"Торгуты"

В ту ночь вспоминали Кутлах-хана — героя, древнего, как сам мир; того, чей голос гремел подобно небесному грому, а руки, мощные, как медвежьи лапы, ломали врагов, словно стрелы. Песни о великих битвах и прославленных воинах сменяли друг друга, но превыше всех историй мужчины чтили сказание о величайшем герое из когда-либо живших — о божественном Гэсэре Богдо хане.

Бату вел сказ о том, как Гэсэр Богдо хан явился в этот мир, чтобы искоренить всё зло на земле. Он пел о том, как великий герой начал свой путь с поединка против Мангучи — могущественного духа тьмы. Но коварна была супруга врага: заманила она Богдо в золотые дворцы, опутала его чарами, и предавался он утехам, забыв о долге, пока зло снова расползалось во все уголки мира, словно ядовитый туман. Но в один миг стряхнул Богдо дурман, пробудился, и с той поры стал поистине непобедимым - не было ему равных ни на небе, ни на земле.

- Его меч вытянулся на полторы тысячи саженей! — запел Бату. — Одним взмахом своего ужасного клинка он разил шесть сотен врагов! Тридцать три миллиона нечестивцев пали от его руки, прежде чем он очистил мир от скверны!

Остальные влились в ритм сказания. Вторя Бату, они подхватили припев, и их суровые голоса слились в единый гул, перекрывая яростный свист ветра:

О, великий, грозный Богдо на вороном коне!

Из-под копыт его — искры летят,

Из тела его — пламя бьет!

Лик его горит огнем нездешних звезд,

А шлем увенан райским пером,

Осиянным радугой!

Семь священных камней на его кольчуге

Сияют, словно солнце и луна в зените.

О, великий Богдо,

Гэсэр-хан, ужасный в своем величии,

Хан всех ханов!

Когда песня смолкла, ветер издал протяжный, тоскливый стон, проносясь сквозь застывшие кроны. Казалось, с уходом легендарного героя мир погрузился в безмолвную пустоту, напоминая о хрупкости и бренности всего сущего. Возле костра завязался приглушенный спор: мужчины говорили вполголоса, словно боясь потревожить печальные вздохи леса. Придвинувшись ближе к жаркому пламени, они заговорили о том, что ждет человека там, за чертой земного пути.

Бату огляделся по сторонам и понизил голос до таинственного шепота:

- Багха-шаман однажды открыл мне: наш народ поначалу верил, что после смерти не остается ничего, как после догоревшего костра. Но это было заблуждением — ведь какой тогда смысл соблюдать законы, если перед лицом небытия все равны? И тогда Хан Тенгри, узрев ошибку, сотворил море грязи. Туда отправляют мертвецов, а за этим морем стоит Белый Дворец, сияющий, словно само солнце, и ведет к нему тропа, вымощенная холодным железом. Во дворце висят гонги, чей гул влечет души умерших. Но грешники слепнут от этого звона, он разрывает их головы, и они навеки погружаются в трясину моря грязи.

Тулук, приверженец буддийского учения, не преминул возразить:

- Это всё хорошо для тебя, Бату, но у нас иные мысли. Ламы учат: после смерти душа парит в пустоте, пока не обретет новое пристанище. Если ты жил достойно и чтил закон, то получишь тело лучше прежнего. А если нет — быть тебе в следующей жизни жалким шакалом, рыщущим в пыли.

- В таком случае, — усмехнулся Бату, — многие из твоих друзей, должно быть, уже переродились в киргизов. К слову, я заметил, что для правоверного буддиста ты всегда подчищаешь свою порцию мяса целиком до последнего кусочка, не так ли?

Норбо подхватил шутку:

- Лама Лоузанг, посмотрите на этого «буддиста»! Никто не расправляется с целой овцой так быстро, как он — разве что Гедесу. Что скажешь в свое оправдание, Тулуку?

- Да тут всё довольно просто, — невозмутимо ответил Тулуку. — Видите ли, закон о запрете на мясо… Взять, к примеру, Тибет — окружение самого Далай-ламы. Там никто не притронется к мясу, потому что на вершине мира обитают лишь возвышенные души, отбывающие наказание в облике скота. Их нужно спасать. Но здесь, у нас, всё иначе. Это низина, и в нашем скоте перерождаются только самые никчемные души. А если душа настолько порочна, она вполне заслуживает того, чтобы ее съели.

