Луна только-только встала, серебряная, чем-то напоминающая свечение обручей Лёхи и Маши.
Секунды — обе — приподнялись на локтях, как две половины одного дыхания.
Кожа — тёплая, гладкая, покрытая лёгкой испариной и крошечными каплями морской соли, будто росой.
Волосы — растрёпаны, чёрные, как ночь над Антаресом.
Девушки смотрели не друг на друга, не на меня — а в одну точку, туда, где заканчивался пляж и начиналось море.
Туда, где их целостность когда-то была единой.
— Zio, давно уже — начала первая, голос хриплый от усталости и чего-то большего.
— младшая поведала, zio, что положила глаз на тебя с первой встречи, — подхватила вторая, не поворачивая головы.
— И мечется теперь между Легой и тобой последние недели, — закончили хором, как будто одна мысль вырвалась из двух уст.
Одна обхватила колени руками, другая — провела ладонью по песку, будто стирая след.
— Влюбчивые сестрёнки у нас Che disastro! — вздохнули обе почти одновременно.
Взгляд скользнул к пляжу, где вдалеке Лега в одиночестве бросал камешки в воду, не замечая нашего безобразия.
— И неопытные.
— Плакались нам недавно, что не знают, что делать.
— И не готовы делиться
— друг с другом.
— Шутят: «У каждой теперь по парню!»
— Но никто не называет имён!
Красавицы усмехнулись — и в уголках глаз у обеих дрожала влага. Не слёзы. Просто отражение луны.
— Представь, Крэй, — сказала та, что ближе ко мне.
— Это не просто ревность или конкуренция, — подхватила вторая, поворачиваясь.
— Это этическая ловушка! — выпалили в унисон, и в этом хоре прозвучала вся боль.
— Сестра повторяет и повторяет: «Если я добьюсь Крэя — вторая я останется ни с чем.»
— А вторая «я» — это я.
— Значит, я причиню боль себе.
— А я не хочу себе зла.
— Значит я не могу хотеть этого вообще.
— Mannaggia
Я фыркнул, откинулся на локтях, глядя, как солнце уже начинало розоветь на востоке.
— А у нас вот такого вопроса этики не возникает, представляешь?!
Девушки переглянулись — впервые за всю нашу страстную ночь, и засмеялись.
— Ночью сестры плачут вместе.
— Одна пытается «уступить»
— а вторая отказывается: «Ты — это я. Если ты уйдёшь — я перестану существовать», — прошептали, почти касаясь лбами.
— «Я откажусь от себя. Пусть она будет я, а я стану тенью», — повторили хором, будто цитируя чужую молитву, притом изменив тон так, что стали похожи на Кварту.
— Одна может сказать: «Может, мне лучше уйти? Ты больше подходишь ему»
— А вторая тут же отвечает: «No, tesoro! Ты — это я. Если ты уйдёшь я умру».
Секунды замолчали.
Ветер шелестел пальмами.
Волны лизали берег.
А я понял: это не любовный треугольник. И девушки говорят не только за Кварту.
Это зеркало, разбитое пополам.
И каждая половина боится, что если одна исчезнет — пропадёт и смысл отражения.
Честно — за всю мою жизнь это самая странная беседа после ночи жаркой любви. Учитывая, что девушки часто говорили хором и подхватывали друг друга с разных сторон, как стерео-музыка, записанная на профессиональной студии. Флорентийский я стал разбирать куда лучше, но Кажется, в ту ночь многие смыслы сильно исказились в моей и так забродившей голове.
Но я их понимал. Даже не слова. Душу. Секунде, как старшей сестре, единственной родной крови для младшей, сложно — не делиться эмоциями. И у неё свои переживания о самоидентификации. Просто Секунда — открытее и взрослее. Хотя нельзя всё спихивать лишь на возраст. Они с сестрой разные.
И наверняка с более близким по возрасту Легой младшей легче общаться. И скорее всего, именно с ним Кварта и делится переживаниями. Ну, кроме интимных. Это она оставляет сестре, судя по всем рассказам Секунд. Сестре Сёстрам и Элизабет в экране планшета по ночам. Викторианской англичанке, продолжающей мало что о себе рассказывать.
Нам парням и «Мимезису». Как сказали Секунды — девушкам Элизабет уже многое поведала.
Но даже мне Секунда не стала рассказывать — что. А возможно, и рассказала, но я не понял. Тогда глаза уже невольно слипались, а речь итальянок звучала столь упоительно на их родном языке.
