманили хитростью – пришлось пообещать никогда не варить кашу. С тех пор тётушки больше никогда не угрожали ей детским домом.

Луиза вышла из машины у главного корпуса, поблагодарила дядю Колю и направилась ко входу. Одевалась она сюда всегда очень скромно — почти блёкло, будто специально прятала свою индивидуальность и живой блеск глаз за серыми свитерами и тёмными юбками. В университете — другая сцена. «Так проще, — думала она. — Меньше внимания. Меньше поводов для насмешек со стороны Логунова». Так серые свитера стали её университетской униформой — скучной, безопасной, как маскировочный халат, под которым можно было делать вид, что тебя не существует.

Глава 5

Университетский корпус жил своей обычной студенческой жизнью: кто‑то торопился на лекцию, кто‑то смеялся у лавочки, кто‑то листал конспекты на ходу. У входа в аудиторию Луизу уже ждали подруги: рыжая Оля с глазами, которые всегда готовы рассмеяться и тихая Маша, аккуратная и собранная.

Они подружились на первом курсе случайно — оказались в одной группе, распределение, алфавит, везение или невезение. Луиза тогда носила очки и жутко стеснялась. Оля была шумной, вечно с блокнотом для записей, которые не имели отношения к архитектуре. Маша была тихой, в сером свитере, которую никто не замечал ровно до тех пор, пока она не открывала рот.

Они не планировали дружить. Просто однажды Луизе понадобилось, чтобы кто-то держал штатив для чертежей, а Оля и Маша оказались рядом. Потом — совместный поход в столовую, потом — обсуждение преподавателей за кофе, потом — первая ночь перед сдачей проекта, когда они пили кофе в общаге и спорили, у кого хуже с чувством пропорций.

Луиза оказалась не стервой, а человеком, который прикрывает свои страхи различными способами. Оля — не просто болтушкой, а той, кто умеет слушать и никогда не перебивает. Маша — не колючкой, а человеком глубоким и порядочным.

Они не выбирали друг друга, но к концу первого курса они знали друг о друге всё. Просто оказались вместе в тот момент, когда каждая из них была слишком занята своей проблемой, чтобы кого-то отталкивать.

Оля была из тех девушек, которых не замечают при первом взгляде. Её красота не кричала, не требовала немедленного внимания, несмотря на рыжие волосы. Они были не медно-огненные, как у героинь старых романов, а мягкие, приглушённые, с оттенком выгоревшего на солнце каштана. Они вились от природы, но не тугими кудрями, а ленивыми, чуть небрежными волнами. Лицо её было неправильным — слишком широкие скулы, чуть вздёрнутый нос, губы, которые казались капризными, когда она улыбалась. Глаза — серые, с зеленоватым отливом.

— Луизка! — Оля обняла её за плечи, встряхнула игриво, отчего рыжие кудри разлетелись в стороны. Объятие у Оли было такое, будто она собиралась задушить тебя от любви — и ты был не против.

— Ну что, готова к очередной порции академической мудрости?

Маша не любила лишние телесные прикосновения, поэтому просто ограничилась словесным приветствием. Она стояла чуть поодаль, как человек, который уважает чужие границы, потому что свои у неё — из бетона. В ней не было той мягкой женственности, что притягивает взгляды. Но была хрупкость. Она не носила каблуки, не красила ресницы, не умела кокетничать. Не изумрудные, не яркие глаза, были «болотными»: серо-зелёные, с тёмными крапинками. Нос с лёгкой горбинкой. Русые волосы были без намёка на рыжину или пепел, какие-то стертые, сероватые. Она не красила их, не укладывала, почти не расчёсывала — хватит и того, что связаны в низкий пучок или небрежный хвост.

Подруги зашли в аудиторию и сели рядом у окна. Когда‑то их дружная четвёрка превратилась в троицу. С ними дружила раньше Аня, но теперь она их избегала. Луиза так и не знала почему. Луиза вздохнула. Она уважала право человека на дистанцию. Сама умела отпускать — не цепляться, не навязывать свою дружбу тем, кому она не нужна. Но всё же где‑то внутри саднило: хотелось, чтобы Аня хотя бы объяснила. Просто сказала пару фраз — и всё стало бы понятнее. Взгляд Луизы невольно скользнул к пустому месту рядом с Машей. Там обычно сидела Аня — с блокнотом для зарисовок, в своей любимой клетчатой рубашке. Теперь это место было свободно, как и её сердце — будто часть чего‑то важного оттуда вынули.