Несколько мужчин рассмеялись, но их взгляды то и дело украдкой скользили в сторону темного леса, за пределы дрожащего света костра. Однако Норбо, словно бросая вызов ночной пустоте и всем тайнам, что она в себе хранила, заговорил во весь голос:

- Всё это — пустые суеверия, — отрезал он. — После смерти нет ничего. Уж поверьте, я был к ней достаточно близок, верно, Субэдэй? Да и в этой жизни не так уж много радости, если только не нарушать все мыслимые законы, как наш Гедесу. У русских есть странная идея: будто после смерти ты отправляешься в рай, растянувшись на двух деревянных перекладинах. И ведь именно так большинство туда и попадает — выпотрошенными и прибитыми к дереву гвоздями. Разве не так, Субэдэй? Что скажешь?

Все взгляды обратились к Субэдэю, который обычно говорил немного. Теперь же он, едва заметно улыбнувшись, произнес:

- Мой отец, Темуру, однажды сказал мне: уважай все религии — так у тебя появится больше шансов угодить Богу, какой бы из них он ни оказался.

Остальные одобрительно закивали, и по кругу пронесся приглушенный гул согласия.

Субэдэй добавил, задумчиво глядя на огонь:

- К тому же, я помню слова одного мудреца: все мы — лишь путники на этой земле. И каким бы ни был путь, предначертанный человеку, он должен пройти его до самого конца.

Мужчины торжественно закивали, ощущая всю тяжесть и правоту этих слов. Разговор, до этого резкий и шумный, плавно перетек в русло легенд о магической силе святых. Тулуку увлеченно рассказывал о чудесах, что творят буддийские ламы и хубилганы, а Бату парировал историями о сверхъестественных подвигах шаманов.

Вскоре Субэдэй поднялся и отошел от костра, чтобы освежить голову, отяжелевшую от паров араки и едкого дыма. Он глубоко вдохнул холодный, пропитанный снегом воздух. Да, действительно, заметил он теперь, начался снегопад: крупные белые хлопья беззвучно оседали на землю. Это напомнило ему ту, другую ночь и Кедар-Чаб. Субэдэй вгляделся в густой лес, где старый снег цеплялся за хвою и стволы, погружая всё вокруг в тягучую, темную тишину. Затем он запрокинул голову: высоко вверху ветер проносился сквозь сосновые кроны, издавая звук — пустой и холодный, как сама смерть. Вокруг таились силы, куда более глубокие, чем лесная чаща, и более неуловимые, чем ночной ветер — нечто бесконечно превосходящее человеческое разумение.

«Что ж, — подумал Субэдэй, — даже если в конце меня ждет пустота, человек всё равно обязан пройти свой путь до самого конца».

Долго он стоял так, подставив лицо падающим хлопьям, словно принимая свою судьбу. Наконец, медленно повернулся и направился обратно к костру. Его товарищи, свернувшись калачиками, уже погрузились в крепкий сон, нарушаемый лишь их мерным храпом. Субэдэй лег рядом и вскоре тоже забылся сном.

Глава 8.

Еще три долгих дня и ночи торгутское войско держало в осаде русскую крепость Кулагина. Небо, тяжелое и серое, лениво осыпало землю снегом. Каждое утро старики, подобные Хоочину, превращались в живые барометры: они вскидывали к высям свои иссеченные морщинами лица, жадно втягивали морозный воздух и подергивали костлявыми ногами — точно ревматические камертоны, настроенные на перемену погоды. Затем, торжественно покачивая седыми головами, они предрекали скорую и беспощадную метель.

Скудный провиант, припасенный воинами, делили бережно, с оглядкой на завтрашний день. Вечно голодные собаки рыскали по заснеженной степи, кружа у стен крепости в поисках хоть каких-то объедков. Стоило воину отойти от товарищей, как псы тут же трусили следом, выжидая с пугающим, почтительным терпением, пока человек присядет по нужде. Коренастые лошади, томимые жаждой, жевали снег, превращая его в ледяную кашицу, которая медленно стекала по их коротким глоткам. Лишь изредка тишину нарушал сухой грохот дульнозарядных ружей — воины палили по наглым стаям ворон, слетавшихся на запах смерти. В остальное же время над округой царило гнетущее безмолвие. Защитники крепости неусыпно охраняли стены, отгоняя голодных псов снежками и не сводя глаз с осаждающих.

