Цепь не рвётся. Страх разоблачения парализует мышцы сильнее, чем любой яд. Желание убежать есть, но ноги будто прибиты гвоздями к полу.
Ньярлатхотеп даже не посмотрел на неё. Для него дама уже отработанный материал, высосанный досуха ресурс. Перелистнул страницу. Сухой шуршащий звук в тишине звучит как приговор.
— Сэр Артур. Вы улыбаетесь. Но пульс учащён. Вексель, предъявленный банку вчера почерк ваш. Но рука дрожала. Буква «Т» имеет характерный завиток, свойственный только Вам в моменты нервного напряжения. Сумма превышает капитал. Вы дрожите не от холода в зале. Вы дрожите, ожидая, что печать на документе сдвинется.
Артур замер. Усмешка сползла с лица, словно маска из мокрой бумаги. Взгляд заметался по залу: десятки глаз повернулись к нему одновременно. Оценивающе. Хищно.
Виконт опускает голову. Сцепленные пальцы в замке с соседями ходят ходуном, выдавая панику лучше любых слов. Цепь гостей стола сомкнулась крепче, передавая его страх каждому соседу.
Хах! И в это-то чудо ты влюблена, Элизабет?
Для Элизабет мир вмиг раскалывается, подобно фарфоровой чаше, упавшей на каменный пол. Сэр Артур — неотразимый кавалер, чья рука ещё недавно так уверенно поддерживала её у кареты, чьи глаза обещали защиту, — теперь сидит рядом с ее собственной кузиной, сгорбившись, как пойманный вор. Юная леди ощущает, как холодное презрение, смешанное с горьким разочарованием, заполняет душу, вытесняя прежнюю симпатию. Не страх разоблачения терзает Элизабет, но позор сопричастности. Как могло благородное лицо скрывать столь низменную суть? Неужели весь этот вечер, все улыбки и любезности были лишь ширмой для подлости?
Сердце девушки сжимается от осознания хрупкости человеческой чести: достаточно одного неверного движения, одного дрожащего росчерка пера — и рыцарь оборачивается мошенником, а блистательный бал превращается в судилище грешников. Элизабет отводит взгляд, чувствуя, как румянец стыда за чужой порок окрашивает горящие щёки, ибо в этом кругу позор одного становился пятном на всех. И все же — она все ещё готова простить его и принять обратно, пусть лишь только попросится С должной вежливостью и подобающими манерами, конечно же.
Ньярлатхотеп перелистывает страницу. Тембр неизменен, словно читает меню, а не приговор.
— Лорд Блэквуд. Вы не купили этот особняк. Вы нашли его. То, что спит в фундаменте, требует платы. Не деньгами. Кровью. Вы знаете это. Просто предпочитаете не вспоминать цену.
Блэквуд дергается, будто под ударом тока. Бокал на столе рядом с ним трескается. Но осколки не падают. Вино не проливается. Жидкость застывает в воздухе, дрожит, нарушая законы физики, локально сбивая гравитацию. Как капли ртути, собирается в красную сферу, пульсирующую в такт учащенному сердцебиению лорда.
Кровь. Слово повисает в зале тяжелее свинца.
Я слишком часто видел, чем заканчиваются сделки с древними силами. Лорд Блэквуд Ты подписался на жертвоприношение. Бледнеешь. Кажется, я понимаю. Счет за эксперименты с эфиром и этой древней книгой обязательно будет предъявлен тебе. Для чего это все — неужто чисто развлечения ради? Лишь потешить собственное эго?
Для таких людей и времен — вполне вероятно.
Ньяр продолжает проходиться по личностям присутствующих Зачитываемые имена ничего не говорят мне, лица плывут в общем тумане тревоги. Но чувствую реакцию называемых всем телом. Каждый удар слов египтянина отзывается вибрацией в цепочке наших сцепленных рук.
Воздух густеет. Дышать становится трудно, словно кислород выжгли. Светский вечер рушится на глазах, превращаясь в камерный допрос. Обвинитель знает всё.
