Не смотри на меня

Глава 4

Луизу разбудил мягкий стук в дверь — это дядя Коля пришёл напомнить, что машина подана. Она бросила взгляд на будильник: 7:15. Ровно столько, чтобы успеть выпить чашку кофе и собраться.

Она накинула халат и открыла дверь. Дядя Коля стоял на пороге со стаканом кофе из кофейни внизу. Он знал, что без кофе Луиза по утрам будто сместила собственные оси: мир стоит ровно, а у неё горизонт слегка завалился, и даже простая задача — застегнуть пуговицу — требует инженерного расчёта. Поэтому стакан кофе был не просто напитком, а операцией по выравниванию конструкции. Его появление с дымящимся стаканом было ритуалом — молчаливым пониманием между ними, выстроенным за годы так же надёжно, как несущие стены.

— Доброе утро, Луша, — его голос звучал так же ровно, как и десять лет назад, когда он впервые появился в её жизни. — Машина прогрета, погода отличная.

Луиза улыбнулась. Водитель Николай Николаевич — или попросту дядя Коля; он всегда так её называл, и ей это нравилось больше, чем «Луиза». Дядя Коля возил её с тринадцати лет — уже целое десятилетие. И всё из‑за истории с бароном. Тётушки наняли ей водителя и охранника в одном лице после того, как Луиза в тринадцать лет посмела заявить, что выйдет замуж за цыганского барона.

Этому предшествовало появление по соседству цыганской семьи — шумной, молодой. Главой её был парень по имени Раду, которого все звали бароном. Мама Раду, по слухам, была певицей, чьи песни крутили по радио в девяностые, а отец держал несколько ресторанов национальной кухни. Они не скрывали, что они цыгане, — наоборот, это стало их брендом.

Луиза тогда находилась в том возрасте, когда любое мужское лицо кажется загадкой, а каждое чувство хочется спроектировать как отдельный проект: вот здесь будет восторг, здесь — лёгкая паника, а здесь обязательно должна быть драма. Каждый его выход во двор отдавался в её груди странным толчком — не больным, а скорее похожим на первую попытку взлететь: сердце замирает, а потом понимаешь, что ты всё ещё на земле. Впрочем, возможно, это была просто игра воображения, желание не отставать от сверстниц: «у всех есть мальчики, и у меня должен быть».

Но в её влюблённости было не столько про чувства, сколько про побег от симметрии. В её мире всё стояло по линиям: тётушки, расписание, правила приличия, даже мебель в гостиной была расставлена так, будто её выверяли по лазерному уровню. А Раду был как внезапный излом в идеально ровной стене — яркий, неровный, не вписывающийся ни в один план. Он казался выходом в другое пространство, где не нужно быть «удобной» и «правильной».

В итоге тётушки не стали ждать, пока этот излом станет частью её маршрута. Они просто добавили в схему новую постоянную величину: дядю Колю. Он стал тем самым противовесом, который удерживал конструкцию в равновесии. И с тех пор каждое утро повторяло один и тот же узел: стук в дверь, стакан кофе, спокойный голос, машина прогрета. В этой повторяемости была своя надёжность — как в хорошо просчитанном узле соединения.

Все закончилось тем, что через год Раду женился на другой — высокой, статной цыганке. Луизу даже пригласили на свадьбу, но тётушки её не пустили. Куда они переехали позже, Луиза не знала. Теперь, спустя годы, она всё так же улыбалась, вспоминая эту историю.

«Странно, — вспоминала Луиза. — Я тогда была уверена, что это — влюблённость. А сейчас… сейчас я понимаю, что просто любовалась им, как героем книжки».

И всё же её тяга к пространствам без жёстких линий проявлялась не только в романтических фантазиях. В детстве Луиза искала выход из симметричного мира тётушек самыми неудобными способами: закатывала истерики в магазине, отказывалась есть, сбегала с прогулки. Тётушки, выбиваясь из сил, часто прибегали к одному и тому же аргументу:

— Будешь шалить — сдадим в детский дом.

Она боялась. Боялась с особенной, въедливой силой, с какой дети боятся темноты. Перед глазами вставало: стены, по которым слёзы оставляли потёки; воспитательницы с лицами, стёртыми до одинаковой усталости; и ни одной игрушки, разве что плюшевый заяц или медведь с оторванным ухом. И тогда Луиза, поджав губы, натягивала на себя образ паиньки — так, когда другого выхода нет.