Через пару минут в дверях показалась компания Логунова. Он вошёл, как всегда, чуть позже остальных — с ленивой улыбкой человека, который знает, что его всё равно будут ждать. Чёрные волосы, чёрная душа, чёрная тень от ресниц на скулах. Луиза подумала: «Интересно, он когда-нибудь двигается быстро? Или вся его жизнь — это замедленная съёмка собственного величия?»

Профессор Сергей Васильевич постучал указкой по кафедре:

— Итак, начинаем. Тема — средневековая архитектура. Кто может назвать три главных отличия готического собора от романского?

Луиза подняла руку с энтузиазмом, будто ждала этого вопроса всю неделю:

— Готика — это стрельчатые арки, витражные окна и каркасная система! Всё просто: выше, легче и красивее.

Профессор кивнул:

— Отлично, Луиза… — он сделал паузу, растягивая её имя так, что оно прозвучало нелепо и чуть ли не смешно.

Луиза внутренне поморщилась, будто проглотила что-то слишком горячее — и сразу поняла, что обожглась. Имя, которое она и так не любила, в его устах звучало как насмешка: «Лу-и-и-за-а-а» — растянутое, слащавое, будто он пробовал его на вкус и сплёвывал.

Но тети рассказывали, что мама выбрала его не случайно. «Она хотела, чтобы ты была сильной, — говорили они. — Луиза — это «славная в бою». А еще ее мама любила «Маленьких женщин». Говорила, что Луиза Мэй Олкотт — её любимый писатель. Вот и решила, что если будет дочь — назовёт в честь писательницы.

Но сейчас она чувствовала себя не героиней, а мишенью.

— Но… кто‑то хочет добавить?

Логунов откинулся на стуле, лениво поднял руку:

— Позвольте внести ясность. Луиза описала готику как «модный лук» для собора. Но без нервюрного свода и контрфорсов. А свет… В отличие от романики, в готике свет — это главный герой. Хотя, конечно, не всем дано оценить разницу между архитектурой и… декором для торта.

Смех в аудитории рассыпался, как горох по кафельному полу: звонко, дробно, каждая горошина отдельно. Луиза почувствовала, как щёки заливаются краской.

Оля молча сжала её пальцы: мол, держись, подруга. Маша нахмурилась, перевела взгляд с Логунова на Луизу, и в этом взгляде было: «Я с тобой». Подруги всегда были на её стороне, хотя Маша, Луиза это точно знала, была влюблена в Логунова. «Бедная Маша, — мелькнуло в голове. — «Влюбиться в человека, который сравнивает соборы с тортами… Это как покупать картину у художника, который не различает цвета».

Внутри всё ещё кипело, но она заставила плечи опуститься — не расслабленно, а как усталый солдат после команды «вольно».

Профессор постучал указкой:

— Открываем тетради, записываем основные черты готического стиля…

Максим был собою доволен — насколько вообще может быть доволен человек, чьё удовлетворение собой давно уже стало привычкой. Он бросил короткий взгляд на Луизу — та как раз послушно раскрывала тетрадь, старательно избегая встречаться с ним глазами. «Ну конечно, — подумал он с лёгкой досадой. — Опять делает вид, что меня не существует. Как будто я — пустое место». Он терпеть не мог эту выскочку с дурацким именем. Луиза. Звучит так, будто её родители решили назвать дочку в честь какой‑нибудь старого романа. «Лу‑и‑и‑за‑а‑а», — мысленно передразнил он интонацию профессора. Холодная, высокомерная, зазнайка. Всегда такая правильная, такая безупречная. Думает, что она дворянка какая‑то. Ездит с водителем — наверняка личный шофёр каждое утро подаёт ей пальто. Носит дурацкую серую одежду, будто специально хочет слиться с фоном. А еще она очень похожа на его мамашу, которая сбежала очень давно. Та тоже всегда держалась отстранённо. Правда, очки Луиза носила когда-то, а потом перестала. Но это, как он решил про себя, не имело значения.

Эта мелкая стычка осталась единственной трещиной в ровном течении дня. После лекций студенты потянулись к выходу. Луиза торопливо шла следом за Олей и Машей.