Подсудимые связаны друг с другом буквально: стоит одному дернуться — судорога пройдет по всей цепи. Я чувствую, как пальцы невольных соседей начинают невольно сжиматься, предавая их страх. Никакого этикета. Только инстинкт стада, загнанного в угол. Уйти сейчас — значит выставить себя на расстрел скрестившихся взглядов. Остаться — надеяться, что пуля достанется другому.
Шёпот прорезает тишину. Тихий, липкий, как масло.
— Он знает
— Откуда он знает?
— Тише! Не прерывайте!
Все держится уже не на дружбе, а на общей затягивающей тайне. Десятки глаз, расширенных от ужаса, бегают по сторонам, избегая взгляда Ньяра. Заложники собственной совести. И я — среди них, зажатый в этих тисках; чувствую, как холодный пот стекает по спине под полимером.
Доберешься ли до меня, египтянин? Вскроешь ли мои шрамы?
Надо быть готовым к удару. За долгую жизнь пришлось немало грешить и каяться пред многими богами. Неужто и здесь придётся вновь услышать приговор?
Пусть пытается. Мои демоны сыты, им нечего добавить к вашему балу лицемеров.
В голове всплывает эхо мыслей Элизабет, накладываясь на мои собственные, словно пробивающийся диссонанс в стройном хоре.
Юная леди ощущает, как чужой стыд просачивается сквозь сцепленные пальцы подобно грязной воде сквозь прутья решётки. Девушка не смеет поднять взор. В притихшем зале вдруг обнажились души, и зрелище сие оказывается страшнее любой физической боли. Почва уходит из-под ног. Хочется отдёрнуть руку, но воспитание и гипнотический ужас приковывают к месту. Здесь нет судей. Здесь лишь свидетели, и все они виновны. Но самое страшное — девушка чувствует собственное, запретное удовлетворение от того, что маски сорваны. Под шёлком скрывается нечто гнилое. Теперь она видит это воочию.
Ньярлатхотеп кладёт лист на стол. Зачитал лишь пару десятков имён Ни Элизабет, ни меня в зачитанном списке нет. Почему? Думал, развлечение затронет каждого.
Потоки. Серебристые нити страха, стыда и облегчения вырываются из тел присутствующих. Тянутся не к пергаменту в руках профессора, а прямо за спину лорда Блэквуда, впиваясь в тёмный переплёт Книги Мёртвых. Том пульсирует в такт, насыщаясь энергией.
Ясно. Дальнейшее оглашение вслух больше не нужно для наполнения. Книга уже всё взяла. Слова Ньяра — лишь эффектная мишура, театральный приём. Каждое названное имя, каждая озвученная тайна служат усилению общего эмоционального фона, заставляя эфир вибрировать сильнее, делая «урожай» богаче. Профессор дирижирует хором признаний, извлекая максимальную пользу для Книги из человеческого ужаса. Понимает ли он сам суть процесса? Или просто выполняет функцию?
— К сожалению, Акаша не послала мне большего, — объясняет Ньярлатхотеп. Голос звучит мягко, почти ласково, словно утешая испуганных детей. — Эфир не судит. Он лишь фиксирует. Разве не облегчение — знать, что ваши тайны в безопасности? Здесь, в этой комнате. Они не уйдут к посторонним. Тайны принадлежат только нам.
Понимает. Всё под контролем.
Лорд Блэквуд нервно вытирает пот со лба. Движение выходит судорожным: ладонь лишь скользит по собственному запястью, размазывая влагу. Цепь гостей остается нерушимой. Никто не может оторваться. Никто не может выйти.
Глава 8. Будущее
— Замечу: эфир — это не только мораль. Это чистая физика! — речь хозяина дома звенит, срываясь на фальцет, пытаясь заглушить давящую тишину и не потерять главенство в иерархии вечера. — Позвольте показать вам аппарат мистера Маркони. Модифицированный. Для улавливания временных волн. Мы пролистали ваше прошлое. Теперь установим точки в пространстве будущего. Прошу!