— Женская тайна — сказали хором, и улыбнулись, но в глазах у обеих мелькнула тень.
Одна отвернулась, поправляя лямку купальника — чёрного, строгого, как её совесть.
Другая провела пальцем по песку, будто чертя границу между тем, что можно сказать, и тем, что — нет.
— Между словами и делами cè di mezzo il mare
— И право слово, Крэй, giuro su Dio — начала первая.
— я не должна такое рассказывать, non posso, — подхватила вторая, не глядя на меня.
— Пусть сама вам всё перескажет. Quando sarà pronta, — произнесли почти одновременно. — По-своему.
Голоса стали тише, почти шёпот, как прилив, отступающий в темноту.
— Там всё очень troppo oscuro.
Секунды замолчали, глядя на виллу Элизабет, где за жалюзи мелькнула тень.
— Да и потом — произнесла первая.
— она даже нам рассказала далеко не всё, — добавила вторая.
— Solo frammenti осколки души.
Одна из девушек вздохнула, провела пальцем по песку, рисуя круг — идеальный, как луна над нами.
Другая тут же стёрла круг ногой, будто боясь, что кто-то прочтёт этот след.
— Meglio dimenticare Но даже в карантине она не сломалась, — словно пропели одновременно, и в этом хоре прозвучала не жалость, а уважение.
— Только закрылась, словно цветок в ночи.
— Как книга, которую боятся читать.
— Poverina бедная заблудшая душа
Тишина повисла между нами, заполненная только шелестом пальм и дыханием океана.
— А возможно, эти недели в полу одиночестве пошли ей на пользу, Zio? — спросила одна, глядя на звёзды.
— С этой технологией связи, — подхватила другая, касаясь наушника в ухе, — бедняжка никогда не оставалась в одиночестве, mai davvero.
— Мне кажется, это чудесная терапия, — закончили в унисон, и в их голосах — ни сомнения, ни страха. Только тихая надежда.
Глава 2. Карантин
— Крэй, есть какие-нибудь фокусы из других миров, которые ты можешь делать здесь? — Саня сосредоточенно ковырялся с открывашкой.
— Что? Не понял, — я оторвался от горизонта.
— Ну, магию ты отмёл Говоришь, эфир не тот, или чего-то ещё
— Да, нужны мана, специфическая атмосфера, или
— Ага. Вот и спрашиваю: есть что-то еще, что ты «почерпнул»? Чему можно научиться без прыжков по мирам? Чтобы каждый мог?
Я посмотрел на Саню, затем перевёл взгляд дальше, к белой вилле, где в гамаке в тени пальм устроилась Ира. Метров полтораста, не меньше.
— Хм Александр, ты знаешь, что леопарды видят жертву за полтора километра? Даже в сумерках. По движению мышцы. Слышат шаги за версту, отсекая гул ветра.
Саня справился с крышкой. Щелчок прозвучал резко, как выстрел, в тишине полудня. Он протянул мне запотевшую бутылку:
— Ты к чему это? Как это связано с фокусами?
— Вспомнилось, — буркнул я, игнорируя пиво, и сделал глоток из кокоса. — Мир Зверолюдей. Их шаман любил повторять: «Леопард видит суть через расстояние, ухом ловит дрожь земли». Человек, если хочет выжить, может не хуже. Нужно убрать внутренний шум и сфокусироваться. Настроить зрение и слух, как радиоприёмник, на нужную волну.
Саня замер с бутылкой у рта, оценивающе глядя на меня.
— И? Ты сейчас можешь так же? Видеть и слышать лучше меня? Расслышать, о чём птицы щебечут?
— Тебя научить? — хитро прищурился я.
Саня поморщился, представив часы медитаций под палящим солнцем.
— Жуткие навыки, путешественник, — подумал вслух, отхлёбывая пиво и устраиваясь в шезлонге. — Ладно, давай потом. Лень напрягать мозги и уши. Это сложно? Я смогу?
— Непросто. Требует дисциплины. Теоретически — почти каждый может. Есть те, кто рождается с этим. Главное — желание видеть и слышать больше, чем показывают по умолчанию.
— Тогда точно потом. Сейчас время пива и солнца.
Я усмехнулся. Спорить не стал. Саня имеет право на лень — он турист, гость. А я — наблюдатель. Охотник.
Для Сани планшет в руках Иры на расстоянии метров пятидесяти стал бы едва заметным бликом в густой тени. Мои же глаза, натренированные в мирах, где от зоркости зависела жизнь, работали лучше любой оптики.
