Дым поднимается вверх, образуя причудливые узоры, похожие на лица тех, кто только что услышал приговор. Книга за спиной Блэквуда издает тихий, удовлетворенный гул, впитывая остаточную энергию страха.
— На этом все, — заявляет Ньярлатхотеп.
Слова звучат окончательно, как захлопнувшаяся крышка гроба. Улыбка профессионального удовлетворения мастера, завершившего сложную работу.
— Вселенная — идеальный механизм, милорды. Крайне пунктуальная. Это не проклятие. Это расписание вашей утилизации. Как красиво всё рассчитано. Как симметрично. Конечно, точности здесь никакой. Кроме той, в которую Вы сами поверите. Можете пока обменяться впечатлениями, а я подготовлю следующую часть ритуала, что заберет ваши тела.
Египтянин смеется от собственной «шутки», аккуратно складывает остатки обугленной ленты и кладет их на стол. Бумага шаркает, и звук кажется присутствующим громче грома.
— Мда, — говорит Толстяк, первым нарушая молчание. Голос дрожит, но пытается сохранить достоинство. — Кто-нибудь нальет мне еще бренди? Кажется, мне нужно согреться.
— Слуги, напоите достопочтенного! Да-да, бокал осторожно ко рту подносите, цепь не разрывать! Всех накормить, напоить! — Лорд засмеялся.
Но никто не движется. Все смотрят на ленту, лежащую на столе, как на змею, готовую укусить снова.
— Вы что, не слышали что я сказал?! — Лорд рявкнул.
Слуги тут же очнулись и стали обслуживать знать.
Кто-то всхлипывает.
— Расписание утилизации
— Это бред.
— Но даты они точные.
Элизабет молчит.
Цифры на ленте плясали перед ее мысленным взором, подобно бесам, выжигающим знаки на скрижалях судьбы. Но страх, столь ожидаемый, не коснулся сердца. Вместо него душу окутало странное, леденящее спокойствие, подобное тишине склепа перед рассветом. Смерть перестала быть туманным призраком, блуждающим в ночи; ныне она обрела плоть и дату, вписанную чернилами в календарь бытия.
Юная леди ощутила, как внутри надламывается нечто хрупкое и драгоценное — слепая вера в случайность, в милость хаоса. Ныне мир явился девушке не садом возможностей, но великой, неумолимой машиной, где каждый винтик знает своё место. И Элизабет — лишь часть этого сложного, холодного механизма.
«Ежели путь начертан свыше, — пронеслось в сознании, острое, как бритва, — то и трепет наш предрешён. К чему же бояться тени, коль сама тень эта предначертана?»
Мысль эта, опаснее любого демона и коварнее любой лжи, вдруг принесла не ужас, но дикое, запретное освобождение. Если всё решено, значит, бремя выбора снято. Осталось лишь ждать, когда колесо судьбы совершит свой оборот.
Глава 9. Тело
Ньярлатхотеп отбрасывает обугленный остаток ленты. Щелчок затвора режет тишину, как выстрел.
— Аппарат зафиксировал время, — произносит профессор на тембр ниже, слова вибрируют в грудной клетке, словно исходят из самого нутра. — Но время — лишь поверхность. Изменчивая, неточная плёнка. Не зацикливайтесь. Суть скрыта глубже. Под кожей. Нужно увидеть Структуру.
Блэквуд нервно кивает слуге. Тот, бледный, избегая взгляда медиума, подносит тяжелый ящик из черного дерева, окованный потускневшей медью. Крышка покрыта символами: сплав алхимии и геометрии.
— Экспериментальные фотопластины, — сухо бросает лорд, возвращаясь в роль лектора Королевского общества, хотя голос предательски дрожит. — Совместная разработка с ложей Теософов. Чувствительны не к свету, а к эфирным вибрациям материи. Чистая физика. Регистрация тонких энергий. Никакой мистики. Мы увидим вашу эфирную плоть.