Однажды она сделала что-то особенно вредное: то ли разбила любимую вазу тёти Риты, то ли наотрез отказалась идти в школу, закатив такую истерику, что перебудила весь дом. Стёкла в гостиной дрожали, а тётя Марина схватилась за сердце. Тётушки переглянулись и решили: хватит пустых угроз. У тёти Риты была знакомая — заведующая детским домом. Они договорились, и на следующее утро Луизу отвезли туда. «На один день, — решили тётушки. — Чтобы поняла, как там страшно».

Но Луиза не испугалась. В детском доме оказалось… нормально. Там не было выверенной по лазерному уровню симметрии: никто не одёргивал, не спрашивал, выучила ли она уроки, не заставлял есть ненавистную кашу. К обеду она уже подружилась с девочкой в синем платье и забыла, зачем её сюда привезли.

Когда вечером тётушки пришли забирать её, Луиза спряталась за спину воспитательницы и твёрдо сказала:

— Не поеду. Здесь хорошо.

Тётя Рита побледнела. Тётя Марина заплакала. Они уговаривали её — мороженым, куклой, обещали больше никогда не наказывать. Луиза стояла на своём почти час. В конце концов её выманили хитростью: пришлось пообещать никогда не варить кашу. С тех пор тётушки больше никогда не угрожали ей детским домом.

Этот опыт научил Луизу главному: иногда лучше притвориться, чем противостоять открыто. Раньше она бросала вызов тётушкам своими выходками, а теперь выбрала иную тактику сопротивления — невидимость. В детстве она боролась за внимание, а теперь научилась его избегать.

Луиза вышла из машины у главного корпуса, поблагодарила дядю Колю и направилась ко входу. Одевалась она сюда всегда очень скромно — почти блёкло, будто специально прятала свою индивидуальность и живой блеск глаз за серыми свитерами и тёмными юбками. В университете — другая сцена. «Так проще, — думала она. — Меньше внимания. Меньше поводов для насмешек со стороны Логунова». Так серые свитера стали её университетской униформой — скучной, безопасной, как маскировочный халат, под которым можно было делать вид, что тебя не существует.

Глава 5

В коридоре университета кто-то торопился на лекцию, будто боялся, что аудитория закроется перед носом. Кто-то смеялся у лавочки — смех раскатывался по коридору и тут же разбивался о гулкие стены. Кто-то листал конспекты на ходу, и страницы шуршали, как сухая листва.

У входа в аудиторию Луизу уже ждали подруги. Они подружились на первом курсе случайно — оказались в одной группе, распределение, алфавит, везение или невезение. Дружба завязалась не линейно, а через цепочку симпатий. Луиза тогда носила очки и жутко стеснялась. Оля была шумной, вечно с блокнотом для записей, которые не имели отношения к архитектуре. Маша была тихой, в сером свитере, которую никто не замечал ровно до тех пор, пока она не открывала рот. Сначала Оле понравилась Луиза — её тихая загадочность. Луизе понравилась Маша — та была ещё тише, но в её молчании не было пустоты, только спокойствие, которого самой Луизе так не хватало. А Маше понравилась Оля — её лёгкость и шум казались Маше чем-то невозможным, но очень притягательным. Так они и сошлись — не потому, что были похожи, а потому, что каждая в другой находила недостающий узел в собственной конструкции.

Оля была из тех девушек, которых не замечают при первом взгляде. Её красота не кричала, не требовала немедленного внимания, несмотря на рыжие волосы. Они были не медно-огненные, а мягкие, приглушённые, с оттенком выгоревшего на солнце каштана. Они вились от природы, но не тугими кудрями, а ленивыми, небрежными волнами.

— Луизка! — Оля обняла её за плечи, встряхнула игриво, отчего рыжие кудри разлетелись в стороны. ООбъятие у Оли всегда было таким: будто она хотела передать тепло не по частям, а сразу, целиком, и ты просто сдавался и принимал его.

— Ну что, готова к очередной порции академической мудрости?

Маша не любила лишние телесные прикосновения, поэтому просто ограничилась словесным приветствием. Она стояла чуть поодаль, как человек, который уважает чужие границы, потому что свои у неё — из бетона. В ней не было той мягкой женственности, что притягивает взгляды. Она не носила каблуки, не красила ресницы, не умела кокетничать. Русые волосы были без намёка на рыжину или пепел, какие-то стертые, сероватые. Она не красила их, не укладывала, почти не расчёсывала — хватит и того, что связаны в низкий пучок или небрежный хвост.