Весь день торгуты сновали вдоль дальнего края поляны. Порой группа всадников срывалась с места, уносясь к восточной равнине, пока их силуэты окончательно не таяли в морозной дымке. Сделав широкий круг, они поворачивали на север, пересекали заброшенную Оренбургскую дорогу и возвращались вдоль реки стремительной рысью. Глухой звон льда под копытами тонул в глубоком снегу, а, выныривая на берег ниже крепости, всадники оглашали окрестности таким яростным кличем, будто успели обогнуть весь земной шар. Другие же отряды уходили в чащу. Там, среди мрачных безмолвных деревьев, они постоянно вздрагивали, когда с внезапно прогнувшихся ветвей срывались тяжелые снежные комья. Всадники перекликались, пытаясь подбодрить друг друга в этом ледяном плену, и в звенящем морозном воздухе разносился мерный, тревожный стук топоров.

Днем, пока ночные дозорные отсыпались, костры поддерживали лишь в состоянии тлеющих углей. Но рядом уже высились груды дров — запас для тех яростных, трескучих огней, в которых воины так нуждались с наступлением темноты. Стоило сумеркам опуститься на степь, как вокруг крепости вспыхивало огненное кольцо, окрашивая багрянцем завихрения снежной пыли. Люди, сбившись в кучные группы, точно рой насекомых, теснились у пламени, отбрасывая на дымную пелену причудливые, исполинские тени.

Однажды ночью Убаши, подобно остальным старейшинам, развел отдельный костер и пригласил к себе молодых воинов, в числе которых был и Субэдэй, чтобы разделить с ними чай и неспешную беседу.

Над огнем благоухал массивный медный котел, исходивший густым, пряным паром. Когда чай остыл ровно настолько, чтобы его можно было пить, не обжигаясь, котел пустили по кругу.

Арак был хорош, но этот чай казался настоящим даром. Это был не привычный плиточный напиток, которым довольствовалось большинство — горькое, мутное варево, сдобренное разбухшим просом. Чай Убаши отличался тонким маслянистым ароматом; казалось, он извлек его из самой ледяной чистоты снега, таявшего в котле белой пеной. Это была редкая, изысканная смесь листьев, привезенная с лучших плантаций далекого Китая.

Воины бережно передавали друг другу тяжелый котел, с причмокиванием потягивая ароматный напиток. Завязалась беседа: молодые люди почтительно внимали старшим, и особенно Убаши, пребывавшему нынче в на редкость благодушном и разговорчивом настроении.

Речь зашла об истоках их народа. Хоочин, задумчиво почесывая редкую бородку, неспешно поведал древнюю киргизскую легенду о рыжей собаке и сорока девах с берегов Иссык-Куля.

- Так и повелась порода киргизских собак, — прокряхтел старик, оглядывая притихший круг.

Убаши едва заметно улыбнулся:

- Это всего лишь сказки. В подобных вопросах мы опираемся на труды мудрейших. Вероятно, все мы вышли из одного корня в начале времен — подобно тому, как в одной семье один сын растет в теле, а другой иссыхает от худобы. Но если говорить об истоках нашего народа, то ответы следует искать в «Джангариаде», которую мы впитали с молоком матери, да в летописях зайсанга Сетцена и иных почтенных мужей.

Он умолк. С почтением склонив голову перед старшими, Убаши потянулся к медному котлу. Воины, знавшие, что его познания почти равны ламаистским, попросили его продолжить, но он, с тонкой, притворной скромностью, перевел взгляд на Чокту.

- Мое знание — лишь капля в море, — произнес он. — Есть те, чья мудрость глубже. Чокту ведомо многое — пусть же он и откроет нам истину

Зайсанг Чокту слыл человеком мягкого нрава, однако за этой мягкостью скрывалась сталь отважного воина и пыл неутомимого странника, чья жажда знаний не знала границ. Будучи по матери племянником великого Галдан Церена, он унаследовал через свою мать библиотеку последнего джунгарского хана — собрание столь внушительное, что, по преданию, для его перевозки требовалось не менее двух сотен верблюдов. После смерти Галдан Церена в 1745 году, еще юношей, Чокту покинул родные края и с этим бесценным грузом, в сопровождении двухсот кибиток, примкнул к волжским торгутам. Он был Дархан Зайсангом — человеком знатного рода и непререкаемого авторитета. Его имя, внесенное в Монгольскую перепись, составленную согласно Уложению 1640 года, числилось в списках князей из дома Чингисхана, а слава о нем дошла даже до Пекинского альманаха.

Сейчас же он откинулся на спину и прикрыл глаза, вглядываясь в пляшущие блики огня. Воины вокруг притихли, подавшись вперед, готовые ловить каждое его слово.