Гости переглядываются. Шепот пробегает по рядам полукруга.
— Эфирная плоть? — тихо спрашивает кто-то. — Я думал, мы увидим ауры. Цветные нимбы
— Тсс! Слушайте профессора.
Ньярлатхотеп обходит всех собравшихся прямиком к возвышению за своей спиной. Там, на бархатной подушке, лежит массивный том в футляре. Филигранно египтянин извлекает Книгу Мертвых и ставит её перед собой на стол, рядом с ящиком. Кожа переплета дышит, янтарные вкрапления тускло пульсируют, реагируя на напряжение в зале.
Ньярлатхотеп поднимает руку, прерывая перешептывания.
— Разомкните цепь, — командует наконец четко. — Освободите руки.
Гости послушно разжимают пальцы. Кто-то трясет руками, разминая пальцы.
Я же освободившейся ладонью потираю зудящую руку, которой проводил манипуляции с эфиром.
Ньяр извлекает из ящика первую пластину.
Тяжелый прямоугольный лист темного стекла размером примерно как крупная викторианская фотопластинка или небольшое зеркало для пудры, но гораздо массивнее. Края отшлифованы, но кажутся острыми, как лезвие бритвы. Поверхность матовая, мутно-серая, словно покрытая слоем вечного внутреннего инея, скрывающего глубину. Египтянин протягивает пластину сэру Уайту, а затем делает шаг ко мне, так как мы оба с краев.
Когда холодное стекло касается моей ладони в перчатке, сквозь кожу пробивает ток ледяного шока. Пластина не просто холодная — она высасывает тепло, жадно, агрессивно, будто живой организм, ищущий энергию. Полимер перчатки будто стал не более чем обычной тканью: не сохраняет тепло и не греет. Вес непривычен для стекла: пластина тянет руку вниз, плотная, как свинец.
— Прижмите к солнечному сплетению, — инструктирует Ньяр, проходя дальше по полукругу, вручая пластины дальше. — Туда, где бьется второе сердце. Держите крепко. Не отпускайте, пока я не скажу.
Я механически выполняю приказ. Что со мной? Нет! Пытаюсь остановить руки, но они продолжают механический прижимать полимер. Холод мгновенно прожигает одежду, впиваясь в грудину, заставляя сердце сжаться в ответ. Не страшно Остальная полимерная ткань в порядке, только отсоединенный полимер перчаток «помер». Но то, что холод прожигает полимерку Странно. Впервые надежный помощник не может подстроиться под обстоятельства.
Раздав всем стекла, Ньяр вновь проходит вдоль полукруга, останавливаясь напротив каждого. Водит ладонями в воздухе. Подходит ко мне, даже не смотря. Воздух густеет, заряжаясь статикой; волосы на руках встают дыбом, кожа покалывает тысячами игл.
Сначала меняется цвет. Стекло в руках сэра Уайта вспыхивает болезненно-фиолетовым светом изнутри. Затем начинает стремительно чернеть, будто впитывая кровь.
Через несколько секунд та же участь настигает пластины по соседству и доходит до моей. Матовая серость сменяется глубоким, пульсирующим мраком. И тут — жар.
Ледяная поверхность внезапно раскаляется. Температура растет скачкообразно: от мороза до ожога за мгновение. Стекло начинает жечь ладонь сквозь перчатку, прожигать ткань сюртука, касаться кожи. Боль острая, сухая, словно держишь раскаленный уголь, который нельзя бросить.
Нельзя Бросить
Что происходит?! Тело не слушается.
— Больно — шепчет леди Санденс чуть дальше по ряду. Её голос срывается, но она терпит, прижимая раскаленный прямоугольник еще сильнее, как и я.
— Терпите, — отрезает Блэквуд. Голос звучит далеко, словно из-под воды. — Процесс фиксации.
