Леди Эмили содрогнулась, и перья на её веере тревожно задрожали, осыпаясь черным пеплом.
— И все же Её кузен клялся на суде, что видел, как настоящая Бриджит после этого скакала на белой лошади возле холма фей Простите, сэр, но от этих легенд кровь стынет в жилах. Говорят, Подменыш выглядит точь-в-точь как человек, но у него внутри нет души. Только холод.
Мистер Чарльз тихо смеется, косясь в сторону возвышения.
— Ну, в таком случае, леди Эмили, присмотритесь к нашему хозяину. Если после сегодняшнего сеанса лорд вдруг перестанет требовать с меня карточные долги, я первый объявлю его Подменышем и потребую проверки огнем!
Элизабет приютилась у высокого викторианского трюмо, рассеянно слушая разговор и лениво разглаживая кружевную перчатку. Её отражение в зеркале улыбалось чуть шире, чем она сама.
Из полумрака гостиной выплыла миссис Вэнс — женщина чрезмерно румяная, с кольцами на каждом пальце, которые тихо позвякивали, сталкиваясь друг с другом. В сопровождении молодого человека с белой гвоздикой в петлице. Гвоздика медленно распускалась и увядала в цикле, длящемся несколько секунд.
— Мисс Элизабет, дорогая! — приторно защебетала миссис Вэнс, всплескивая руками. Кольца оставляют в воздухе светящиеся следы. — Вы сегодня похожи на бледную деву с полотен Россетти. Позвольте представить Вам мистера Генри Торнтона. Генри строит электрические подстанции для Лондона, но сегодня согласился спуститься к нам, в туман спиритизма.
— Рад знакомству, мисс Элизабет, — молодой инженер вежливо поклонился. От его фрака пахнет машинным маслом и озоном. В глазах инженера сквозит скепсис. — Признаться, я чувствую себя здесь чужаком. Мой мир — это чертежи, амперы и вольтовы дуги, а не духи древних царей. А Вы? Неужели Вы верите, что лорд Блэквуд действительно покажет нам что-то запредельное?
— Взаимно, мистер Торнтон, — Элизабет искренне улыбнулась, и отражение в зеркале ответило ей той же улыбкой, хотя внутри было тревожно. — Вы знаете, я бесконечно далека от науки, но мне кажется, что Ваше электричество и магия лорда Блэквуда — это ветви одного дерева. И то, и другое — невидимая сила, способная зажечь свет во тьме или сжечь дотла тех, кто неосторожен.
— О, как поэтично! Сжечь дотла! — восторженно всплеснула руками миссис Вэнс. — Блэквуд говорил, что у Вас поразительно чуткая душа. Духи тянутся к чистоте, словно бабочки к огню.
— Бабочки обычно сгорают в пламени, миссис Вэнс, — иронично замечает Торнтон, поправляя манжет. — Мисс Элизабет, я бы на Вашем месте держался подальше от этого египетского сундука. От этих папирусов веет склепом. Неужели Вам не страшно, что эта древность изменит Вас?
Элизабет тихо, мечтательно рассмеялась, глядя на свое бледное отражение, где глаза казались глубже, чем есть на самом деле. Зеркальная поверхность пошла рябью, словно вода.
— О, мистер Торнтон, иногда мне кажется, что быть «самой собой» — это так скучно. Каждый день одно и то же: визиты, чаепития Если дух древнего Египта заберет частичку моей скучной души и оставит взамен немного своей вечной тайны, я буду ему только благодарна.
— Осторожнее со своими желаниями, дитя мое, — пригрозила веером миссис Вэнс. Веер сложился сам собой, с щелчком захлопнув пальцы дамы. — Древние боги могут Вас и услышать.
Элизабет засмеялась. Смех вышел звонким, но в нем послышалась нотка стекла, готового лопнуть.
«Раздваиваясь» в моменте, я постарался затеряться от собравшихся в отдаленном углу и попытался справиться с привычным, но сегодня на редкость удушливым потоком эфирных возмущений. Столько новых имен и лиц в двух одновременных потоках сознания. Гостиная Блэквуда бурлит: от Торнтона исходит сухое, металлическое статическое поле — техническое высокомерие, от миссис Вэнс — липкая, приторная вибрация, от Элизабет — чистый, звенящий резонанс, смешанный с легким уколом девичьего страха. Я чувствую всё это кожей, словно паутина касается лица. Каждый человек здесь оставляет след в эфире, как горячий предмет в воде.
Элизабет. Смеется, склонив голову к плечу Марты, живая, румяная, настоящая. Её эфирная подпись яркая, стабильная.
Голова болит сильнее. Две картинки пульсируют в такт.
И вдруг эфирный шум разрезает абсолютный, мертвый штиль.
