Дети Теней 2. Даже зеркала лгут

Лея почувствовала холод. Кайден не врал. Для него люди были цифрами. Он легко пожертвовал бы кем угодно — Леей, Еленой, даже Далией — если бы это спасло его «поезд». Именно так он поступил с той «бомбой». Пожертвовал спокойствием школы и нервами Эмилии ради спасения репутации Директора. «Минимизировал потери».

— Рационально, — безэмоционально заметил Ян Вайс. — Но скучно.

— А что бы сделал ты, Ян? — спросил Соломон.

— Я бы купил железную дорогу, — ответил Ян. — И уволил того, кто допустил неисправность тормозов. Проблема не в выборе жертвы. Проблема в плохом техобслуживании.

Класс рассмеялся. Это был типичный ответ Вайса — высокомерный, но гениальный.

— Хорошо, — Соломон стер схему. — Усложним задачу. Представьте, что вы — мэр города. У вас в бюджете дыра. Пропали деньги. Если об этом узнают, город потеряет рейтинг, инвесторы уйдут, начнется хаос. Но есть способ закрыть дыру. Можно обвинить во всем... скажем, невинного школьника. Списать всё на его шалость. Он пострадает, да. Его исключат. Но город будет спасен. Тысячи людей сохранят работу.

Лея сжала кулаки под партой. Это было про неё. Про декабрь. Про «бомбу». Соломон знал? Или просто приводил пример?

— Кто из вас пожертвует невиновным ради общего блага? — Соломон обвел класс взглядом. — Джаспер?

Джаспер перестал крутить карандаш. Его вечная ухмылка сползла. — Ну... если школьник — это я, то я против, — он попытался отшутиться, но вышло криво. — А если это кто-то другой... Слушайте, это жестоко. Я иллюзионист, я обманываю глаза, а не судьбы. Я пас.

— Магнус?

Магнус Блэквуд поднял свои темные, глубокие глаза. — Я бы пожертвовал, — тихо сказал он. Все обернулись. — Почему? — спросил Соломон. — Потому что мир так устроен, — голос Магнуса был похож на шелест сухих листьев. — Тени всегда исчезают, чтобы свет мог гореть ярче. Никто не считает тени.

— Это ужасно! — воскликнула Елена Мартинес. — Как ты можешь так говорить? Это же несправедливо!

— Справедливость — это сказка для детей, — отрезал Кайден. — Магнус прав. Если нужно спасти систему, один винтик не имеет значения. Особенно если этот винтик дефектный.

Он посмотрел на Лею. Его взгляд был прямым намеком. «Ты — дефектный винтик. И я почти тебя списал».

Лея почувствовала, как внутри закипает Жар. 37.2. 37.5. Она вспомнила маму, которая рвала заявление. Вспомнила Вайсов, которые заплатили долг. Они не согласились с этой арифметикой.

— А я бы не стала выбирать, — вдруг сказала Далия. Её голос дрожал, но она говорила. Она смотрела в свою тетрадь, сжимая ручку так, что побелели пальцы. — Если система требует жертв, чтобы выжить... значит, эта система гнилая. И её не надо спасать. Пусть рухнет.

Кайден резко повернулся к ней. В его глазах мелькнула вспышка — не гнева, а холодного предупреждения. «Заткнись». Далия осеклась. Она втянула голову в плечи, прячась за идеальной укладкой.

— Смелое заявление, Далия, — мягко сказал Соломон. — Революционное. Но готовы ли вы жить на руинах?

— Мы уже живем на руинах, — буркнул Саша. — Просто мы покрасили их в розовый цвет и наклеили стразы.

Он откинулся на стуле, глядя в потолок. — Знаете, в чем проблема этой задачки, учитель? В том, что мы обсуждаем, кого убить. А должны обсуждать, почему мы вообще кого-то привязываем к рельсам. Я бы не дергал рычаг. Я бы развязал того одного. Или тех пятерых. Пока поезд едет. Да, я мог бы не успеть. Да, меня могло бы размазать вместе с ними. Но я бы попробовал. Потому что если ты стоишь и выбираешь, кто умрет — ты уже убийца. Неважно, какой рычаг ты дернешь.

В классе повисла тишина. Настоящая. Не та, что бывает от страха перед директором, а та, что возникает, когда кто-то говорит Правду.

Даже Маркус Айрон расслабился. Боли не было. Саша говорил то, что чувствовал.