Слуга водружает на стол устройство, пахнущее озоном и раскаленным маслом. Аппарат напоминает гибрид телеграфа и пыточного инструмента: массивный медный цилиндр с рунами вместо циферблатов покоится на эбеновой подставке. Над вращающимся валом дрожит тонкий кристалл, заменяющий иглу, а сбоку пульсируют стеклянные колбы с бурлящей фиолетовой жидкостью.
Ньярлатхотеп касается большим пальцем латунного рычага:
— Я лишь заземляю контур
Механизм оживает не стуком, а высоким визгливым стрекотом, напоминающим скрежет насекомых. Вал раскручивается до безумной скорости. Из узкой щели вырывается бумажная река — бесконечная белая лента, спиралью заползающая на полированную поверхность между сцепленными ладонями гостей.
Блэквуд изгибается в цепи, пытаясь дотянуться до бумаги. Пальцы судорожно скребут по лаку, цепляясь за край свитка, но разорвать хватку соседей невозможно ни на миллиметр. Лорд тянется всем корпусом, рискуя вывихнуть плечо, лишь бы ухватить пару метров горячего, пульсирующего пергамента.
На поверхности ленты нет слов. Лишь изогнутые закорючки и цифры.
Ньярлатхотеп спокойно протягивает свободную руку и забирает свиток из-под носа у лорда. Взгляд египтянина скользит по символам быстро, механически, словно считывая штрих-код.
Внезапно меня пронзает боль, резкая, короткая. Челюсть будто заскрипела. Полимер на спине среагировал, напрягаясь.
За спиной Блэквуда воздух вдруг словно сгущается, становясь вязким, как остывающая смола. Волоски на руках встают дыбом от статического разряда, исходящего от чёрного переплёта.
Теперь Книга не просто лежит на подушке — она дышит. Тёмная кожа обложки ритмично вздувается и опадает, янтарные вкрапления вспыхивают чаще, синхронизируясь с моим учащённым сердцебиением. От тома веет сухим жаром и металлическим привкусом крови, настолько сильным, что перехватывает дыхание. Переплёт дрожит, едва заметно вибрируя в такт работе аппарата, словно хищник, почуявший добычу и готовый к броску.
— Сэр Уайт. Четырнадцатое октября 1896-го. Сердце устанет стучать. Во сне. Тишина.
Толстяк напротив меня, замыкающий фланг с другой стороны, фыркает, пытаясь сохранить маску светского льва, но пальцы в цепи дергаются, передавая судорогу соседу справа.
— Завтрашний год? — глаза бегают. — Доктор предупреждал насчет веса Надеюсь, портрет успеют написать.
Свободной левой рукой толстяк судорожно хватает бокал, но тут же ставит обратно, боясь пролить.
Ньяр уже скользит дальше, игнорируя жалкие попытки отрицания:
— Леди Санденс. Третье марта 1897-го. Гравитация окажется сильнее ваших перил. Шея сломается мгновенно.
Дама медленно поворачивается к мужу, не размыкая правой ладони, сцепленной с соседом. Во взгляде — не страх, а ярость преданной жены.
— Джеймс Ты обещал починить лестницу.
Муж бледнеет, комкая салфетку свободной левой рукой. Правая намертво сцеплена с соседом слева.
— Мастера сказали, дуб надежен
— Дуб гниет изнутри, если за ним не следить, — отрезает жена. В словах сквозит истерика, тщетно задавленная этикетом.
Ладонь Марты на моей руке леденеет и мокнет от пота. Судорога пробегает по цепи, стягивая мышцы до боли. Страх течет по сомкнутым пальцам током высокого напряжения.
Надоело. К чему это всё? Сбор энергии, настройка координат траекторий Просто прочесть предмет, прочесть его будущее и суть. Попробую?! Пальцы резко чертят в густом воздухе невидимые сигилы, взламывая эфирный купол зала. Я пытаюсь прорваться к черному вакууму, пульсирующему внутри Книги Мёртвых.