Я стискиваю зубы. Жар становится невыносимым. Кажется, что пластина плавится, сливаясь с плотью, врастая в ребра. Книга Мертвых на столе реагирует: янтарные вкрапления на обложке вспыхивают ярче, пульсируя в такт моему обжигающему стеклу. Том гудит, низкочастотная вибрация передается через столешницу прямо в кости, резонируя с болью в груди.
Ньярлатхотеп делает еще круг осматривая нас и останавливается на своем месте у книги.
— Довольно. Фиксация завершена. Можете убрать пластины. Смотрите.
Все. Тело сново под контролем! Я с облегчением отдергиваю руку. Ощущение такое, будто отрываю от тела присосавшегося раскаленного паука. Ладонь горит, пальцы немеют. Я опускаю руку, но пластину не поднимаю.
Мне это почему-то не нравится. Очень не нравится. И правда, с чего бы это тебе не нравится терять контроль над телом, а, Крэй?!
Вокруг гости хватают свои стекла, подносят к свету ламп. Я слышу их вдохи, вижу, как расширяются зрачки у сэра Уайта, как бледнеет лицо леди Санденс.
Но не смею посмотреть на свою пластину.
Инстинкт кричит: не смотри. То, что я чувствовал сквозь стекло — этот жар, эту чужую пульсацию, этот голод — не сулит ничего хорошего.
Реакция других парализует меня. Страх? Да. Он самый. Но какой-то первобытный, самозащитный.
Хорошо. Пусть сначала другие увидят свой ад. А потом и я, чтобы там ни было.
Вместо ожидаемых возгласов восторга наступает тишина. Леденящая, мертвая тишина, которая давит сильнее, чем предыдущий жар.
— Боже мой — выдох срывается с чьих-то губ, хриплый и сухой. — Что это?
Чужая карта видна отсюда замечательно каждому.
Портрета нет. Нет ауры. Там — рентген. Но не анатомический.
Ребра не образуют клетку. Изгибаются в невозможные фрактальные узоры, ветвятся, дробятся, напоминая коралловый риф или корни древнего дерева. Кости множатся в геометрической аномалии, чуждой человеческому скелету.
— Это это не мои кости, — бормочет сэр, рука дрожит, пластина чуть не падает. — Что за кальций? Где моя грудь?
Беатрис смотрит на свой снимок, зажимая рот рукой.
— Паразиты — шепчет испуганно. — Во мне что-то живет.
На стекле сердце окружено черными щупальцами, впивающимися в легкие, пульсирующими даже на карточки, дышащими за неё. Тени на пластине шевелятся, хоть стекло статично.
Инженер Торнтон изучает свой позвоночник, щурясь, словно пытается найти ошибку в чертеже.
— Лишние сегменты, — тихо изучает технарь, без отвращения как у других, а с профессиональным любопытством, смешанным с ужасом. — Позвонков больше нормы. Лишние суставы. В районе копчика тень хвоста? Дефект проявки? Или эффективно для баланса?
Банкир Грейнджер смотрит на свой желудок. Вместо органа там виднеется сложный механизм из шестеренок и поршней, медленно вращающихся в кислотной среде.
— Машина, — выдыхает он, отшатываясь. — Я всегда чувствовал себя машиной. Но чтобы так буквально
Шепот нарастает, превращаясь в гул паники.
— Это ошибка! Стекло бракованное!
— Нет посмотрите на тени они двигаются!
— Моя душа где моя душа? Я ожидал свет! Я ожидал ангела!
— Это не души, — кричит кто-то в истерике. — Это наш настоящий облик!
Ньяр лишь с интересом смотрит на лица, как на обходе в галерее глядел на карточки, приговаривая:
— Стекло не лжет. Эфир не фильтрует реальность через ожидания. Показывает пластичность. Изменчивость. Идею: человеческая форма — временная оболочка, натянутая на нечто иное. И это «иное» просится наружу. Господин Путник, не бойтесь, гляньте и на свое нутро! Удивлен, что Вы, как и другие, боитесь. Это же лишь картинки!
— Не правда, профессор. Я не боюсь. Просто интересно у других рассмотреть.