Я прищурился, ловя фокус, отсекая марево горячего воздуха над раскалённым песком. Дыхание замерло, пульс замедлился, уступая место звенящей концентрации. Я видел не пиксели. Я видел лицо девушки на экране планшета. Видел, как подрагивают ресницы, как на рельефной текстуре блестит крошечная, непролитая слеза в уголке глаза, как шевелятся губы, чеканя слова.
Видеть легко. Можно и в десятки раз дальше.
А вот слышать
Глаза дали цель, и я позволил слуху догнать зрение.
Внутри черепа, за барабанными перепонками, привычно сжались стременные мышцы. В глубине среднего уха возник низкий гул — реакция тела на предельную акустическую фокусировку. Напрягшиеся перепонки сработали как эквалайзер: мгновенно «срезали» низкочастотный хаос пляжа. Грохот прибоя стал шелестом, крики чаек и смех растворились в белом шуме.
На дистанции в полсотню метров воздух сжирает согласные, донося лишь обрывки гласных. Обычный человек услышал бы мертвое бубнение. Но годы медитаций научили мой мозг главному трюку — синергии чувств. Сознание поймало звуковые волны и мгновенно склеило их с артикуляцией Ириных губ. Размытый сигнал наложился на четкую картинку, и звук в голове обрел цифровую четкость. Дистанция испарилась. Я слышал каждое слово.
Ира погрузилась в свой мир, ведя тихую интимную беседу с Элизабет; наше балагурство её не касалось.
На экране, который она осторожно держала на красных коленях (как и муж, Ира уже успела сильно обгореть на пляже), лицо Элизабет было залито светом. Не агрессивным тропическим солнцем, а чистым, прозрачным сиянием, словно остров старался быть с британкой бережнее, смывая память о пережитом ужасе.
Изолированная от всех девушка сидела на террасе карантинной зоны — белой, стерильной виллы с бассейном. На заднем фоне синел океан, но рядом не было ни души. Только она и отражение в чёрном стекле камеры.
Почти две недели карантина прошло. Последние дни изоляции.
— Итак? Что скажете? — голос Элизабет донёсся из динамика чуть искажённым, с вибрацией, но в глазах невольной узницы горела искра, которую я научился распознавать за десятилетия скитаний. Искра жизни, пробивающаяся сквозь страх.
Ира приподняла брови, замерев. Будто увидела чудо. Или призрак, обретший плоть.
— Элизабет Ты это ты? — её шепот сорвался едва слышно, но я поймал смысл скорее по движению губ, чем по звуку.
Элизабет медленно встала перед камерой. Движения плавные, выверенные, словно выход на сцену королевского театра.
На ней был купальник. Но не такой, как у Секунд, — не яркий, открытый наряд, сверкающий на пляже.
Чёрный. Строгий. Шорты до середины бедра, топ с высоким воротом, переходящим в тонкие лямки. Рукава до локтя — напоминание о манжетах старинных платьев, о кружевах, которых здесь нет. На талии узкий пояс, подчёркивающий стан, но не обнажающий его. Всё из плотного, матового трикотажа. Без блёсток. Без вызывающих вырезов. Без вызова современности.
Даже не компромисс между эпохами. Это заявление. Манифест личности, отказывающейся растворяться в чуждом времени.
— Осмелюсь спросить сочтёт ли общество мой наряд приличным? — произнесла британка, поправляя лямку с таким достоинством, будто цитировала викторианский этикетный мануал. — Я избрала его сама из альбома с образцами, что вы мне прислали. Назвали его «винтажным стилем». Мне показалось достаточно скромным.
— Достаточно скромным?! — Ира рассмеялась звонко и искренне, но тут же осеклась, увидев, как Элизабет слегка напряглась в ожидании осуждения. — Прости Просто Ты выглядишь — Ира замолчала, подбирая слово, способное вместить и облегчение, и уважение. — Как женщина, которая снова владеет собой.
Элизабет опустила взгляд. Помолчала, собираясь с мыслями.
— Во времена мои полагалось, что тело — храм. Священный. Частный. Здесь же оно, кажется, стало площадью для всеобщего обозрения и оценки достоинства, — она сделала паузу, затем тихо добавила, и в голосе её прозвучала едва уловимая грусть: — Но возможно даже храм может порой отворить свои двери перед светом.
За её спиной шумел океан. Перед ней — холодный экран. Она ещё не вышла за пределы виллы, но уже вышла из тени болезни. Молодец, девочка. Странная отцовская гордость, несвойственная мне, привыкшему полагаться только на себя.