Соломон долго смотрел на Сашу. В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. И на печаль. — "Попробовать развязать", — повторил он. — Это и есть этика, Александр. Отказ принимать условия задачи, если они бесчеловечны. Это называется «Третий Путь». Путь, который не видят те, кто смотрит только на рельсы.

Он подошел к столу и взял небольшую коробочку. — Домашнее задание. Напишите эссе на тему: «Цена моей совести». Сколько стоит ваше молчание? Пятерка? Рейтинг? Поездка в Париж?

Кайден дернулся. Париж. Соломон попал в точку. Случайно? Или он знал?

— Урок окончен, — сказал Соломон. — Возвращайтесь в свой класс. И помните: поезд едет. Тормоза отказали давно. Вопрос только в том, кто из вас решится прыгнуть на рельсы, чтобы развязать узлы.

Звонок прозвенел как приговор.

Лея собирала вещи, чувствуя, как дрожат руки. Она знала ответ на вопрос Соломона. Её молчание стоило 50 000 баллов. И мама заплатила бы эту цену, если бы не Вайсы. А Кайден? Какую цену заплатил он?

Она посмотрела на него. Кайден уже стоял у парты Далии, улыбаясь своей идеальной улыбкой. — Ты была великолепна, принцесса, — говорил он, но его глаза оставались холодными. — "Пусть рухнет". Очень драматично. Тебе идет бунтарский дух. Главное — не увлекайся. Руины пачкают туфли.

Далия улыбнулась ему в ответ — слабо, виновато. Она снова была под контролем. Серебряная цепь натянулась.

Но Саша... Саша, который сегодня говорил про «развязать узлы»... Лея видела: его Облако Страха никуда не делось. А оранжевая обезьянка просто спряталась глубже. Он боялся. Но он был готов прыгнуть под поезд.

И это делало его самым храбрым — и самым обреченным — человеком в этой комнате.

Грязные Ботинки и Анатомия Нежности

Класс 7-С. После большой перемены.

В обновленном классе пахло не сыростью, как раньше, а свежей краской и... мандаринами. Бруно Штарк методично очищал фрукт, складывая корки в аккуратную горку.

Дверь открылась, впуская сквозняк и Кайдена.

Он вернулся с улицы. Погода в апреле была капризной — полчаса назад прошел ливень, превратив идеальные газоны школьного двора в грязевые ловушки.

Кайден прошел к своему месту, оставляя на свежевыкрашенном (руками Близнецов и Саши) полу грязные, жирные следы. Ему было плевать. Он привык, что за ним убирают. Тени, роботы, уборщики — неважно. Грязь не липла к его репутации, она оставалась только на полу.

Учитель Соломон, который уже сидел за столом, раскладывая проверенные эссе, поднял взгляд. Его глаза цвета старого пергамента задержались на грязных следах, но он промолчал.

— Подходим по одному, забираем работы, — тихо произнес он. — Тема «Цена совести» оказалась для многих... дорогой.

Кайден пошел первым. Он шел легко, по-хозяйски. Забрал свою тетрадь, небрежно кивнул учителю. На обратном пути он задержался у шкафа в конце класса, где хранилась сменная обувь.

— В этом районе такая грязь, — громко, словно обращаясь к невидимой публике, сказал он. — Удивительно, как люди здесь живут и не пачкаются изнутри.

Он демонстративно снял дорогие, но испачканные ботинки, бросив их прямо у шкафа (не внутрь), и надел идеально чистые, белые кроссовки. «Грязи — место в грязи», — читалось в его жесте.

— Лея Нордстрем, — позвал Соломон.

Лея встала. Ей пришлось идти через весь класс, огибая парты. Путь обратно лежал мимо Кайдена, который как раз зашнуровывал свои белоснежные кроссовки.

Она проходила мимо. Кайден выпрямился. Он не сделал подножку. Это было бы слишком грубо. Он просто сделал шаг назад, «случайно» оказавшись на её траектории.

Лея дернулась, чтобы не врезаться. Тетрадь выскользнула из её рук.

Шлеп.

Тетрадь упала раскрытыми страницами прямо в лужу жидкой грязи, стекшей с ботинок Кайдена.

— Оу, — Кайден посмотрел вниз. В его глазах не было ни сожаления, ни злорадства. Только холодная, зеркальная пустота. — Аккуратнее, Лея. Ты уронила свою совесть в грязь. Впрочем... там ей и место, верно? Среди мусора.

Он перешагнул через грязную тетрадь своими чистыми белыми подошвами и пошел к своему месту.