Подруги зашли в аудиторию и сели рядом у окна. Когда‑то их дружная четвёрка превратилась в троицу. С ними дружила раньше Аня, но теперь она их избегала. Луиза так и не знала почему. Луиза вздохнула. Она уважала право человека на дистанцию. Сама умела отпускать — не цепляться, не навязывать свою дружбу тем, кому она не нужна. Но всё же где‑то внутри саднило: хотелось, чтобы Аня хотя бы объяснила. Просто сказала пару фраз — и всё стало бы понятнее. Взгляд Луизы невольно скользнул к пустому месту рядом с Машей. Теперь это место пустовало, будто из их маленькой компании вынули одну опору, и конструкция всё ещё держалась, но уже не так надёжно.

Через пару минут в дверях показалась компания Логунова. Он вошёл, как всегда, чуть позже остальных — с ленивой улыбкой человека, который знает, что его всё равно будут ждать. Чёрные волосы, чёрная душа, чёрная тень от ресниц на скулах. Луиза подумала: «Интересно, он когда-нибудь двигается быстро? Или вся его жизнь — это замедленная съёмка собственного величия?»

Профессор Сергей Васильевич постучал указкой по кафедре:

— Итак, начинаем. Тема — средневековая архитектура. Кто может назвать три главных отличия готического собора от романского?

Луиза подняла руку с энтузиазмом. Ей казалось, что она ждала этого вопроса всю неделю — не ради похвалы, а чтобы на секунду почувствовать, что её знание имеет чёткие, выверенные границы, как чертёж без лишних линий.

— Готика — это стрельчатые арки, витражные окна и каркасная система! Всё просто: выше, легче и красивее.

Профессор кивнул:

— Отлично, Луиза… — он сделал паузу, растягивая её имя так, что оно прозвучало нелепо и чуть ли не смешно.

Луиза внутренне поморщилась, будто проглотила что-то слишком горячее — и сразу поняла, что обожглась. Имя, которое она и так не любила, в его устах звучало как насмешка: «Лу-и-и-за-а-а» — растянутое, слащавое, будто он пробовал его на вкус и сплёвывал.

Но тети рассказывали, что мама выбрала его не случайно. «Она хотела, чтобы ты была сильной, — говорили они. — Луиза — это «славная в бою». А еще ее мама любила «Маленьких женщин». Говорила, что Луиза Мэй Олкотт — её любимый писатель. Вот и решила, что если будет дочь — назовёт в честь писательницы.

Но сейчас она чувствовала себя не героиней, а мишенью.

— Но… кто‑то хочет добавить?

Логунов откинулся на стуле, лениво поднял руку:

— Позвольте внести ясность. Луиза описала готику как «модный лук» для собора. Но без нервюрного свода и контрфорсов. А свет… В отличие от романики, в готике свет — это главный герой. Хотя, конечно, не всем дано оценить разницу между архитектурой и… декором для торта.

Аудитория взорвалась смехом — дробным, как град по металлу. Луиза почувствовала, как внутри включается аварийная сигнализация: чертёж, который она так старательно выстраивала, вдруг пошёл трещинами, и она снова стала просто девочкой в очках, которую учат, где её место.

Она всегда старалась быть незаметной: серые свитера, стёртые джинсы, взгляд в пол — подбирала камуфляж под фактуру коридоров, чтобы слиться с фоном. Но он считывал её присутствие даже сквозь эту маскировку — будто у него был отдельный канал, настроенный именно на неё. И каждый раз, когда он усмехался и бросал очередную фразу, по ней проходила тонкая, острая кромка — не до крови, но до ощутимого надреза, который потом ныл ещё несколько часов.

Оля молча сжала её пальцы: мол, держись, подруга. Маша нахмурилась, перевела взгляд с Логунова на Луизу, и в этом взгляде было: «Я с тобой».

Подруги всегда были на её стороне, хотя Луиза знала: Маша влюблена в Логунова. «Бедная Маша, — мелькнуло в голове. — Влюбиться в человека, который сравнивает соборы с тортами. Это как доверить проект тому, кто не видит разницы между несущей стеной и декоративной перегородкой».

Эмоции Луизы требовали взрыва, но тело отреагировало отработанным движением — плечи опустились в сдержанном жесте.