Рывок!
Сознание вонзается в поток крюком. Удар отбрасывает назад, словно касание оголенного провода. Эфир кусается. Мир вспыхивает белым шумом и рассыпается.
Шшшшшшш
Колодец
Шшшшшшш
Масло
Шшшшшшш
Черная вода
Шшшшшшш
Грязное платье
Шшшшшшш
Круг теней
Шшшшшшш
Крик
Шшшшшшш
Нож в крови
Шшшшшшш
Видения гаснут мгновенно.
Черт! Горло наполняется ощущением битого стекла. Кожа рук деревенеет, покрываясь серым мертвым налетом. Воздуха не хватает. Цена за манипуляции эфиром.
Неудача! Я пытался увидеть суть, но чуть не потерял себя. Книга не хранит энергию — она её переваривает. Вот и все, что я понял
Стол накрывает смешок над нерадивым мужем. Ньяр поворачивается к самому громкому смеху.
— Баронесса де Вилье. 1918 год. Испанский грипп. Легкие заполнятся жидкостью. Прислуга разбежится. Вы умрете в собственном доме, запертая изнутри.
Веер в руке дамы замирает.
— Испанский грипп? Через двадцать три года? Наука победит любую лихорадку! Пастер, Кох
— Вирус старше ваших империй, мадам, — парирует Ньяр холодно. — Ему все равно на ваш прогресс.
Слишком глобальное событие. И точное. Про испанку знать сейчас Египтянин, конечно, с югов, и мог предречь, соотнеся увиденное в образах. Но как удалось вытащить дату?
Так. Вот это уже с душком, дурно попахивает. Я, конечно, тоже могу читать будущее образами через эфир. Но так далеко. Так точно. Можно еще раз попробовать Правда, предыдущая попытка и образы от фолианта мне не понравились. И цена, уплаченная за это, слишком высока. С людьми, конечно же, всегда проще, чем с предметами, люди сами источают эфирный поток. Особенно когда их энергия витает в воздухе, густая и липкая от страха, а не концентрируется в странном артефакте. Хотя Элизабет прочесть не выходит её сигнал словно глушит какой-то шум. Но что я увижу, если прикоснусь к этой, с «испанкой»?
Напрячь зрение. Прицепиться сознанием к ауре баронессы. Вытянуть нить из будущего.
Вспышка.
Картинки нет. Только ощущения тела, слуха, ароматы.
Вода. Много воды. Но не снаружи. Внутри. Тяжелая, холодная жижа, поднимающаяся по горлу.
Запах. Гнилые яблоки. Озон. Больница? Нет Спальня. Душно.
Звук. Шаги. Быстрые, удаляющиеся. Стук захлопнутой двери. Щелчок замка.
Цвет. Серый. Мутный, как вода в луже. И красный — пятно на подушке? Или кровь из носа?
Ощущение тела. Жар. Ломота в костях, будто их выкручивают. И одиночество. Липкое, абсолютное одиночество в большом, тихом доме
Картинка рассыпается, не успев сложиться в сюжет. Нет дат. Как я и думал, как и всегда было с чтением будущего. Нет названия болезни. Только физиология умирания: вода в легких, закрытая дверь, жар.
Ничего конкретного. Любой может так окончить пневмонией. Откуда Ньяр взял «1918» и «Испанский грипп»?
Откуда на этой ленте такие точности? Фолиант как-то усиляет видения?
— Мистер Грейнджер. Завтра. Девять утра. Инфаркт. Тяжесть в левой руке за минуту до конца.
Банкир не дрогнул.
— Если это манипуляция акциями — она провальна. Мое сердце крепче вашей репутации. Однако — кивает доктору, сидящему рядом. — Доктор, выпишите валериану. Стресс вреднее пророчеств.
— Генри Торнтон. 1916 год. Июль. Сомма. Франция. Газовая атака. Вы задохнетесь в грязи. Легкие превратятся в воду.