Лея застыла.

Она смотрела на грязное пятно, расплывающееся по бумаге. И вдруг звуки класса начали глохнуть. Смех на задних партах, скрип мела, дыхание — всё ушло под воду.

Холод.

Он начался с кончиков пальцев. Лея увидела, как её руки становятся голубоватыми, а потом — прозрачными. Сквозь фалангу большого пальца она увидела ножку стула.

«Я исчезаю», — мелькнула паническая мысль.

Воздух стал вязким. Из углов класса поползли серые тени Изнанки. Реальность истончалась. Кайден своим пренебрежением, своим «ты — мусор» нажал на ту самую кнопку, которая когда-то заставила её стать Бесцветной. Он подтвердил её главный страх: «Тебя нет. Ты не важна».

Вокруг шеи начало затягиваться плотное, мокрое Серое Одеяло. Оно душило, не давало вдохнуть. Лея чувствовала, как проваливается сквозь пол. Еще секунда — и она окажется Там. В Топи Ожиданий.

Вдруг кто-то коснулся её плеча.

Касание было легким, почти невесомым, но удивительно теплым.

— Дыши, — раздался тихий голос.

Лея моргнула. Мир качнулся и вернулся в фокус. Рядом с ней, присев на корточки, сидела Вера Фрост. «Невидимка». Та, кто боялась собственной тени.

Вера не смотрела на Кайдена. Она смотрела на Лею. Её обычно бледное лицо сейчас было сосредоточенным. Она аккуратно подняла грязную тетрадь Леи. Достала из кармана белоснежный платок (с вышитой незабудкой) и начала вытирать обложку.

— Это просто грязь, Лея, — прошептала Вера. — Грязь смывается. А то, что написано внутри... — она постучала пальцем по странице. — Это стереть нельзя. Ты здесь. Ты настоящая. Я тебя вижу.

«Я тебя вижу».

Серое Одеяло на шее Леи лопнуло и осыпалось пеплом. Руки снова стали розовыми, теплыми. Лея сделала глубокий вдох. Вера — та, кто всегда пряталась, — вышла из зоны комфорта, чтобы удержать её в реальности.

— Спасибо, — одними губами сказала Лея.

Кайден, наблюдавший за этим с первой парты, нахмурился. Его сценарий сломался. Жертва не разрыдалась и не убежала. Её спасла... другая жертва?

— Прекрасный пример, — голос Соломона прозвучал неожиданно громко.

Учитель стоял, опираясь на стол. Он видел всё.

— Садитесь, девочки.

Когда Лея и Вера вернулись на места, Соломон обвел класс взглядом.

— Сегодня мы говорим о любви. Но не о той, которую продают в кино за 5000 баллов. А о настоящей.

Он кивнул в сторону третьей парты ряда у окна. — Посмотрите на Бруно и Зою.

Все повернулись. Бруно Штарк, огромный, похожий на скалу, в этот момент аккуратно, стараясь не брызнуть соком, дочищал мандарин. Он разломил его на дольки, тщательно снял все белые прожилки (Зоя их ненавидела) и положил очищенные дольки на салфетку перед Зоей.

Зоя, погруженная в чтение исторического романа, даже не подняла головы. Она просто нащупала дольку рукой и съела.

Это было так естественно, так буднично.

— Видите? — тихо спросил Соломон. — Бруно не требует благодарности. Он не постит фото мандарина в «V-Life» с подписью «Я лучший парень». Он просто знает, что Зоя не любит белые прожилки. И он их убирает.

Соломон подошел ближе к ученикам. — Любовь — это не дорогие подарки, которые швыряют в лицо, как подачку. И не громкие слова. Любовь — это Бережная Забота. Это когда ты создаешь для другого человека безопасное пространство, где он может быть... уязвимым. И не бояться, что его ударят.

Он выразительно посмотрел на Кайдена. Тот сидел с каменным лицом, но Лея видела: его Зеркальная аура пошла рябью. Он не понимал. Для него забота была валютой. «Я тебе мандарин — ты мне лояльность». А Бруно... Бруно просто был.

Елена Мартинес, сидевшая на соседнем ряду, мечтательно вздохнула, подперев щеку рукой. Вокруг её головы закружились Пушистые Желтые Цыплята восторга. — Ох... Это так романтично! Я тоже хочу, чтобы мне чистили мандарины! Это же... как в сказке про Красавицу и Чудовище, только без чудовища!