Нотка лжи тут присутствует. Но — больше правды.
Поднимаю свою пластину.
Внутри грудной клетки расцветает кристаллическая решетка. Лучи холодного голубого света пересекаются под острыми углами, образуя многомерную геометрию, похожую на огранку алмаза. Или же скорее Карту звездного неба? Да Похоже на то. Какого только мира? Антареса не вижу среди звезд. Красивое небо В центре, где бьется сердце, пульсирует плотный сгусток энергии — узел, связывающий линии в единую сеть.
Структура дышит. Расширяется, сжимается в ритме. Нет Дыхание, но Я сейчас точно дышу иначе. Отличное от моего дыхания. Свет течет по каналам, заполняя пространство между ребрами. Плоть кажется прозрачной оболочкой, сквозь которую просвечивает внутренняя сияющая архитектура.
Ледяное спокойствие накрывает с головой.
Я Я Узнаю эти формы. Родные, понятные, словно видел во сне всю жизнь.
Я спокоен Кости, мышцы, кожа — временный футляр для внутреннего света. Я — линза. Прозрачная среда, пропускающая суть мироздания.
Я спокоен?!
Нет, черт вас дери!
Ньяр смотрит на мой снимок. Взгляд задерживается на сияющем узле в груди. Легкий наклон головы — приветствие коллеги.
— Абсолютная симметрия, — шепчет восторженно, и в голосе звучит зависть ученого к идеальному образцу. — Вы видите каркас мира.
— Красиво, — так же тихо отвечаю. Согласен. Хотя внутри всё сжимается от холода этой «красоты».
Хочется сказать еще кое-что. Но — рот движется сам по себе. В какой момент я потерял контроль над собой?! Я Я спокоен
Ньяр берет снимок Блэквуда. Лорд рассматривает снимок, бледнея с каждой секундой. На пластине его фигура размыта, словно состоит из дыма и теней, удерживаемых вместе лишь усилием воли.
— Удивительно, милорд, — произносит Ньяр бесстрастно. — Структура столь пластична. Вы уверены, что полностью человек? Или эфир показал ваш потенциал для эволюции? Вы почти растворились.
Мир начинает плыть. Картинка перед глазами дрожит, словно над раскаленным асфальтом. Оптический эфирный удар по мозгам. Расплата за манипуляции с чтением будущего. Или
Я спокоен.
Я моргаю, пытаясь сфокусироваться. Все изображение плывет в воздухе как в жаркой пустыне над песком.
Гости ёжатся синхронно, будто по команде. Я вижу, как кожа на руках сэра Уайта бугрится, словно под ней что-то шевелится.
Я собственные ребра скрипят, меняя угол наклона, а позвоночник выгибается в сторону, запрещенную анатомией. Зуд прожигает кожу изнутри, невыносимый, глубокий, до кости.
Я спокоен
Вокруг начинается хаос проверок. Люди лихорадочно ощупывают себя. Пальцы впиваются в ключицы, проверяя, нет ли там швов, стыков, люков. Руки судорожно гладят спины соседей, ощущая каждый позвонок, ища лишние отростки.
А я сам? Ладони — сквозь перчатки просвечивают чешуйки? Кисти кажутся мне чужими, слишком длинными, с дополнительными суставами, которых раньше не было.
Горло перехватило. Кто-то душит!
Я спокоен
Граница между «я» и «этим» стирается.
— К черту! — взвизгивает баронесса де Вилье.
Рука женщины резко дергается, и тяжелая пластина летит на пол. Стекло бьется с чистым, высоким звоном. Осколки разлетаются во все стороны
Тени там в них внутри них продолжают извиваться еще секунду, прежде чем погаснуть в темноте пола.
Все вздрагивают от звука, словно от выстрела. Никто не убирает осколки. Все застыли, глядя на свои руки.
— Что это? — шепчет баронесса и срывается на визг, глядя на свои пальцы
И я понимаю почему. В моем искаженном зрении те вытягиваются, становятся тонкими, паукообразными, с лишними фалангами.