— Мировая — слово срывается с моего языка раньше, чем мозг успевает поставить блок. — война?
Тишина режет слух. Инженер вздрагивает, его пальцы в цепи судорожно впиваются в ладонь соседа, словно в спасательный круг. Свободная рука инстинктивно пытается схватиться за горло, перекрывая воображаемый газ.
Ньярлатхотеп поворачивает голову. Впервые за вечер на губах медиума играет не дежурная улыбка, а искренний, холодный интерес.
— Господин Путник проницателен, — комментарий египтянина звучит мягко, но каждый звук отливает металлом. — На чем построена Ваша догадка? Как Вы увидели грызню, где другие видят лишь мирное небо?
— Логично же, — бурчу, стараясь придать голосу равнодушие пьяного философа, но ком в горле мешает дышать. — Бисмарк, Энгельс, Бриох все об этом твердят! Посмотрите на карту, черт возьми! Мир трещит по швам уже сегодня. Вспомните апрель этого года! Симоносекский мир! Япония только что показала зубы, откусив у Китая Тайвань и Ляодун, а Европа — Россия, Германия, Франция — уже вцепилась ей в глотку, требуя вернуть земли обратно. Вы думаете, Токио простит эту тройственную интервенцию? Японцы копят ярость. Через десять лет они бросятся на Россию, через тридцать — захлебнут кровью весь Тихий океан. Экспансия уже началась, господа. Просто вы слишком заняты чаепитием, чтобы заметить запах пороха.
Делаю паузу, обводя взглядом бледнеющие лица.
Вранье. Как же нагло, цинично я вру.
Я использую их настоящее, чтобы оправдать знание будущего.
Сомма. 1916-й. Эти даты всплывают в памяти не как теория, а как острые осколки, режущие изнутри. Для них это фантазия, бред сумасшедшего бродяги, увидевшего тени там, где светит солнце. Для меня — свершившийся ад. Мир, где тысячи молодых парней гниют заживо в траншеях, задыхаются от газа и тонут в грязи, которую сами же и создали.
Я разошелся Но раз уж понесло, должен высказаться до конца.
— Да, знаю, Азия, Азия Далеко, нас не коснется. Но в этом и суть. Что здесь, в Европе? Франко-русский союз уже скреплен золотом и сталью. Это фундамент будущей бойни. Германия чувствует себя загнанной в угол, опоздавшей к разделу мира, и кайзер уже точит клыки, наращивая флот, чтобы отобрать колонии у британцев и французов. Колониальное соперничество достигло пика: Франция душит Мадагаскар, Англия топит восстания в Африке в крови. Конфликт неизбежен. Это не магия. Это статистика ненависти, помноженная на амбиции. Двадцать лет Вот что меня удивило. Я думал, искра вспыхнет раньше. Но видно, бочка с порохом оказалась больше, чем я рассчитывал.
Зачитанное профессором — не предсказание. Так точно нельзя вычислить, глядя на карту 1895 года. Слишком много переменных. Слишком много человеческих слабостей, которые могут изменить ход истории. Как я еще тут оправдаюсь, кроме как вспоминая лихорадочно факты? Мне еще, черт подери, повезет, если я не перевираю историю этого мира!
Как египтянин, хнай возьми, это знает?! Чтобы назвать точную дату и место — Сомму, июль, газовую атаку — нужно не предполагать. Нужно знать. Нужно видеть шрамы на теле истории, которые еще даже не нанесены.
Я смотрю на Генри Торнтона, который побледнел как полотно, как и все собравшиеся Генри — инженер. Он мыслит категориями прочности материалов. И сейчас я только что доказал ему, что материал их цивилизации хрупче, чем полотно, на котором начерчена карта.
— Любой мог это предвидеть, — заканчиваю тихо, чувствуя, как ложь жжет язык. — Если бы осмелился посмотреть правде в глаза.