— Пойдём пить кофе? — спросила Оля, подпрыгивая на ходу от нетерпения. — Это же наша традиция после понедельничных лекций!

— Только если ты не будешь опять заказывать какой‑нибудь «двойной карамельно‑тыквенный латте с корицей и щепоткой волшебства», — фыркнула Маша, поправляя папку с чертежами. — Я всё ещё не простила тебе тот раз, когда ты заставила меня это попробовать.

— Эй! — Оля возмущённо ткнула подругу локтем. — Это был кулинарный прорыв! Просто ты консерватор.

К стойке они подошли втроём.

— Три кофе, — объявила Оля. — И три шоколадных пирожных. Женщина должна себя баловать, — пояснила она, заметив вопросительный взгляд Луизы. — Утешительный приз. За то, что миримся с этим несовершенным миром. Он как плохо отглаженная рубашка: всегда найдётся складка, которую утюг не берёт.

— Пойдём сегодня на вечер латиноамериканских танцев? — предложила Оля, помешивая ложечкой кофе. Глаза её горели предвкушением. — Там будет живая музыка, пара профессиональных танцоров приедет показать пару движений!

Луиза смотрела, как растворяются в воздухе последние завитки пара.

— Я не могу, — ответила она тихо. — Сегодня нужно к тётушкам. Я не могу им отказать. Я и так не приехала на выходные.

— Опять тётушки? — нахмурилась Оля. — Луиза, тебе уже двадцать три, а не двенадцать. Ты не обязана мчаться к ним по первому звонку.

Маша осторожно положила руку на плечо Луизы:

— Скажешь тётям, что заскочила на минутку проведать, а потом — на танцы. Может, хотя бы ненадолго? Часа на два?

Луиза покачала головой:

— Не получится. Если я появлюсь, меня сразу усадят за стол, начнут расспрашивать про учёбу, про будущее, про то, когда я наконец смогу «найти достойного молодого человека». А потом обязательно вспомнят, что я пропускаю семейные ужины, и начнётся… — она вздохнула. — В общем, оттуда просто так не вырваться.

Оля откинулась на спинку стула и скрестила руки:

— Но это же несправедливо! Ты вечно куда‑то должна, кому‑то что‑то обязана.

Луиза помолчала, задумчиво проводя пальцем по краю чашки.

— Наверное… Но они меня вырастили. Им кажется, что, если они не будут контролировать каждый мой шаг, я наделаю ошибок.

Оля фыркнула:

— Подумай, там будет жарко, музыка, ритм — вот где настоящая жизнь!

— Только больше никаких знакомств с татуированными парнями или байкерами, Луиза, — строго сказала Маша, скрестив руки на груди. — Ничего хорошего в прошлом парне не было.

— У него был пирсинг в языке, — парировала Луиза с лёгкой усмешкой, — значит, что‑то хорошее в нём всё‑таки было.

Оля рассмеялась, а Маша слабо улыбнулась.

Луиза подмигнула Оле, потом снова повернулась к Маше и добавила с напускной серьёзностью:

— Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от интересных деталей. Но не волнуйся, Маша, я больше не буду ходить на свидания и иметь дело с парнями.

Подруги удивлённо уставились на неё.

— Что? — Маша первой нарушила молчание, её брови взлетели вверх. — Совсем? Ни с кем? Даже с симпатичным?

— Даже с очень симпатичным, — Луиза невозмутимо отпила кофе. — И с татуировками, и без. Никаких парней. Точка.

«Не стоит им посвящать в мою проблему, — подумала она, глядя на озабоченные лица подруг. — Они не поймут. Или, что ещё хуже, попытаются «помочь».

— Непривычно, — сказала Оля, слегка наклонив голову и изучающе глядя на Луизу. — Ты всегда была такой… открытой к приключениям. До сих пор не могу понять, зачем ты так одеваешься в универ, как бабушка.

Она говорила это с сожалением человека, который видит бриллиант, заправленный в мешковину.

— Я — Женщина, и, значит, Я — Актриса. Во мне сто лиц и тысяча ролей1, — процитировала она.

Маша удивлённо приподняла бровь:

— Ого. Это что, намёк?

— Никакой не намёк, — Луиза пожала плечами, но в глазах мелькнула тень чего‑то неуловимого.