Саша, который до этого мрачно чертил в тетради черные спирали (пытаясь заглушить свои кошмары), вдруг оживился. — Ленка, боюсь тебя расстроить, — хмыкнул он. — Но если я начну чистить тебе мандарины своими руками, это будет уже не романтика, а фильм ужасов «Атака цитрусового сока». Я тебе скорее глаз выколю, чем прожилку сниму.

Класс грохнул. Даже Зоя оторвалась от книги и улыбнулась. Напряжение, созданное Кайденом, рассыпалось.

— Но есть и другая сторона, — голос Соломона стал жестче. — Теневая сторона отношений.

Он нажал кнопку на пульте. На экране появилась проекция логотипа Теневых Граней (ТГ).

— Кто из вас писал анонимные гадости тому, кто вам нравится?

Тишина.

— Не поднимайте руки. Я знаю статистику. 60% подростков делают это. Мальчик дергает девочку за косичку. Взрослый пишет в ТГ: «Ты жирная», хотя сам тайком сохраняет её фото.

— Почему? — спросил Маркус Айрон. Его лицо скривилось, он потер живот. — Это же нелогично. Если любишь — зачем делать больно?

— Потому что боль — это тоже контакт, — ответил Соломон. — Для некоторых людей, которые не умеют любить бережно... ударить — это единственный способ коснуться. Они думают: «Если я сделаю ей больно, она меня запомнит. Я стану значимым».

Лея посмотрела на затылок Кайдена. «Ударить — единственный способ коснуться». Именно это он делал с Далией. И с ней, Леей. Он унижал их, чтобы оставить след. Чтобы стать главным событием в их жизни, пусть даже знаком «минус».

— Это называется Кибер-Вампиризм, — продолжил Соломон. — Вы пьете чужие эмоции через экран. Но запомните: тот, кто бьет, всегда слабее того, кто умеет беречь. Скала сильнее молотка.

Звонок с урока прозвенел как освобождение.

Кайден встал первым. Он прошел мимо парты Леи, даже не взглянув на свою грязь на полу. Но Лея больше не чувствовала холода. Она посмотрела на Веру, которая тихонько убирала платок в карман. На Бруно, который стряхивал мандариновые корки в урну. На Сашу, который пытался жонглировать яблоками (безуспешно).

«У нас есть защита, — подумала она. — У нас есть то, чего нет у него. У нас есть мандарины без прожилок».

Она подняла свою тетрадь. Грязное пятно на обложке высохло. «Грязь смывается», — сказала Вера. И Лея знала: так и будет.

Теория Большого Стыда и Рыцарь в Вязаном Свитере

Класс 7-С. Большая перемена.

Напряжение после урока этики спало, сменившись привычным гулом. Ученики разбились на группы по интересам (или по неврозам).

В углу, у окна, происходила сцена, которая могла бы называться «Идиллия». Или «Скука», если вы — Джаспер Вонг.

Бруно Штарк сидел, вытянув свои длинные ноги, и держал в огромных ладонях книгу Зои. Сама Зоя стояла у него за спиной, заплетая ему крошечную, совершенно нелепую косичку на виске.

Джаспер, проходя мимо и подбрасывая монету, не удержался. — Эй, Скала! — фыркнул он. — Ты скоро начнешь мурлыкать? Смотри, а то Зоя наденет на тебя ошейник. Ты выглядишь как прирученный медведь.

Бруно даже не поднял глаз от страницы. Он был невозмутим, как гора. — Медведей не приручают, Джас, — спокойно ответил он басом. — С ними договариваются.

Но Зоя отреагировала мгновенно. Она вышла из-за спины Бруно — маленькая, хрупкая, в своих очках, которые вечно сползали на нос. Но в её глазах сейчас горел такой холодный огонь, что Джаспер поперхнулся смешком.

— Ты ничего не понимаешь в архитектуре, Вонг, — отчеканила она. — Бруно — это не «медведь». Это несущая конструкция.

Она положила руку на плечо Бруно. Легко, но уверенно. — Знаешь, почему готические соборы стоят веками? Потому что у них есть контрфорсы. Каменные опоры, которые держат стены. Они не кричат о своей силе. Они просто держат. Если убрать Бруно — этот класс рухнет. И ты первый окажешься под завалами своих глупых шуток.

Она поправила воротник на рубашке Бруно — заботливо, как поправляют корону. — А я... я просто витраж. Без него я рассыплюсь. Так что завидуй молча, Джаспер. У тебя нет опоры. Ты висишь в воздухе.