- В начале времен, — заговорил Чокту, и голос его, тихий и размеренный, казалось, доносился из самой глубины веков, — был лишь монгольский народ, населявший бескрайние равнины, долины и горы Азии. Мы были народом пастухов, и в том было высшее предначертание. Разве не для нас снега превращались в чистейшие воды, а травы становились высоки и сладки для стад? Но мы были воинами — и в том воля небес. По окраинам мира, словно сорная трава, ютились враждебные племена, оскверняя наши земли и наши воды. И стало ясно: сама судьба посеяла их там, чтобы, подобно точильному камню, они не давали нашему духу затупиться, закаляя его в вечной, неугасимой силе.

Чокту продолжал свое повествование о племенных распрях среди монголов и о великом хане всех народов — могущественном правителе из племени кереитов или торгутов Тогруле (1), более известном под титулом Ван-Хан, которого европейцы знали как пресвитера Иоанна. Легенда гласила, что Ван Хан воздвиг златоглавый город Кара-Кун, и однажды в его роскошный дворец прибыл незнатный вождь с севера — человек по имени Темуджин.

- Ах! — благоговейный вздох пронесся над кругом, стоило Чокту произнести это чарующее имя.

Белые хлопья снега, словно мотыльки, опускались на головы и меховые одежды воинов, сгорая, как хрупкие крылья, в живом пламени костра. Слушатели завороженно замерли, забыв о холоде и остывающем чае. Они боялись даже пошевелиться, опасаясь спугнуть слова, что срывались с уст Чокту, подобно диковинным птицам, прилетевшим из далеких времен и забытых земель.

Чокту продолжал свое сказание. Он поведал о том, как Ван-хан подружился с Тэмуджином и помог ему отвоевать родные земли у враждующих северных племен — халха-монголов. Рассказал он и о том, как самого Ван-хана настигла беда, и в отчаянии тот обратился к Тэмуджину. Тогрул пообещал молодому вождю руку своей младшей дочери, и Тэмуджин, сдержав слово, помог Ван-хану вернуть его земли и народ. Однако вскоре и самого Тэмуджина окружили вражеские племена, и он отправил Ван-хану мольбу о помощи.

Чокту процитировал знаменитое послание Тэмуджина к Тогрулу:

«Разве ты не помнишь, о хан, отец мой, как ты пришел ко мне в беде? Твое тело проглядывало сквозь лохмотья, как солнце сквозь рваные облака, и ты был измучен голодом. Разве не я напал тогда на тех, кто посмел тебя обидеть? Ты пришел ко мне изможденным — и всего через полмесяца вновь стал полон сил и могущества».

Ван-хан, продолжал Чокту, так и не откликнулся на мольбу своего названого сына. Но Тэмуджин, словно сталь, закаленная в горниле испытаний, стал лишь сильнее прежнего. Жажда почестей от Тогрула и желание породниться с его домом не угасли в сердце вождя, однако в этом ему было отказано, ибо Тогрул страшился стремительно растущей мощи молодого правителя Севера. И тогда, обуреваемый гневом, Тэмуджин обрушился на юг, сокрушив самого Ван-хана, его сыновей, жен и наложниц, пощадив лишь младшую дочь. От нее, поведал Чокту, завоеватель Тэмуджин породил предков дома Убаши-хна и нашего собственного рода (2). С ней он долго предавался утехам в золотых покоях Кара-Куна.

Но однажды, промолвил Чокту, с краев света пришла весть, что зло вновь подняло голову, и Тэмуджин пробудился. Он взревел, подобно раненому льву, и обратил в прах развращенный золотой город. Пятнадцать лет он преследовал и истреблял врагов, пока их число не достигло тридцати трех миллионов. Он стирал с лица земли пыльные города, возвращая просторы во власть травы и солнца. Он установил незыблемый мир, правил мудро и оставил после себя Великую Ясу (3) — кость народа.

- Таким образом, Тогрул стал первым ханом нашего народа. А отцом всех наших ханов и князей был Тэмуджин — великий Хаган, грозный Чингис, чей лик сиял ярко, как солнце.

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием огня да тихим шипением тающего снега. Субэдэй негромко кашлянул и, подавшись вперед, почтительно произнес:

- Любопытно Эта история поразительно напоминает легенду о Гэсэре Богдо хане, которую мы слышали прошлой ночью. Кто из мудрых просветит меня: не об одних ли героях идет речь?