— Война? С немцами? — голос Торнтона срывается на фальцет. — Кайзер — наш кузен! Siemens, Krupp мы строим вместе! Это абсурд! Цивилизация не допустит!
— Безумие — думать, что разум управляет историей, — отрезает Ньяр, не сводя с меня взгляда. — Шрапнель не различает паспортов. И контрактов.
— Но я инженер! Я должен быть в тылу! В разработке!
— Цивилизация — хрупкая вещь, мистер Торнтон. Она ломается быстрее, чем кости.
Инженер смотрит на карту Европы, висящую на стене. Границы кажутся такими четкими, незыблемыми. Юноша еще не знает, что линии исчезнут в огне, а сама карта станет лишь памятником наивности. И империя Великобритании рухнет. Не сразу Сначала еще торжество А потом Я знаю. И знание это жжет изнутри, требуя крика. Потому и прорвало
— Капитан Пендлтон. 1940 год. Дюнкерк. Пуля снайпера. Вы прикроете отступление мальчишек, которых отправят на убой. Догадку озвучите, господин Путник?
А это уже слишком.
Губы профессора сомкнулись, сдерживая смешок — тонкий, сухой звук, похожий на треск ломающейся кости. Как такое может быть веселым? Только если ты видишь это не как трагедию, а как неизбежный механизм мясорубки. Египтянин читает историю будущего так буднично, словно пересказывает вчерашний сон.
Значит, он должен знать. Как знаю это я.
Кадры кровавых хроник, что я видел в СССР. Ощущения, что получил в иных мирах, принимая участие в схожих бойнях и войнах.
Дюнкерк.
Еще одна дата, повисшая в воздухе, как запах гари.
Серое небо, сшитое грубыми нитками дождя. Пляж, черный от людской массы. Море, плюющее в лицо ледяной соленой пеной. Старики. В дырявых шинелях, с винтовками, которые тяжелее их собственных тел. Стоят стеной, прикрывая собой тех, кто еще даже не начал жить. Мальчишек. Детей в слишком больших касках.
Под глазами становиться солоно.
— Мировая — грустный шепот опять срывается с моих губ раньше, чем я успеваю его остановить. — Война. Немцы
— В точку, господин Путник! — Ньяр демонстративно аплодирует.
Офицер, которому огласили приговор, мотает головой с таким отчаянием, будто пытается стряхнуть саму реальность. Пенсне слетает с переносицы, ударяется о паркет и разбивается вдребезги. Звук лопнувшего стекла режет тишину зала, как выстрел.
— 1940 Война до сих пор не окончится?! — голос дрожит, ломаясь на визг.
Нет, офицер. Та война окончится. И начнется еще одна, не менее страшная. И так по кругу, во многих мирах
— Мне будет шестьдесят пять Почему я? Почему я воюю? Где молодые? Где честь? Где армия? Где генералы, которые должны вести нас в бой, а не прятаться за спинами стариков?
Я смотрю на военного, и мне хочется крикнуть, но слова застревают в горле комом людского пепла, что я ощущаю на кончике языка.
— Честь осталась в девятнадцатом веке, капитан. Она сгнила в окопах вместе с теми, кто верил в рыцарство. А молодые — Ньяр делает шаг вдоль стола, и голос звучит глухо, будто из-под земли. — Молодые уже под тоннами грязи. Их нет. Никого не осталось, кроме вас. Старой гвардии, которую бросили догорать, чтобы купить детям лишние часы жизни. Будущее принадлежит не героям. Оно принадлежит эффективности. И смерти.
Я вижу ауру офицера. Аура больше не золотистая, не сияющая благородством мундира. Она серая. Грязная. Пропитанная запахом мокрой шерсти и разложения. В ней отражается мир, где сабли превратились в ржавый лом, а кодексы чести сожжены в печах крематориев. Осталась лишь холодная, расчетливая эффективность убийства. Конвейер смерти, где каждый винтик знает своё место.