— Завтра моё прискорбно-вынужденное заточение окончится, — произнесла девушка, не глядя в камеру, словно обращаясь к невидимому судье. — Полагаю, совершу краткую прогулку к берегу. Исключительно для наблюдения. За природой, разумеется.
— Хочешь, чтобы я была рядом? — мягко спросила Ира.
— Предпочла бы уединение, если позволите, миссис Ирэн, — ответила Элизабет, и в этом обращении звучала вся дистанция, которую она выстроила как защиту. — Но если я, быть может, помашу вам оттуда соизволите ли вы ответить тем же?
— Обязательно, — улыбнулась Ира. — Обещаю.
До раскованности итальянок Элизабет было, конечно, как до луны. Но луна тоже светит, пусть и холодным светом.
Я разжал мысленный захват, позволяя звукам прибоя и ветра вернуться в нормальный объем. Ира продолжала болтать, смеясь чему-то своему, но мой взгляд уже скользнул дальше, через раскаленный воздух, к белой стене виллы, полускрытой за пальмами.
Сто пятьдесят метров. Для глаза — просто архитектура. Для памяти — шрам.
Вид этой стерильной белизны, этой «тюрьмы» с бассейном, всегда отбрасывал меня назад. Туда, где сладкая, липкая идиллия Гуама впервые дала трещину. Что ж, нет нигде абсолютного покоя для всех
Воспоминание накрыло меня резко, смывая шум прибоя звуком сирены и тяжёлым топотом ног по плитке.
Мы только прибыли на остров. Первые дни прошли относительно спокойно, в режиме «туристического ада», пока не случился тот ужин.
Элизабет сидела за общим столом, бледнее обычного, словно фарфоровая кукла, с которой стерли румяна. Вдруг она замерла. Ложка выпала из пальцев. Из носа, прямо во время трапезы, потекла бордовая, густая кровь. Кожа стала горячей на ощупь — жар пробивался сквозь поры, а взгляд стал пустым, стеклянным, устремленным в какую-то внутреннюю бездну. Когда Ира попыталась помочь, схватив её за руку, на коже девушки проступили свежие синяки, словно от невидимых ударов. Глаза заплыли нездоровой желтизной.
Гай среагировал мгновенно. В нём проснулся не куратор, а врач полевого госпиталя, видевший слишком много смертей.
— Карантин! Обязательный, безоговорочный! — его голос не терпел возражений, он резал воздух, как скальпель.
Он перехватил Иру, которая уже собиралась бежать к подруге, забыв об осторожности, и твердо, почти жестко положил ей руку на плечо.
— Это не наказание, Ира. Это защита — для неё и для вас. Через два дня — видеосвязь. Обещаю. А сейчас дай ей отдохнуть. Дай ей шанс.
Так Элизабет оказалась заперта на вилле. Карантинная зона всё равно выглядела как приватный рай с бассейном, потому британка не сильно жаловалась на условия. Но общаться ей приходилось по беспроводной связи.
Для девушек, собравшихся на конференц-связь с больной, это стало шоком.
— Оно оно переводит в реальном времени? — Кварта теребила маленький наушник, словно боялась его уронить. — Прямо в ухо?
— Ага, — кивнул Гай, настраивая свой планшет. — Стирает границы понимания. Магия, если хочешь.
Кварта надела «ушечку», как их тут же прозвали девчонки, и осторожно произнесла в микрофон:
— Элизабет, ты меня слышишь?
Голос британки в ответ прозвучал четко, без задержек, хотя она говорила на своем старомодном английском. Девушки ахнули. Для меня же, прошедшего через десяток лингвистических шоков и выучившего полмира на коленке, ничего нового.
В общем, так и общались. Все, кто не знал языков друг друга, цепляли эти чудо-гаджеты. Кроме меня, Гая, Юлия и Леги-Один.
Юлий и Гай были просто подкованы и образованны.
Лега же, когда начался видеозвонок, сидел рядом, лениво жуя фрукт. Его нейроинтерфейс позволял ему понимать любой язык напрямую, всасывая смысл из потока данных. Но вот говорить он мог только на русском и английском — речевой аппарат просто не успевал за скоростью мысли, обрабатывающей синтаксис суахили или китайского за наносекунды.
Я же говорил без всяких наушников. Итальянки иногда вытаскивали свои «ушечки», но скорее из спортивного интереса и практики разговора с другими, обучаясь языку сильнее. Их лексикон был очень скуден, а язык мог пригодиться. Не всё же время батарейный наушник возводить на пьедестал? На Гуаме родной язык английский, так что практики предостаточно.