Убаши, выпуская густые клубы дыма из трубки, задумчиво ответил:

- Вполне вероятно. Ведь история — это лишь легенда, которую хранят жрецы и князья, а легенда — это уже достояние самого народа. Так уж повелось, что о великом Чингисхане, как и о других властителях, сложено немало историй, не приносящих пользы людям. Поэтому народ в своих преданиях бережно хранит лишь то, что ему по душе.

- Или, если угодно, — проворчал Темуру, — в легендах остается лишь то, что народ жаждет видеть.

- И всё же в Тэмуджине было немало величия, — заметил Убаши, — хотя его потомкам, увы, до недавних времен этого недоставало.

Мужчины одобрительно загудели, устраиваясь поудобнее вокруг костра. Кто-то, опираясь на локти и надвинув шапки на глаза, тянул дымящиеся сапоги к теплу. Другие сидели, скрестив ноги и лениво попыхивая трубками; их головные уборы были откинуты назад, и свет костра, игравший на их лбах, казался самой мыслью, пробивающейся сквозь кожу и кость.

Чокту возобновил свой сказ. Он говорил о Чагатае и Угэдэе, сыновьях Чингисхана, и о его внуках — Хулагу и Хубилае. Но затем, как и предрекал сам Хаган, среди потомков Темуджина началось вырождение.

- Так Яса, Великая Кость, была предана забвению, и народ утратил свой стержень, — произнес Чокту. — Подобно тому, как земля теряет очертания, когда забыта дождем, и песчинки в беспомощной воле ветра разлетаются кто куда.

Потомки Чингисхана были изгнаны из Китая. Они отступили в пределы Монголии, где племена долгие годы терзали друг друга междоусобными войнами — до тех пор, пока не пришло время Батура. Этот правитель, ставший первым великим джунгаром со времен Ван-хана, по крови был потомком Темуджина и дочери Тогрула (4). Ему удалось сплотить под своей рукой почти все монгольские народы, за исключением северных племен — халха-монголов.

- Всё это свершилось согласно Уложению 1640 года (5), — продолжал Чокту, — нашему Бичигу, Священной Книге, что пришла на смену Ясе. Ее законы, быть может, не столь суровы, как предписания Великой Кости, зато куда более отвечают духу времени.

Чокту поведал, как примерно в ту же эпоху маньчжурские племена покорили Китай, действуя при прадеде нынешнего хана. Тот маньчжурский владыка, преследуя политические цели, стравил северных монголов с их собратьями из Ойратской, или Народной, Конфедерации. И всё же, вопреки козням, власть джунгар распространилась необычайно широко — подобного могущества этот край не знал никогда. Один из внуков Батура покорил Тибет и возвысил Далай-ламу «Желтых шапок» над ламами «Красных шапок», погрязших в коррупции.

- Наша джунгарская власть простиралась до самых ворот Пекина, — с гордостью произнес Чокту. — Это было в мою молодость, я сам был свидетелем

Другой внук Батура, Цэван Рабдан, человек выдающегося ума и железной воли, стал отцом величайшего из джунгарских правителей — Галдан-Церена. Под его властью племена и народы Центральной Азии — от Хоканда и Самарканда до Ташкента — вновь сплотились в мощную державу, подобную той, что когда-то воздвиг Темуджин.

Он устремил взгляд в пламя костра и замолчал, погрузившись в воспоминания. После долгой паузы Чокту поведал, как юношей сопровождал Галдана в походе на маньчжурскую крепость. Но победный марш прервали тревожные вести: в родных землях вспыхнула смута. Войску пришлось спешно отступить и вернуться домой. Галдан, проявив решительность, быстро подавил раздор, возникший между его внуком Амурсаной и правителем Тибета, доводившимся ему племянником. Однако вскоре на горизонте показались знамена китайской армии, посланной молодым маньчжурским императором Цяньлунем — нынешним владыкой Поднебесной, как пояснил Чокту. Галдан в пух и прах разбил эти войска, рассеяв их как пыль. Но когда казалось, что судьба вновь благоволит империи, великий джунгар нелепо погиб в стычке с халха-монголами — из-за пустяковой ссоры, ставшей роковой для всего народа.

- Это был подлинный конец, — с грустью произнес Чокту. — Китайский хан захватил нашу землю и посадил Амурсану на место ушедшего Галдана. Случилось это в 1745 году. Я не мог более оставаться на земле, подвластной чужому хану, такому как Цяньлунь, и потому пришел сюда, в Волжскую Орду.