— Моё тело оно меняется!
— Дефект стекла! — возражает офицер, но его голос предательски дрожит. Он сжимает кулаки, пытаясь распрямить пальцы, которые, кажется, сами собой искривляются, принимая неестественный, ломаный изгиб.
— Оптическая иллюзия! Преломление эфира! Мираж!
— Не ошибка, — тихо говорит Беатрис. Голос ясновидящей звучит странно, отстраненно. Она прижимает свою пластину к губам, словно целуя увиденное чудовище. На её стекле легкие похожи на опавшие, почерневшие листья осеннего леса. — Правда. Я всегда знала я не такая. Я другая.
Я спо
Нет.
Зажмуриваюсь, пытаясь стряхнуть наваждение, но зуд под кожей только усиливается. Кажется, что моя кровь кипит.
«Я требую выхода!» — это чей голос во мне?
«Требую изменить форму хозяина!»
Нет. Ты не вправе. Это я, Крэй, требую, чтобы все прекратилось!
Ведь я здесь, с плотью и кровью своей, чтобы помочь Леди в Беде. Леди
Элизабет сжимает стекло так, будто боясь, что увиденное чудовище вырвется наружу. Ледяной холод пластины пронзает ткань платья, вступая в мучительную борьбу с жаром юной крови. Зрит лишь демоническую личину.
Переплетения света и тьмы, пульсирующие узлы, чуждые разуму дочери христианского мира, являют тело не как храм, но как хрупкую темницу, готовую треснуть под напором древней силы, кипящей внутри. Пальцы девушки лихорадочно скользят по ключице, ища шов, стык, потайную застежку, которую должен иметь любой искусственный механизм. Но кожа отвечает теплом, гладкостью и жизнью. Этот контраст между видимой благопристойностью плоти и явленной на стекле хтонической сутью вызывает головокружение, близкое к обмороку.
Однако вслед за ужасом приходит иное чувство — странное, мрачное, тягучее облегчение, подобное глотку свежего воздуха после долгого удушья в душной гостиной.
Если она не человек в полном смысле слова, если кровь её иная, то и людские оковы ей не указ. Более не нужно гнуться под ярмом этикета, страшиться пересудов света или лицемерной морали. Её странные грезы, тяга к запретным знаниям, ночные кошмары, терзавшие сон, — это не хворь духа и не порок воспитания. Это её природа. Истина, которую наконец-то можно принять.
Элизабет поднимает взор на Ньярлатхотепа. Уста трогает улыбка.
— Благодарю Вас, — шепчет ошеломленно, и в этом тихом звуке больше искренней молитвы, нежели во всех службах, отслуженных в этой комнате за последний час. — Теперь я знаю, кто я.
Стоп. Просто хватит.
Я спокоен Ощущаю необычайное спокойствие, словно накачан успокаивающими, хотя разум кричит об опасности.
Я сказал, хватит!
Я действительно спокоен Только не чужим чужеродным спокойствием. Своим. Как учили монахи и практики духа всех миров:
«Пусти свое ци, смешай свою энергию с воздухом, Крэй. Ты спокоен. По-настоящему.»
Мои руки — мои. Никакой трансформации. Наконец-то миражная пленка сошла.
Лица всех вокруг бледны, взгляды расфокусированы. Тишина напряжена, как натянутая струна.
Холод стал постоянным. Тени в углах движутся быстрее положенного, отрываясь от предметов.
Все мучаются от видимых образов, как в доме для сумасшедших. Но не теряют контроль над реальностью и телом, как недавно потерял его я
Блэквуд стоит, опираясь о стол. Взгляд пуст. Смотрит на Ньяра, потом на Книгу, снова на Ньяра. Рука медленно тянется к медиуму.
Книга Мертвых на столе пульсирует сильнее, янтарные вкрапления на обложке вспыхивают в частом такте.