С Элизабет же девицы говорили только через переводчик, боясь ошибиться в нюансах этикета и обидеть «леди».
Лега молчал, наблюдая за этой возней. Когда Лёха спросил его однажды:
— Слухай, а как ты так свободно ориентируешься в терминах? Да и итальянский, вроде, не в сфере твоих интересов?
Лега даже бровью не повел.
— Корпоративные курсы, — буркнул он, не отрываясь от книги. — Учили понимать на слух. Говорить не научился особо — за ненадобностью. Скучная история.
Лёха пожал плечами и поверил. Второй Лега от подобных курсов в своем мире отказался сразу. История сходилась.
Казалось, все поверили в эту байку. Почти все.
Только Мария, девушка Лёхи, сидящая поодаль, хитро прищурилась. Она медленно кивнула, и в этой улыбке читалось: «Знаю я таких клёрков, дорогой».
Мария была той еще занозой. Её едкие фразы и токсичный юмор служили ей броней. Видимо, поэтому наши девчонки не особо с ней сдружились и не позвали в свой «клуб секретов». Маша, впрочем, и не рвалась. Ей было интереснее трепаться с нами — с мужской компанией.
— Попаданец ты наш, жопаданец, — бросила она мне как-то, когда я очередную попытку объяснить квантовую природу своих вещей назвал «научной». — Ты всю жизнь проморгал, походу, залётный.
Я расхохотался. Громко, искренне. Аки конь в стойле Ватсхаба.
Мне нравились эти подколы. Они напоминали армейский юмор — черный, грубый, но единственно возможный способ не сойти с ума от страха и неопределенности. Смех был лекарством. И пока мы смеялись над Марией, над Легой, над собой, мир казался чуть менее чужим.
Но меня грыз вопрос. Спустя пару дней я нашел Гая у бара. Он выглядел уставшим, несмотря на внешнюю невозмутимость, под глазами залегли тени бессонных ночей.
— Почему только Элизабет? — спросил я, глядя на виллу, отгороженную невидимым, но ощутимым внутренним барьером. — Почему мы гуляем свободно, дышим этим воздухом, а она в клетке? Разве так работает карантин? Я сам сажал людей в изоляцию, не столь сладкую, и не без жертв. Сам сидел в ней, вместе со всеми контактирующими. Но почему сейчас так просто? Где логика?
Гай отложил планшет, провёл рукой по лицу — усталость проступала даже сквозь всю его профессиональную броню.
— Потому что вы здоровы, Крэй. У нас очень чуткие сенсоры отклонений. Мы не заметили сразу паттерна заражения из-за его необычности и уникальности Моя ошибка в первую очередь, да, признаю. Первая неделя в Красной Поляне — всё хорошо, легкие отклонения. Но паттерн куда страшнее проявился всю эту неделю, до её «приступа», просто он очень напоминал обычную простуду
— Так мы как, чистые?
— Как девушка слегла, сравнили с вашими анализами еще раз — даже не близко. Вы чистые. Кристально чистые. Да, у тебя есть проблема с регенерацией, оттого нейронные нарушения Но всё поправимо. Не столь страшно.
— Как лечить будешь?
— Говорит тебе что-то регенератика и облучение?
Я поморщился.
— К сожалению. Но такое использовали в военных мирах и часто не в добрых целях. Что ты удумал? Убить меня медленно?
— Боже упаси! Просто методика лечения. Да, от военной разработки. Но знаешь ли, многие хорошие вещи после военных разработок развеиваются!
— Ладно. Я подумаю. А Элизабет?
— Тот же метод будет. У неё — инфекция неизвестного происхождения. Не вирус. Не бактерия. Не грибок. Что-то архаичное. Первобытное. Возможно, занесено из её времени. Из её мира Если б она хоть рассказала, что за мир. Может, я б уже понял. Или ты. Наши анализы не могут идентифицировать структуру. Антибиотики — бесполезны, как горох об стену. Иммунная система — в панике, она атакует саму себя.
— Архаичное? — переспросил я, чувствуя, как холодеет внутри. — Ты хочешь сказать, это что-то из прошлого?
Гай помолчал, глядя на океан, словно ища там ответы.