Бруно улыбнулся. Это была не широкая улыбка, а едва заметное движение уголков губ. Он накрыл маленькую ладонь Зои своей огромной рукой. — Читай дальше, Зоя. Там про падение Рима.

Джаспер моргнул. Монета упала на пол, но он её не поднял. — Оу... — только и сказал он. — Жестко. Уважаю.

Лея, наблюдавшая за этим, улыбнулась. Это не было «подкаблучничеством». Это был симбиозон. Зоя давала Бруно смысл и голос, а Бруно давал Зое почву под ногами. Они были равны.

Но если у «старичков» всё было гармонично, то в другом углу класса разворачивалась настоящая катастрофа. Социальная.

Зона Интеллектуального Напряжения

Мира Коваль и Ричард Стерн сидели за одной партой. Между ними лежала стопка книг, которая служила то ли баррикадой, то ли мостом.

Они оба были красными. Не просто розовыми, а цвета свекольного сока, который смешали с томатной пастой.

— Ричард, — начала Мира, поправляя очки (в десятый раз за минуту). — Я провела анализ нашей коммуникации за последние две недели.

— И... каков результат? — голос Ричарда дал петуха. Он поспешно откашлялся. — Кхм. Какова статистическая погрешность?

— Погрешность минимальна, — Мира открыла блокнот. — Мы проводим вместе 48% свободного времени. Обмениваемся информацией со скоростью 120 слов в минуту. Наши нейрохимические реакции... — она запнулась. — Синхронизированы.

— Это... логично, — кивнул Ричард. Он вспотел. Он чувствовал, как по спине течет холодная струйка, хотя в классе было тепло. — Мы оба стремимся к оптимизации знаний.

Они замолчали. Тишина была такой плотной и неловкой, что её можно было резать ножом.

Лея, сидевшая неподалеку, закрыла лицо рукой. Ей было физически больно на это смотреть. Это был «испанский стыд» в чистом виде.

— Я... э-э... — Ричард полез в рюкзак. Его движения были дергаными, как у сломанного робота. — Я принес тебе... образец.

Он достал пластиковый контейнер. Внутри лежало что-то коричневое и бесформенное.

— Что это? — спросила Мира, склонившись над контейнером, как над чашкой Петри.

— Это... углеводная субстанция, обогащенная глюкозой и теобромином, — торжественно произнес Ричард. — В просторечии — домашнее печенье. Я... я испек его. По рецепту бабушки.

Мира посмотрела на печенье. Потом на Ричарда. Её глаза за стеклами очков расширились. — Ты... термически обработал тесто ради меня?

— Я учитывал твои энергетические затраты, — быстро пробормотал Ричард, глядя в стену. — Твоему мозгу нужна глюкоза. Для эффективности. Это... рациональный вклад в нашу команду.

Мира осторожно взяла печенье. Оно было кривым, подгоревшим с одного боку. — Оно несимметричное, — заметила она.

Ричард побледнел. — Я... я могу переделать. Я нарушил температурный режим на 3 градуса...

— Нет! — Мира вдруг откусила кусок. Громко хрустнула. — Это... вносит элемент хаоса. Вкусно. Спасибо.

Она жевала, глядя на Ричарда. Ричард смотрел на то, как она жует, с таким выражением, будто она решала уравнение тысячелетия.

— У тебя... — Ричард поднял руку, его палец дрожал. — У тебя крошка. На эпидермисе. В районе губной комиссуры.

— Где? — Мира попыталась смахнуть крошку, но промахнулась.

— Позволь мне... — Ричард потянулся к её лицу.

Время остановилось. Весь класс (те, кто слышал) замер. Саша перестал жевать яблоко. Джаспер достал телефон, чтобы заснять исторический момент.

Рука Ричарда приближалась к лицу Миры со скоростью ленивца. Это было похоже на стыковку космических кораблей в замедленной съемке.

— Я... нарушаю личное пространство, — прошептал Ричард в панике. — Согласно протоколу, я должен получить вербальное согласие.

— Согласие... получено, — пискнула Мира. Она зажмурилась, как перед расстрелом.

Ричард коснулся уголка её губ. Смахнул крошку. Его палец задержался на секунду дольше, чем нужно. Их лица были в десяти сантиметрах друг от друга.

— Твоя кожа... — начал Ричард.

«Скажи, что она мягкая! — мысленно кричала Лея. — Скажи, что она красивая!»