— Дорогие гости! Фолиант насытился Страхом Самоидентификации и готов к следующему этапу. — Ньяр смотрит на беспомощные лица собравшихся. — Первый урок окончен. Калибровка наконец-то завершена. Вы увидели свою суть. Перейдем к древнему методу. Что желаете, Лорд Блэквуд? Как использовать эту энергию? Вы мне так и не сказали.
Энергия прекращает литься в эфир фолианта.
Знать, как по дуновению, отпускает из галлюцинаций. Все сели по местам и изможденно смотрят друг на друга.
У меня изо рта идет пар.
Глава 10. Душа - Часть 1
Свет в гостиной меняется постепенно, подобно расплавленному свинцу, протекающему в трещины паркета. Пламя свечей теряет золотистую теплоту. Оно становится темно-серым, холодным и мертвым, словно горящим в пустоте. Тепло исчезает бесследно. Воздух загустевает, превращаясь в вязкую, почти осязаемую субстанцию. Пахнет сухими специями, древней землей склепов и острой, металлической медью — запахом свежей, горячей крови.
Конфигурация комнаты начинает «плыть». Углы кажутся то слишком острыми, способными разрезать взгляд, то сглаженными, уходящими в бесконечность. Расстояние до стен пульсирует, нарушая законы перспективы: потолок то давит сверху, грозя обрушиться, то растворяется в черной, бездонной пропасти.
Я сижу за столом, зажатый между дрожащими соседями. Мои пальцы лежат на поверхности красного дерева, и я чувствую вибрацию, идущую от Книги. Это не магия в привычном смысле. Это что-то другое. Что-то тяжелое.
Давление в ушах нарастает, совпадая с ритмом моего собственного сердцебиения. Гости затихают. Их дыхание становится поверхностным. Люди становятся частью механизма.
Все ловят убаюкивающее спокойствие, как и я.
Лорд Блэквуд вынул из бархатного футляра Книгу. Массивный том в переплете из темной, пористой кожи, которая, казалось, впитывает свет керосиновых ламп. На обложке тускло пульсировали янтарные вкрапления, напоминающие застывший жир.
Руки Лорда дрожали. Металлическая застежка Книги звякнула о край хрустального бокала, и этот звук прозвучал оглушительно громко в тишине салона.
— Древний алгоритм, — объявил Блэквуд. Его голос звучал твердо, но с той особой, ломкой ноткой, которая бывает у человека, пытающегося убедить самого себя в собственной власти. — Гравитация совести.
Лорд раскрыл Книгу на заранее подготовленной странице с начертанными символами: острыми, угловатыми, похожими на трещины на стекле.
— Теперь исполните Формулу Взвешивания, — приказывает Лорд, не глядя на Ньярлатхотепа, а обращаясь к нему повелительно, как к нанятому специалисту. — Мы готовы принять вес наших грехов. Читайте, Ньяр.
Ньярлатхотеп стоит рядом, слегка склонив голову. Силуэт кажется неестественно длинным, словно тень, отброшенная источником света за пределами комнаты. Египтянин смотрит на страницу, затем медленно переводит взгляд на Лорда. Во взоре ни капли повиновения. Только холодное, изучающее любопытство.
— Вы ПРИКАЗЫВАЕТЕ мне прочитать это, милорд? — спрашивает вкрадчиво. Фраза выходит гладко, как шелк, натянутый над лезвием.
— Я плачу Вам за результат, — отрезает Блэквуд, чувствуя, как контроль ускользает от него. — Читайте.
Ньярлатхотеп проводит пальцем над символами, не касаясь бумаги.
— Интересно, — замечает вслух. — Эти знаки принадлежат языку, который человеческий гортанный аппарат воспроизвести не способен. Более того — египтянин поднял бровь. — Откуда Вы знаете, что эта формула существует в этой книге? Вы ведь не владеете аккадским наречием второго цикла. Вы даже не можете прочесть заголовок главы.
Лорд Блэквуд замер. Его лицо покрылось пятнами.