— То есть ты не «завязала с парнями», а просто сменила амплуа? — Маша прищурилась, явно что‑то подозревая.

— Скажем так, — Луиза понизила голос и заговорщицки подмигнула, — я взяла творческий отпуск. Никаких романтических ролей в ближайшее время. Только камео и эпизодические появления.

— Камео? — Оля склонила голову набок. — Это что ещё за зверь?

— Это когда появляешься на пять минут, произносишь эффектную фразу и уходишь в закат, — пояснила Луиза с серьёзным видом.

Подруги засмеялись.

— Это ты про свидание, когда ты вообразила себя Наташей Ростовой? — спросила Оля.

— Или про свидание в роли Анны Карениной? — подхватила Маша, едва сдерживая смех.

— Бедный парень начал молиться! — добавила Оля.

— Заставлять напуганных мужчин молиться, — хмыкнула Оля, — это талант!

— Аминь, — Луиза театрально подняла руки к небу, а потом расхохоталась вместе с подругами.

— Ладно, — Маша вытерла выступившие от смеха слёзы, — признаю, было эпично.

— Тебе нужно было поступать в театральный, — сказала Оля, покачивая головой. — С таким талантом к перевоплощению ты бы уже блистала на сцене.

— Или в цирке, — подхватила Луиза, подмигивая. — Номер «Девушка, которая успевает сменить три образа за одно свидание».

Подруги снова прыснули со смеху.

— Нет, серьёзно, — Маша наклонилась вперёд, опираясь локтями на стол. — Ты правда никогда не думала о сцене? У тебя же это в крови — играть, импровизировать, держать аудиторию.

Луиза на мгновение задумалась, потом покачала головой:

— Однажды думала. В школе даже играла в спектакле — была деревом.

— Деревом? — Оля удивлённо подняла брови. — И что, без слов?

— Без слов, — подтвердила Луиза. — Моя роль заключалась в том, чтобы стоять и шевелить ветками, когда дует ветер. Режиссёр сказал, что у меня отлично получается изображать статичность.

Подруги снова засмеялись. «А ведь они правы, — подумала Луиза. — В школе я правда хотела на сцену. Тётушки тогда сказали: несерьёзно. И я послушалась».

— Идеальная роль и вечная востребованность, — добавила Оля. — В каждом спектакле нужен лес. Или хотя бы одинокий дуб.

Все трое снова расхохотались, и Луиза вдруг почувствовала, что старая мечта, спрятанная где‑то глубоко, всё ещё теплится внутри — пусть и с долей шутки.

«Мы не всегда становимся теми, кем мечтали, — подумала она. — Но, может, дело не в профессии, а в том, чтобы не потерять себя? Не забыть, что где‑то внутри всё ещё живёт тот самый ребёнок — который верил, что может сыграть любую роль».

Глава 6

Утро началось прекрасно — весеннее солнце заливало улицы золотистым светом, в воздухе пахло свежей зеленью и чем-то неуловимо радостным, как в день, когда ты проснулся первым и весь мир ещё не успел испортиться. Луиза вдохнула полной грудью — лёгкие наполнились теплом и обещанием. Настроение было хорошим. Ровно до того момента, как она переступила порог аудитории. Там, внутри, воздух был другим: спёртым, пропитанным чужим волнением и пылью с доски. Хорошее утро кончилось.

Семинар по истории искусств шёл своим чередом. Профессор Игнатьев, как всегда, задавал капканные вопросы, аудитория напряжённо молчала, а потом кто‑то неуверенно отвечал.

— Луиза, — обратился к ней профессор, — расскажите о влиянии античности на творчество Рафаэля.

Она встала, собрала мысли:

— Рафаэль, как и другие мастера Высокого Возрождения, изучал античные образцы. Его «Афинская школа» буквально пронизана отсылками к античной философии и архитектуре. Он стремился к гармонии, идеалу, который видел в статуях Древней Греции…

— И, похоже, Луиза тоже стремится к идеалу, — раздался голос Максима. Он откинулся на стуле, с улыбкой глядя на неё. — Только вот беда: античные статуи были мраморными и молчаливыми. А Луиза, увы, иногда говорит. И это нарушает гармонию.

Смех ударил в спину Луизы, как горстка мелких камешков — не больно, но унизительно. Кто-то хлопнул ладонью по столу, кто-то уткнулся в тетрадь, чтобы скрыть улыбку. Луиза отвернулась к окну, сжала ручку. Села. Молча.