— ...имеет повышенную температуру, — закончил Ричард. — Гиперемия. Возможно, аллергическая реакция на глютен?

Мира резко открыла глаза и отшатнулась. — Нет! Это... вегетативная реакция нервной системы! — выпалила она. — На... внешний раздражитель!

— Я раздражитель? — Ричард выглядел так, будто его ударили учебником физики.

— Ты... стимул! — Мира схватила свои книги и вскочила. — Мне нужно в библиотеку. Для... калибровки датчиков!

Она выбежала из класса, чуть не врезавшись в косяк.

Ричард остался сидеть с протянутой рукой и контейнером печенья. Он выглядел растерянным и несчастным. — Я неправильно рассчитал траекторию, — прошептал он. — Надо было использовать пинцет.

Саша упал головой на парту и застонал. — Боже... — простонал он в дерево. — Какие же они... гениальные идиоты.

— Это было больно, — согласился Джаспер, убирая телефон. — Я чуть не умер от кринжа. Но это было мило. В стиле «Восстание машин: Начало романтики».

Лея покачала головой, но улыбка не сходила с её лица. Да, это было неловко. Это было смешно. Но это было настоящим. Ричард пек печенье, высчитывая граммы, потому что хотел заботиться. Мира анализировала их время вместе, потому что для неё это было важнее любой формулы.

Они знали теорию всего на свете. Но в практике чувств они были первоклассниками. И это делало их самыми живыми людьми в этой комнате. Куда живее, чем идеальные, "кинематографичные" жесты Кайдена.

— Эй, Ричи! — крикнул Саша, поднимая голову. — Печенье осталось? Мне для... э-э... повышения когнитивных способностей.

Ричард посмотрел на друга. В его глазах за стеклами очков мелькнула надежда. — Конечно. Но учти, там повышенное содержание углеводов.

— Я рискну, — серьезно кивнул Саша. — Ради науки.

Класс 7-С, этот странный ковчег сломанных игрушек, продолжал жить. С неловкостью, со смехом, с мандаринами и формулами. И с каждым таким моментом они становились прочнее. Как бетон, который застывает, превращаясь в монолит.

Архивы Мертвых Слов и Кольцо Всевластия (почти)

Библиотека. 15 минут спустя.

Школьная библиотека была местом, где время умирало. В отличие от остальной школы, стерильной и пластиковой, здесь пахло пылью, старым клеем и той особенной тишиной, которая бывает только там, где хранятся миллионы слов, которые никто не читает.

Мира сидела в самом дальнем углу, в секции «Техническая документация 1990-2010». Она знала, что сюда не заходят даже уборщики-дроны.

Она пыталась успокоить дыхание. «Вдох на 4 счета, задержка на 4, выдох на 4. Квадратное дыхание. Снижение кортизола». Но перед глазами всё равно стояло лицо Ричарда и его рука, тянущаяся к её губам.

— Согласно протоколу, ты должна была уже успокоиться, — раздался тихий голос.

Мира подпрыгнула. Из-за стеллажа с энциклопедиями выглянул Ричард. Он выглядел виноватым, как побитый щенок, но в руках держал стопку книг, как щит.

— Я... я искала данные по термодинамике, — соврала Мира.

— В отделе гуманитарных наук? — Ричард поправил очки. — Это статистически маловероятно.

За его спиной появилась Лея. А за ней — Саша, который жевал уже второе яблоко (откуда он их брал?).

— Ребята, вы тут драму разводите или революцию планируете? — спросил Саша. — А то у меня перерыв в расписании шуток.

— Тише! — шикнула на него Далия.

Она выскользнула из тени стеллажа последней. Выглядела она нервно. Постоянно оглядывалась на дверь. — Кайден думает, что я в дамской комнате, поправляю макияж. У меня есть пять минут, прежде чем он начнет писать мне сообщения с вопросом «Ты где, моя королева?»,

— Что на его языке означает «Вернись к ноге» — буркнул себе под нос Саша.

— Заткнись, Рыжий! — раздраженно прошептала Далия.

Они сдвинули столы в «слепой зоне» камер наблюдения.

— Зачем мы здесь? — спросила Лея. Она всё еще чувствовала отголоски холода после стычки с Кайденом, но здесь, среди друзей, Жар возвращался к норме.

— Ричард нашел кое-что, — сказала Мира, кивнув на книгу в руках Ричарда. — Пока вы... социализировались, мы работали.