Профессор постучал указкой:

— Открываем тетради, записываем основные черты готического стиля…

Максим был собою доволен — насколько вообще может быть доволен человек, чьё удовлетворение собой давно стало привычкой. Он бросил короткий взгляд на Луизу — та как раз послушно раскрывала тетрадь, старательно избегая встречаться с ним глазами. «Ну конечно, — подумал он с лёгкой досадой. — Опять делает вид, что меня не существует. Как будто я — пустое место… Как всегда. Как и тогда, когда не пришла на свидание».

Он терпеть не мог эту девчонку с дурацким именем. «Луиза. Звучит так, будто её родители назвали дочку в честь старого романа. Лу-и-и-за-а-а, — мысленно передразнил он интонацию профессора. Холодная. Ездит с водителем — как ценный груз в изолированной системе. Самовосприятие — «аристократический софт»… Носит дурацкую серую одежду, будто специально хочет слиться с фоном. А ещё в ней есть что-то от родной матери — та же отстранённость… Правда, очки Луиза носила когда-то, а потом перестала. Но это не имеет значения».

Эта мелкая стычка осталась единственной трещиной в ровном течении дня. После лекций студенты потянулись к выходу. Луиза вышла следом за подругами, не поднимая глаз.

— Пойдём пить кофе? — спросила Оля, подпрыгивая на ходу от нетерпения. — Это же наша традиция после понедельничных лекций!

— Только если ты не будешь опять заказывать какой‑нибудь «двойной карамельно‑тыквенный латте с корицей и щепоткой волшебства», — фыркнула Маша, поправляя папку с чертежами. — Я всё ещё не простила тебе тот раз, когда ты заставила меня это попробовать.

— Эй! — Оля возмущённо ткнула подругу локтем. — Это был кулинарный прорыв! Просто ты консерватор.

К стойке они подошли втроём.

— Три кофе, — объявила Оля. — И три шоколадных пирожных. Женщина должна себя баловать, — пояснила она, заметив вопросительный взгляд Луизы. — Утешительный приз. За то, что миримся с этим несовершенным миром. Он как плохо отглаженная рубашка: всегда найдётся складка, которую утюг не берёт.

— Пойдём сегодня на вечер латиноамериканских танцев? — предложила Оля, помешивая ложечкой кофе. Глаза её горели предвкушением, как у человека, которому срочно нужно, чтобы весь мир тоже начал двигаться в одном ритме. — Там будет живая музыка, пара профессиональных танцоров приедет показать пару движений!

Луиза покачала головой, тихо, но твёрдо:

— Я не могу. Сегодня нужно к тётушкам. Не могу им отказать. Я и так не приехала на выходные.

— Опять тётушки? — нахмурилась Оля. — Луиза, тебе уже двадцать три, а не двенадцать. Ты не обязана мчаться к ним по первому звонку.

Маша осторожно положила руку на плечо Луизы:

— Скажешь тётям, что заскочила на минутку проведать, а потом — на танцы. Может, хотя бы ненадолго? Часа на два?

Луиза покачала головой:

— Не получится. Если я появлюсь, меня сразу усадят за стол, начнут расспрашивать про учёбу, про будущее, про то, когда я наконец смогу «найти достойного молодого человека». А потом обязательно вспомнят, что я пропускаю семейные ужины, и начнётся… — она вздохнула. — В общем, оттуда просто так не вырваться.

Оля откинулась на спинку стула и скрестила руки:

— Но это же несправедливо! Ты вечно куда‑то должна, кому‑то что‑то обязана.

Луиза помолчала, задумчиво проводя пальцем по краю чашки — словно обводила линию на чертеже, проверяя, не сбились ли пропорции.

— Наверное… Но они меня вырастили. Им кажется, что, если они не будут контролировать каждый мой шаг, я наделаю ошибок.

Оля фыркнула:

— Подумай, там будет жарко, музыка, ритм — вот где настоящая жизнь!

— Только больше никаких знакомств с татуированными парнями или байкерами, Луиза, — строго сказала Маша, скрестив руки на груди. — Ничего хорошего в прошлом парне не было.

— У него был пирсинг в языке, — парировала Луиза с лёгкой усмешкой, — значит, что‑то хорошее в нём всё‑таки было.

Оля рассмеялась, а Маша слабо улыбнулась — так, будто сама не хотела, но улыбка всё равно прорвалась.