Офицер смотрит на осколки своего пенсне. Что он видит в этих кривых зеркалах? Не свое отражение. Благородный воин видит трещины. Трещины на лице мира, который он знал. Его спокойная старость, его планы на пенсию, его воспоминания о былых победах — всё это рассыпалось в пыль быстрее, чем стекло коснулось пола.
Капитан подавлен. Разбит. Как-то пенсне под его ногами. И я знаю: он уже там. На том пляже. Под тем дождем. Он уже чувствует холод воды, просачивающейся в сапоги, и тяжесть винтовки, которая станет его последним аргументом в споре с вечностью.
Ньяр прекратив хлопать, продолжил:
— Доктор Хэмилтон. 1905 год. Клиника Бедлам. Деменция. Вы забыли имя дочери, но помните страх темноты.
Доктор закрывает лицо свободными ладонями. Плечи трясутся.
— Леди Флетчер. Сегодня. Ночь. Сонный паралич. Тень в углу. Вы не сможете крикнуть.
Дама резко дергается, пытаясь выдернуть руку из цепи.
— Достаточно! Джеймс, домой!
Её пальцы разжимаются, нарушая контакт.
— Сцепите руки! — приказ Блэквуда звучит как удар хлыста. — Вы обещали! Не смейте разрывать контур! Энергия пойдет всплеском!
Леди Флетчер, бледная как смерть, снова вцепляется в ладонь мужа. Лорд Флетчер рядом не двигается. Смотрит на египтянина с гипнотическим ужасом.
— Мисс Марта. Двадцать первое декабря. Через семьдесят лет. Аневризма. Мгновенно. Без боли. Вы умрете во сне, окруженная внуками. Поздравляю!
Марта выдыхает. Долгий, дрожащий выдох. Слезы выступают на глазах — облегчение, смешанное с ужасом конечности даже благополучного сценария.
Пальцы Марты сжимаются крепче, ледяные и влажные.
— Семьдесят лет Это так много. И так мало. Спасибо.
Дрожь пробегает по сцепленным пальцам, впитываясь в мою кожу. Они живы. Напуганы, но живы. Однако то, что ждет их впереди, страшнее конца.
Не сама смерть. А Знание.
Даже предположительное, знание становится змеем, который начнет душить медленно, день за днем, приближая роковую дату. Для кого-то это совпадение, шутка злого рока, проявившаяся завтра или через неделю. Для других — месяцы и годы агонии в ожидании неминуемого. Даже те, кто попытается забыть, будут носить страх в подкорке, как тикающую бомбу, отсчитывающую последние мгновения.
А мне? Подаришь ли и мне этот смертный груз?
Свободная кисть сжимается в кулак; Полимер мгновенно реагирует, уплотняясь и закрывая мышцы холодной броней.
Вместе с моим кулаком сжалось пространство над столом, прессом прижимая злосчастную книгу, как опускающийся потолок. Фолиант на секунду двинулся вверх, прилипая. И оттолкнул мое непроизвольное детище.
Ньяр делает паузу. Воздух густеет, пропитываясь озоном и едким запахом горелой бумаги. Демонстративно поднимает ленту выше. Черные бездонные глаза встречаются с взглядом Лорда.
— И Вы, милорд. 1914 год. Сараево. Шрапнель австрийского орудия. Конец империи. Конец мира, который Вы знаете. Забавно — Ньяр всматривается в ленту, а затем в глаза Лорда. — Я думал, Вы умрете через год под рождество. Неожиданно.
Лорд открывает рот, но звука нет. Его рука в цепи неконтролируемо дергается, передавая импульс по всему полукругу. Все вздрагивают единым организмом. Толчок отдается в моей ладони.
Ньярлатхотеп улыбается. Улыбка часовщика, наблюдающего, как лопнула главная пружина механизма.
Внезапно лента в руках профессора вспыхивает синеватым пламенем. Не жарким, а холодным огнем, уничтожающим материю. Бумага скручивается в черные спирали, превращаясь в пепел, падающий на стол без следа. Пепел оседает на сцепленных руках, но никто не стряхивает его.