Я на секунду перестаю дышать. Из толпы смеющихся, пьющих джентльменов в глубине зала медленно выходит человек. Мое восприятие скользит по нему и проваливается в пустоту. Там, где должна быть эфирная подпись, зияет черная дыра. Будто разрыв в ткани реальности, обтянутый безупречно скроенным сукном.
Глава 5. Гость из Египта
Человек выглядит как идеальный восточный джентльмен. Высокий, худощавый, со смуглой, будто высеченной из камня кожей и смолистыми волосами, зачесанными назад. Фрак на нем сидит безупречно, но пуговицы на жилете сделаны из странного темного металла, который не отражает, а будто впитывает в себя свет газовых рожков, оставляя на груди пятна темноты.
Я пытаюсь коснуться сознания незнакомца через эфир, как делал это сотни раз в других мирах и в этом, а натыкаюсь на ледяную стену. Нет эмоций. Нет мыслей. Только холод и запах озона. Озон, озон Почему им пахнет там ярко? И этот озон Иной. На Гуаме тоже был этот запах, пока я бежал к Элизабет
Незнакомец подходит к группе мужчин, где лорд Блэквуд как раз хвастается своими связями и, не видя смуглого гостя за спиной, продолжает общение со знатными мужчинами с сигарами. Среди них затерся и один из спутников Элизабет, тот, что игрался с флягой в карете.
— О, дорогой Генри, вы всё-таки добрались сквозь этот ужасный туман! — голос лорда Блэквуда звенит. — Сегодня у нас особенный вечер. Нам удалось доставить из Каира нечто монументальное.
Взор лорда Блэквуда горит лихорадочным огнем человека, увидевшего бесконечность и решившего её приручить. Серебряные символы, которыми расшит бархатный сюртук лорда, медленно перетекают друг в друга, словно живые змеи. Чуть ранее, у входа, лорд лично встречал прибывающих. Его ладонь при пожатии была сухой и горячей, как у человека в лихорадке.
— Кхм-кхм — смуглый человек кашлянул будто невзначай, но звук прошелся по залу, словно удар гонга, заставив хрусталь в люстрах звякнуть. Незнакомец обратил внимание Лорда и всех гостей на себя.
Лорд Блэквуд дернулся, будто его поймали на месте преступления, но тут же вернул уверенность, размахивая бокалом, как будто всегда знал, что смуглый гость рядом.
— И я говорю вам, господа! — голос хозяина стал громче, перекрывая нарастающий гул. — Без помощи этого джентльмена папирус до сих пор гнил бы на портовом складе в Александрии! Таможенники бледнели, стоило им просто взглянуть на сундук. Профессор, Вы совершили чудо, убедив служак, что это лишь сувенир.
— Вы нас не представите? — голос высокого незнакомца прозвучал с хрипотцой, томный и тягучий, словно мед, стекающий с ложки.
— Конечно — Блэквуд запнулся, эфирное поле лорда вспыхнуло тревожным красным импульсом, который я уловил периферией зрения. — Джентльмены и леди! Профессор Ньяр Ньяр-лар Ньярлан Ньярлатхотеп. Уф Или, для друзей, просто Ньяр, как я привык его называть. Исследователь древних культов. Профессор любезно согласился направить наш сегодняшний сеанс в нужное русло.
Услышав это нелепое, домашнее «Ньяр», лорды и леди вокруг понимающе заулыбались, напряжение в воздухе спало, а чужеродное имя профессора мгновенно потеряло свою пугающую остроту. Из древнего ужаса незнакомец в секунду превратился в «своего парня», экзотическую диковинку, которую Блэквуд приручил и привез в Лондон на потеху публике.
Я посмотрел на смуглого профессора. Тот едва заметно склонил голову, но не в поклоне, и на жестком лице скользнула тень улыбки. В его эфире по-прежнему царила ледяная, абсолютная пустота, но теперь мне показалось, что эта пустота беззвучно и сыто смеется над каждым в этой комнате.
Жесткий взгляд гостя скользит по залу, оценивая, взвешивая. Когда он ступает, тени вокруг его ног отстают, словно не поспевая за хозяином.
Холод пробегает у меня по спине.
Египтянин подходит к огромной катушке Теслы, установленной за хозяином особняка. Медные кольца гудят, накапливая заряд. Воздух вокруг профессора искрит, но искры не касаются одежды, а огибают его, как вода обтекает камень.
— О, милорд, — Египтянин мягко наклоняет голову, и я замечаю, что его зрачки в полумраке кажутся неестественно расширенными, поглощая свет. — Египетские чиновники — крайне суеверные люди. Они боятся старых текстов. Они верят, что некоторые слова, будучи прочитанными вслух в правильном месте, могут изменить геометрию пространства. Я лишь заверил их, что Лондон — слишком просвещенный город, чтобы обращать внимание на подобные глупости. Но до Лондона книга, как видите, пока не доехала, и здесь люд Не столь боязливый.