Луиза подмигнула Оле, потом снова повернулась к Маше и добавила с напускной серьёзностью:

— Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от интересных деталей. Но не волнуйся, Маша, я больше не буду ходить на свидания и иметь дело с парнями.

Подруги удивлённо уставились на неё.

— Что? — Маша первой нарушила молчание, её брови взлетели вверх. — Совсем? Ни с кем? Даже с симпатичным?

— Даже с очень симпатичным, — Луиза невозмутимо отпила кофе. — И с татуировками, и без. Никаких парней. Точка.

«Не стоит им посвящать в мою проблему, — подумала она, глядя на озабоченные лица подруг. — Они не поймут. Или, что ещё хуже, попытаются «помочь».

— Непривычно, — сказала Оля, слегка наклонив голову и изучающе глядя на Луизу. — Ты всегда была такой… открытой к приключениям. До сих пор не могу понять, зачем ты так одеваешься в универ, как бабушка.

Она говорила это с сожалением человека, который видит бриллиант, заправленный в мешковину.

— Я — Женщина, и, значит, Я — Актриса. Во мне сто лиц и тысяча ролей1, — процитировала она.

Маша удивлённо приподняла бровь:

— Ого. Это что, намёк?

— Никакой не намёк, — Луиза пожала плечами, но в глазах мелькнула тень чего‑то неуловимого.

— То есть ты не «завязала с парнями», а просто сменила амплуа? — Маша прищурилась, явно что‑то подозревая.

— Скажем так, — Луиза понизила голос и заговорщицки подмигнула, — я взяла творческий отпуск. Никаких романтических ролей в ближайшее время. Только камео и эпизодические появления.

— Камео? — Оля склонила голову набок. — Это что ещё за зверь?

— Это когда появляешься на пять минут, произносишь эффектную фразу и уходишь в закат, — пояснила Луиза с серьёзным видом.

Подруги засмеялись.

— Это ты про свидание, когда ты вообразила себя Наташей Ростовой? — спросила Оля.

— Или про свидание в роли Анны Карениной? — подхватила Маша, едва сдерживая смех.

— Бедный парень начал молиться! — добавила Оля.

— Заставлять напуганных мужчин молиться, — хмыкнула Оля, — это талант!

— Аминь, — Луиза театрально подняла руки к небу, а потом расхохоталась вместе с подругами.

— Ладно, — Маша вытерла выступившие от смеха слёзы, — признаю, было эпично.

— Тебе нужно было поступать в театральный, — сказала Оля, покачивая головой. — С таким талантом к перевоплощению ты бы уже блистала на сцене.

— Или в цирке, — подхватила Луиза, подмигивая. — Номер «Девушка, которая успевает сменить три образа за одно свидание».

Подруги снова прыснули со смеху.

— Нет, серьёзно, — Маша наклонилась вперёд, опираясь локтями на стол. — Ты правда никогда не думала о сцене? У тебя же это в крови — играть, импровизировать, держать аудиторию.

Луиза на мгновение задумалась, потом покачала головой:

— Однажды думала. В школе даже играла в спектакле — была деревом.

— Деревом? — Оля удивлённо подняла брови. — И что, без слов?

— Без слов, — подтвердила Луиза. — Моя роль заключалась в том, чтобы стоять и шевелить ветками, когда дует ветер. Режиссёр сказал, что у меня отлично получается изображать статичность.

Подруги снова засмеялись. «А ведь они правы, — подумала Луиза. — В школе я правда хотела на сцену. Тётушки тогда сказали: несерьёзно. И я послушалась».

— Идеальная роль и вечная востребованность, — добавила Оля. — В каждом спектакле нужен лес. Или хотя бы одинокий дуб.

Все трое снова расхохотались, и Луиза вдруг почувствовала, что старая мечта, спрятанная где‑то глубоко, всё ещё теплится внутри — пусть и с долей шутки.

«Мы не всегда становимся теми, кем мечтали, — подумала она. — Но, может, дело не в профессии, а в том, чтобы не потерять себя. Не забыть, что внутри всё ещё живёт тот ребёнок, который верил, что может сыграть любую роль».

На секунду плечи опустились — не потому что напряжение исчезло, а потому что рядом сидели те, кто видел в ней не серый свитер и не мишень для Логунова, а Луизу — у которой сто лиц, и каждое настоящее.