- Я прекрасно помню день твоего прибытия, — улыбнулся Темуру. — Это было под Биш-Убой, в разгар летних скачек. Мы тогда были горячими юнцами и, едва заслышали твой рассказ, тут же загорелись желанием двинуть на восток, чтобы бросить вызов маньчжурскому хану.

Субэдэй, выждав паузу, почтительно спросил:

- Но позвольте узнать, как же вышло, что наш народ оказался здесь, в России, когда нашим домом всегда была Джунгария?

- Тогда это еще не была Россия, — проворчал Темуру. — Точно так же, как Джунгария в старые времена не была Китаем.

- Да, но прежде чем наш народ пришел на Волгу, — возразил Убаши, — они сначала долго скитались в землях между Эмбой и Аральским морем. Именно туда мы сейчас и держим путь.

- Но почему мы все-таки покинули Джунгарию? — вновь вопросил Субэдэй.

- Да из-за пастбищ! — воскликнул Темуру, нахмурившись. — Это единственная причина, по которой кочевник снимается с места, даже ребенку это ведомо!

- Но ведь на Волге у нас были отличные пастбища, — возразил Субэдэй. — Я был уверен, что мы ищем свободы.

- Так и есть, — подтвердил Убаши. — На Волге у нас была земля, но не было свободы. А в Джунгарии, в те времена, у наших предков не было пастбищ для всех — она была переполнена. А разве может быть свободен человек, чьим стадам негде пастись? И даже если человек свободен, но без стад, разве он действительно свободен?

- Так ты хочешь сказать, — перебил Хоочин, — что плохо, когда у людей есть собственные стада?

- Хорошо, когда стада есть у каждого, — ответил Убаши. — Но, если у других их нет, они не смогут долго оставаться свободными, ибо им придется гнуть спину на чужие стада.

- Или сражаться за них, — проворчал Темуру.

- То же самое и с землей, — продолжал Убаши, — которой никто не владеет. Когда-то наш народ владел всем сообща, и каждый – если не считать пленных чужеземных рабов - был по-настоящему свободен. Сегодня земля всё еще принадлежит нам всем, но кое-кто уже поговаривает о разделе, как когда-то разделили стада. Это дурной путь, на мой взгляд: человек, имеющий скот, но лишенный земли, неизбежно теряет свободу. Вспомни слова Кичинского: когда нам объявили, что наши пастбища принадлежат царице, мы оказались обложены тяжким налогом, и с тех пор наш народ перестал быть свободным.

- Но теперь, — возразил Субэдэй, — мы свободны.

- Свободны, но безземельны, — с сухой усмешкой поправил его Чокту. — Такова была наша судьба. Еще до нас народ наш под предводительством хана Хо-Орлука искал себе пристанище. Из Джунгарии они ушли в пределы Центральной Азии, где пастбищ всегда было в обрез. Там, еще со времен до Чингисхана, люди жили оседло, возводя города. Они распахивали степь, уничтожая траву, и разбивали большие сады везде, где проливался дождь, сажали вдоль рек и отводили воду на свои поля. Так реки истощались, бесследно исчезая, словно испуганный вздох, в раскаленной земле, где осели эти люди. Через те иссохшие края и прошел Хо-Орлук, ведя наш народ к пастбищам у Аральского моря. Позже к ним присоединились сородичи из далекой прародины, и вместе они двинулись к просторам Волги — туда, где когда-то возвышалась Золотая Орда. Но турки и крымские ханы истребили народ Орды, а русские стерли с лица земли Сарай.

- Теперь это место зовут Саратовом, — вставил Убаши. — Я сам видел там руины.

- На новых землях у Волги, — продолжал Чокту, — торгуты жили привольно, не раз одерживая верх над турками. Внука Хо-Орлука, великого хана Аюку, русский царь посещал как равного себе. И послы китайского хана являлись к нему, признавая в нем могущественного государя. Русские жаждали, чтобы торгуты воевали с турками и киргизами, а китайцы — чтобы народ Аюки обратил свое оружие против русских.

- Да, — голос Убаши прозвучал непривычно жестко, и с лица его окончательно сошла тень улыбки. — И тогда, и сейчас наш народ хотел лишь одного — мира и свободы на своей земле. Но аппетиты маньчжурского хана и русского царя растут, как и прежде, и вражда между ними не утихает. Мы зажаты в тиски, не в силах тягаться с двумя великими империями или принять их чуждый уклад. Мы ищем лишь клочок свободного пространства между ними, где смогли бы жить в мире и покое, ведя свои стада.