Один из пожилых лордов снисходительно усмехается, поправляя цепочку часов, которая тускло светится в такт его скепсису:
— В самом деле, профессор Тесла и Эдисон осветили наши улицы, поезда метро пронзают землю. Мы подчинили себе природу. Фокусы простого народа не столь способны в изменении материи, сколь наука, где каждый может стать чудотворцем. Какая магия может устоять перед девятнадцатым веком?
— Вы правы, сэр, — незнакомец едва заметно, зловеще улыбается, и тени вокруг него дрожат, удлиняясь неестественным образом. — Вы провели провода и думаете, что приручили молнию. Вы так усердно разгоняете полумрак в своих домах фокусами с материей Эфира уже по привычке Словно интуитивно чувствуете, какая бездонная, хищная Тьма ждет вас за пределами этих тонких кирпичных стен. Но этот вечер не для моих прославленных лекций, не буду портить вам аппетит, вино у лорда Блэквуда превосходное.
Оставив озадаченных джентльменов, Незнакомец бесшумно, словно скользя над паркетом, направляется прямо к камину. Миссис Вэнс и Торнтон инстинктивно делают шаг назад, уступая ему дорогу. Их эфирные поля сжимаются от давления, исходящего от египтянина, словно растения от мороза.
— Простите мою дерзость, леди, — произносит он, останавливаясь в шаге от Элизабет. — Я случайно услышал Ваши поразительные слова о невидимой силе и о том, что быть «самой собой» — это невыносимо скучно.
Элизабет оборачивается. Под жестким взглядом её бледные щеки покрываются легким румянцем, а сердце, как я отчетливо чувствую по изменению её эфирного ритма, бьется чаще — резкие, хаотичные всплески энергии, которые наивный разум юной леди ошибочно принимает за светский восторг.
— Вы вы подслушивали, профессор? — тихо спрашивает девушка, стараясь удержать улыбку, но пальцы её сжимают веер слишком сильно, ткань начинает тлеть от статического напряжения.
— Я лишь восхищался Вашей мудростью, — египтянин смотрит на девушку так, словно оценивает редкий товар в лавке антиквара. — Люди строят свои маленькие города на песке и думают, что их империи будут стоять вечно. Они панически боятся перемен, боятся стать кем-то другим. Но Вы Вы так легко готовы впустить в себя вечность. Вы спросили мистера Торнтона, может ли древность изменить Вас? И готовы принять этот дар?
— И что же Вы ответите, профессор? Могу ли я измениться? — Элизабет затаивает дыхание, и в ясных глазах вспыхивает тот самый огонь, что я видел в карете. Эфирная сигнатура британки становится нестабильной, готовой к резонансу.
— Дверь, дитя мое, открыта всегда, — чарующий голос египтянина становится тише, вибрируя прямо в её сознании, заставляя стекла в люстрах звенеть едва слышно. — Нужно лишь иметь смелость посмотреть в замочную скважину. Книга — это не просто ключ. Это приглашение для тех, кто стоит с той стороны, войти внутрь. Вы ведь не боитесь гостей, мисс Элизабет? Не боитесь уступить им место?
— Рядом с лордом Блэквудом? Ни капли, — выдыхает она, словно окончательно околдованная.
— Отлично, но — на Вашем месте я бы не раскидывался словами и сто раз все обдумал. Не рекомендую быть импульсивной. — Ньяр медленно переводит взгляд через всю комнату и смотрит прямо на меня. Его глаза сверкают холодным торжеством, а губы расплываются в едва заметной, издевательской улыбке. — Давайте не будем заставлять хозяина ждать!
Я перевожу взгляд на возвышение. Там стоит Лорд Блэквуд, поправляя манжет. Пальцы лорда дрожат.
— Джентльмены и леди! — голос Блэквуда звенит под высокими сводами, усиленный медными резонаторами, встроенными в стены. Звук идет не только из его горла, но и будто из самих камней зала, вибрируя в костях гостей. — Благодарю вас за то, что удостоили своим присутствием этот скромный вечер. Сегодня мы стоим на пороге великого открытия. Наука и дух, электричество и мистика — всё это лишь грани одного алмаза. И сегодня мы эти грани соединим.
Лорд делает резкий, театральный жест рукой. Слуги в бесшумных туфлях выносят на подносе из черного дерева книгу.
Книга не похожа на те выцветшие папирусы, что пылятся в витринах Британского музея. Это не хрупкие свитки, исписанные иероглифами для усопших. Переплет сделан из кожи — плотной, темной, с характерной зернистостью, от которой у меня сжимается желудок. Очертания иногда шевелятся, будто дышат в ритме с гулом катушек. Страницы не бумажные — тонкие пластины, светящиеся изнутри тусклым, живым янтарем.