Глава 6

Утро началось хорошо: солнце стояло уже высоко, и его свет не был мягким — он бил ровно, почти агрессивно, будто проверял здания на прочность. Луиза вдохнула и на секунду почувствовала, что день может получиться нормальным. Ровно до того, как она переступила порог. Воздух здесь был тяжёлым, неподвижным, будто его давно не обновляли. Запахи накладывались друг на друга: мел, пыль, чужое напряжение. Хорошее настроение не исчезло — оно просто не смогло здесь удержаться.

Семинар по истории искусств шёл своим чередом. Профессор Игнатьев, как всегда, задавал капканные вопросы — такие, где любой ответ мог оказаться ловушкой, если ты хоть на полшага отклонишься от его внутренней логики, аудитория напряжённо молчала, а потом кто‑то неуверенно отвечал.

— Луиза, — обратился к ней профессор, — расскажите о влиянии античности на творчество Рафаэля.

Она встала, собрала мысли:

— Рафаэль, как и другие мастера Высокого Возрождения, изучал античные образцы... Его «Афинская школа» буквально пронизана отсылками к античной философии и архитектуре... Он стремился к гармонии, идеалу, который видел в статуях Древней Греции…

— И, похоже, Луиза тоже стремится к идеалу, — раздался голос Максима. Он откинулся на стуле, с улыбкой глядя на неё. — Только вот беда: античные статуи были мраморными и молчаливыми. А Луиза, увы, иногда говорит. И это нарушает гармонию.

Смех ударил в спину Луизы, как горстка мелких камешков — не больно, но унизительно, будто кто‑то калибровал её уязвимость простейшим инструментом. Она на секунду замерла, чувствуя, как внутри щёлкает тумблер: «стоп, не реагируй». Села. Молча.

— Логунов, — строго оборвал его профессор, — юмор — это хорошо, но давайте без личных выпадов. Продолжаем.

Луиза склонилась над тетрадью, старательно водя ручкой по бумаге — будто каждая линия могла удержать рвущиеся наружу слова. Обида жгла, но показывать её она не собиралась — только чуть прищурилась, будто ставила мысленную зарубку: «Это тебе ещё аукнется».

Семинар тянулся мучительно долго. Профессор Игнатьев — с видом сытого ихтиозавра, — неторопливо выуживал из сонных студентов ответы о пропорциях и перспективе, а те, путаясь в собственных мыслях, неловко выкашливали ответы.

Наконец профессор взглянул на часы и объявил: «Всё, заканчиваем». Аудитория зашевелилась, заскрипели стулья. Оля и Маша, крикнув на ходу, что будут ждать внизу, растворились в толпе. Луиза не ответила — она уже смотрела туда, где у окна стоял Логунов. Часть однокурсников еще лениво плелись к выходу.

Луиза нарочно замешкалась. Не рассеянность, а отработанный протокол: то, что другие называли подслушиванием, она считала сбором сопутствующей информации — как фиксировать фоновый шум, чтобы потом выделить полезный сигнал.

Она делала вид, что никак не может собрать ручки, поправляла ремешок сумки, перекладывала тетради — но всё её внимание было приковано к окну, где Максим и профессор Игнатьев обсуждали диплом. Логунов писал про современные архитектурные концепции и их связь с классическими традициями. Каждое слово имело вес, будто это были не фразы, а координаты, которые нельзя было упустить.

— Заберите книгу сегодня, — говорил Игнатьев. — Я попросил отложить её для вас. Она крайне редкая, последний экземпляр в городе. «Архитектурные параллели: от классики к модерну»... Для вашей дипломной очень важна. Узкоспециализированная литература по архитектуре, градостроительству выходит мизерными тиражами. Пятьдесят экземпляров, отпечатанных в типографии Академии архитектуры к юбилею профессора Щукина! Там есть редкие архивные фото, которые не публиковались широко. Без них ваша работа потеряет весомость.

— Да, я знаю, — кивнул Максим. — Обязательно заеду сегодня.

— Магазин «Старый фолиант».

Луиза замерла. Фразы «тридцать экземпляров», «юбилей профессора Щукина», «последний экземпляр» врезались в сознание, как метки на радаре: чёткие, острые, не допускающие двойного толкования. Она смотрела на затылок Максима — чёрные волосы, небрежный кивок Игнатьеву, — и вдруг внутри что‑то щёлкнуло. Не как выключатель, а как срабатывание триггера: система перешла в новый режим.

«Не достанется она тебе», — мысль легла ровно, без дрожи, будто это была не эмоция, а расчётная команда. От этой ясности у Луизы пересохло в горле.