— Логунов, — строго оборвал его профессор, — юмор — это хорошо, но давайте без личных выпадов. Продолжаем.

Луиза сделала вид, что внимательно записывает что‑то в тетрадь. Внутри всё кипело, но она молчала. Обида жгла, но показывать её она не собиралась — только чуть прищурилась, будто ставила мысленную зарубку: «Это тебе ещё аукнется».

Семинар тянулся мучительно долго. Профессор Игнатьев — с видом сытого ихтиозавра, — неторопливо выуживал из сонных студентов ответы о пропорциях и перспективе, а те, путаясь в собственных мыслях, неловко выкашливали ответы.

Наконец профессор взглянул на часы и объявил: «Всё, заканчиваем». Аудитория зашевелилась, заскрипели стулья. Оля и Маша убежали вперёд. Часть однокурсников еще лениво плелись к выходу.

Луиза нарочно замешкалась — не потому, что была рассеянна, а потому, что за пять лет выработала в себе привычку, которую приличные люди называют подслушиванием, а она сама предпочитала именовать «сбором сопутствующей информации». Логунов у окна с профессором — это был тот случай, когда информация обещала быть особенно сопутствующей.

Она делала вид, что никак не может собрать ручки, поправляла ремешок сумки, перекладывала тетради — а сама не сводила глаз с окна, где Максим и профессор Игнатьев обсуждали диплом. Логунов писал про современные архитектурные концепции и их связь с классическими традициями. Ей было важно услышать каждое слово.

— Заберите книгу сегодня, — говорил Игнатьев. — Я попросил отложить её для вас. Она крайне редкая, последний экземпляр в городе. «Архитектурные параллели: от классики к модерну». Для вашей дипломной очень важна. Узкоспециализированная литература по архитектуре, градостроительству часто выходит мизерными тиражами. Пятьдесят экземпляров, отпечатанных в типографии Академии архитектуры к юбилею профессора Щукина! Там есть редкие архивные фото, которые не публиковались широко. Без них ваша работа потеряет весомость.

— Да, я знаю, — кивнул Максим. — Обязательно заеду сегодня.

— Магазин «Старый фолиант».

Луиза замерла. Слова «тридцать экземпляров», «юбилей профессора Щукина», «последний экземпляр» врезались в сознание, как гвозди в свежевыструганную доску. Она смотрела на затылок Максима — чёрные волосы, лёгкая небрежность, с которой он кивал Игнатьеву. И вдруг внутри что-то щёлкнуло. Не как выключатель — как спусковой крючок.

Тихий, почти ласковый щелчок, после которого уже ничего не остановишь.

«Не достанется она тебе», — подумала Луиза, и эта мысль была такой сладкой, что у неё пересохло в горле.

Луиза торопливо запихнула тетради в сумку, попутно доставая телефон.

Пальцы скользили по экрану, оставляя мокрые следы — ладони вспотели, как перед экзаменом, к которому не готовишься. «Старый фолиант», часы работы: до семнадцати. Она посмотрела на часы в углу экрана — 15:47. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Секунды не текли, а перекатывались. Луиза развернулась и почти побежала к выходу.

У дверей, как всегда пунктуальный и невозмутимый, дожидался её дядя Коля — человек, которого ни спешка, ни женские тревоги не могли вывести из состояния флегматичного спокойствия.

— Дядя Коля, — выпалила она, запыхавшись и чуть не сбив его с ног, — срочно нужно в книжный! «Старый фолиант»!

— Конечно, Луша, — кивнул он, открывая дверь машины. — Садись. Адрес какой?

— Я… я сейчас найду, — Луиза лихорадочно тыкала в экран телефона, пока дядя Коля помогал ей сесть. — Вот, вот он! Быстрее, пожалуйста!

По дороге Луиза то и дело поглядывала на часы. Она представляла, как Максим выходит из университета, садится в свою машину, неторопливо идёт по парковке — он же наверняка не спешит, уверен, что книга его. «Нет уж, дружок, — думала она, — сегодня удача на моей стороне».

— Дядя Коля, можно чуть быстрее? — попросила она. — Очень важно успеть первой.

— Первой? — он удивлённо поднял бровь, но прибавил газу.