— Скажем так: биология, которую мы считали побежденной эволюцией миллионы лет назад. Но девушка выздоровеет через две недели изоляции. Мы справимся. Просто приходится обрабатывать ее ударной дозой облучения и особой регенеративикой. Такое лечение не проходит никто на этой планете, риски колоссальны, но и такого уникального гостя у нас не было.
— Так, стой, стой! Ты сказал, меня будешь тем же самым лечить и что это безопасно!
— Выразился неверно. Иногда начинаю заговариваться, думая, что все вокруг и так понимают. Повторю, Крэй. У нее будет не микро-доза, как у тебя. Ударная. Я бы сказал: такую, какую ты получишь за весь курс, она получит дозой за вечер. И регенератика Особая. Тут можно не буду вдаваться в подробности?
— Что утаиваешь?
— Что-то утаиваю. То, что не знает никто в «Мимезисе»: откуда этот регенератив и чем я готов рискнуть, спасая человеку жизнь. Такой ответ устроит?
— Устроит. Даже сотрудники твои не знают?
— Только те, у которых встроен компьютер в мозг и режим самоуничтожения, если кому тайну раскроют.
— Шутишь?
Гай засмеялся. Но я б не удивился, будь это правдой.
— Просто им память изменяется на этот счет тайны. Языком бы трепать и так не смогли, но Лекарство такого рода — не то, что им лучше помнить. Сложно жить будет со знанием. Мы вылечим Элизабет. Это главное. И потом — мы же не хотим, чтобы вся планета вдруг ушла в пандемию и вымерла из-за неё, верно? Всех я не вылечу. Даже летальный исход не гарантирует избавления от этой Заразы. Она может остаться в почве, в воде. Потому приходится Так Жестко.
— Я лишь спросил, почему только она; не ожидал лекции о вопросах жизни и смерти, — буркнул я тогда, скрывая тревогу за грубостью.
— Ах, да, прости — Гай вышел из глубоких раздумий и вздохнул, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. Он посмотрел на меня уже другим взглядом — менее научным, более человеческим. — А у вас — всё в порядке. Даже у Алексея, несмотря на истощение после вашего контакта. Ваша физиология совместима с этим миром. Вы — хамелеоны. Приспосабливаетесь на лету.
Он помолчал, барабаня пальцами по столу.
— Ну и, возможно, ленты им с Марией чем-то помогают. Стабилизируют фон. А у остальных — Гай нахмурился, глядя куда-то сквозь меня. — Я до сих пор изучаю те разработки из «Квест-рума» и «Мимезиса» их мира. Странные вообще дела. Там было что-то нездоровое. Какой-то фон, радиация иного порядка. Без понятия, чем их облучили в параллельном мире, но это оставило след. Глубокий. Мне очень сложно, Крэй. Даже суперкомпьютер в нервной системе — не помогает.
Я кивнул, но промолчал, не вдаваясь в подробности своих прошлых жизней. Гай не нуждался в исповедях, ему нужны были факты. Но его слова о «совместимости» задели струну, которая ныла уже десятки лет.
— Совместимость — повторил я тихо, глядя на свои руки. — Знаешь, Гай, первое «Моргание» было адом. Я лежал в лихорадке, дрожа под мокрой, грязной тряпкой в мире, где небо было цвета свинца, а воздух пах гнилью. Хотя Нет. Розовые облака. Да, точно. Облака из ваты. А потом лихорадка. Бред, который ты не можешь представить. Я буквально умирал.
Гай поднял на меня взгляд, оторвавшись от планшета.
— И как ты выжил?
— Выходила добрая немка-партизанка А потом — привык, — пожал плечами я. — С тех пор переходы стали мягче. Или, может, я просто перестал обращать внимание на боль, став толстокожим, как носорог. Каждый новый мир встречал меня «не слишком радужно». Новые микробы, новые вирусы, новые реакции организма, который учился выживать заново, стирая старые настройки. Я давно перестал думать об иммунитете как о чём-то, что нужно «поддерживать» витаминами. Просто выживал. Как все. Как всегда. Так что да, мы хамелеоны. Мы просто не ломаемся там, где другие гнутся.
Гай задумчиво постучал ручкой по столу.
— Хамелеоны Интересная метафора получилась. Но даже хамелеонам нужна среда. И наблюдение.
Он кивнул в сторону окна, за которым виднелась очередь к медблоку.
— Обследования стали вашей новой рутиной, вплетенной в ткань отдыха. Это не может нравиться, понимаю. Каждое утро начинается не с кофе, а с анализов. Хочешь, прекратим? Только необходимое лечение тебе и девушке, остальным скажу не приходить больше.