— Мне мне сказали эксперты, — пробормотал, избегая взгляда медиума. — Из Общества. Они заверили меня, что этот раздел отвечает за за Очищение.
— Эксперты, — повторяет Ньярлатхотеп с легкой усмешкой. — Люди, которые продают карты мест, в которых никогда не бывали. Эти эксперты?
С грохотом захлопывает Книгу. Тяжелый звук эхом отразился от стен.
— Я не буду читать то, чего не понимаю, милорд. И я не стану произносить звуки, которые могут разорвать ваши легкие. Однако — Ньярлатхотеп снова открывает Книгу, но уже на другой странице, где виднелись символы попроще, округлее. — Я могу попытаться найти нечто подобное по вибрации. Что-то, что ваш примитивный слух воспримет как «взвешивание». Но я ничего не обещаю. Резонанс может быть непредсказуемым.
Блэквуд кивает, сглотнув ком в горле.
Ньярлатхотеп начинает что-то произносить.
Происходящее не было чтением. Это было скорее воспроизведением звука.
Египтянин издавал низкие, вибрирующие гуттуральные звуки, которые, казалось, исходили не из горла, а из самого пола, из стен, из костей присутствующих.
— Повторяйте за мной, милорд, — тихо скомандовал, не останавливаясь. — Но помните: звук должен рождаться не в связках. А в костях.
Лорд открыл рот и попытался повторить этот скрежет.
У него получилось плохо: издаваемое звучало как трение сухих веток о камень. Как скрип ржавых петель.
Но Ньярлатхотеп подхватил звучание. Он усилил свой голос, сливаясь с жалкими попытками Лорда, создавая резонанс.
Вибрация ударила в грудные клетки гостей.
У кого-то забила носом кровь. Кто-то нервно хихикнул, пытаясь сбросить напряжение. Леди Санденс зажала уши, но звук проникал сквозь пальцы, вибрируя в зубах.
Ньярлатхотеп резко оборвал звук, рассекая воздух ладонью, словно разрывая невидимую паутину.
Эфир в комнате «замер».
Пылинки, танцевавшие в тусклых лучах света, остановились в воздухе. Зависли неподвижно, словно мухи в янтаре. Даже дым от сигар застыл серыми скульптурами. Время перестало течь. Остался только звук собственного сердцебиения, которое вдруг стало слишком громким, слишком чужим.
— Взвешивание началось, — выдохнул Ньярлатхотеп. Слова теперь звучали прямо внутри черепов, минуя уши. — Давайте посмотрим, что внутри вас легче: душа или пустота.
Гравитация сходит с ума. Легкие предметы — перья из вееров дам, пустые хрустальные бокалы, салфетки — медленно, невесомо взлетают под потолок, повинуясь новому, неведомому закону. Но для людей эффект обратный. Всё легкое взлетало, всё живое — тонуло.
Леди Маргарет вскрикивает — звук глухой, сдавленный, будто её горло заполнили водой. Её бриллиантовое колье, еще минуту назад бывшее украшением, вдруг обретает вес тонны. Камни впиваются в кожу шеи, прижимая голову к столу с неумолимой силой. Дерево затрещало под тяжестью. Она не может поднять шею, не может вдохнуть полной грудью. Глаза женщины вылезли из орбит от ужаса и боли, руки судорожно царапают столешницу, оставляя белые полосы на лаке.
Элизабет вдруг ощутила, как воздух вокруг неё кристаллизовался, превращаясь в неподвижный монолит. Дыхание стало трудным, словно она вдыхает расплавленное стекло. Юная леди увидела, как легкое перышко из веера леди Маргарет медленно плывет вверх, повинуясь новой физике, но когда попыталась поднять за пушинкой свою руку, та оказалась тяжелой, будто отлитой из свинца. Сердце девушки забилось чаще: не от страха, а от странного, леденящего восхищения перед этой новой реальностью, где мораль обретала вес, а совесть становилась якорем, способным утянуть на дно.