— Книга Мёртвых, — шепчет кто-то в толпе с благоговейным ужасом. Название, знакомое каждому образованному человеку после статей в «Таймс» о находках в Фивах.
— Не просто текст, и уж конечно, не копия для туристов, — поправляет Блэквуд, и в его голосе звучит сталь одержимости. Лорд выходит вперед, его глаза лихорадочно блестят. — То, что вы видите, не предназначалось для глаз живых. Это не «Пер-эм-хру» для проводника душ в загробный мир. Это вариант старше династий. Старше самих пирамид. Я вывез Книгу из закрытой камеры в Луксоре, где она лежала в саркофаге без тела. Таможенники в Александрии бледнели, стоило им просто взглянуть на сундук. Они крестились и шептали молитвы, когда мы грузили это на пароход.
Я читал об этом Еще в СССР. Думал, забавные байки. Но чувствую книгу кожей. Она не излучает эфир, как все живое вокруг. Книга его пожирает. Вокруг переплета образуется вакуум, легкая рябь пространства, словно воздух вокруг раскаленного камня.
— Это код, — продолжает Блэквуд, повышая тон, словно проповедник. — Ключ к вратам, которые были заперты четыре тысячи лет. Мы привыкли думать, что смерть — это конец. Египтяне знали: это лишь переход. Но они не знали, что переход можно контролировать. Можно не ждать смерти, чтобы открыть дверь. Можно позвать тех, кто по ту сторону, пока твое сердце еще бьется.
Лорд кладет ладонь на обложку. Кожа под пальцами вспыхивает ярче, реагируя на тепло, на эфирный импульс его тела.
— И у нас есть проводник, — Блэквуд отступает в сторону, указывая на фигуру профессора в тени. — Человек, который читает эти строки не как ученый, изучающий мертвый язык, а как очевидец. Тот, кто знает, как звучали эти слова там, где были написаны. Профессор Ньярлатхотеп, прошу!
Из тени за спиной хозяина вечера медленно выдвинулась его главная сегодняшняя гордость. Гости мгновенно замерли, обрывая смех на полуслове. Воздух в гостиной сделался вязким, тяжелым и липким, словно густой кисель, наполняясь давящим статическим напряжением, от которого волосы на руках вставали дыбом.
Профессор двигался с плавностью гастролирующего шоумена, привыкшего к гипнотическим взглядам тысячных толп в лекционных залах. В его облике не было ничего сверхъестественного — идеальный фрак, уверенная походка, — но за этим безупречным человеческим фасадом скрывается нечто иное. Я чувствую.
Медные кольца огромной катушки Теслы, установленной в углу залы, завыли, накапливая дикий заряд, стоило профессору лишь небрежно протянуть к ним руку. Воздух вокруг него бешено заискрил фиолетовыми разрядами, но электрические вспышки не смели коснуться идеального фрака. Ослепительные дуги послушно огибали фигуру, точно река, обтекающая гладкий базальтовый камень, подчиняясь скрытой, невидимой воле. Египтянин не использовал магию в привычном, архаичном смысле — он командовал самой материей эфира, заставляя передовую технику девятнадцатого века рабски петь на его личной частоте.
— Я обещал не читать лекций. Но, видя ваши лица, чувствую себя обязанным предупредить перед сеансом. И возможно — вы передумаете и уйдете, пока не поздно. Каждый человек вправе сам решать, после того, что услышит, — начал профессор речь, и глубокий вибрирующий голос без малейших усилий заполнил огромную залу, мгновенно проникая в самые дальние, потаенные уголки сознания каждого присутствующего. — Вы смотрите на эти лампы и свято верите, что приручили ночь. Вы строите города из стекла и стали, прокладываете трубы под землей и тешите себя иллюзией, будто ваш технический прогресс — это надежная броня, способная защитить вас от первозданного хаоса. Вы зачитываетесь трудами по психологии, пишете диссертации, наивно полагая, будто ваш куцый разум сумел до конца изучить сложнейший лабиринт человеческой души.
Египтянин сделал едва заметную паузу, обводя притихший зал взглядом расширенных, угольно-черных зрачков, который физически казался тяжелее свинца.
— Но вы трагически ошибаетесь. Вы не приручили ночь. Вы лишь зажгли копеечные свечи в огромном, бесконечном склепе, границы которого вам не суждено объять. Вы построили свои хваленые мегаполисы на зыбучем песке, под толщей которого веками спят истинные древние силы — силы, что старше всех ваших придуманных богов и старше самих звезд. Вы всерьез думаете, будто электричество — это ваша новая покоренная сила? Нет! Это не более чем жалкое, угасающее эхо того самого первородного огня, что полыхал в потайных подземных храмах Мемфиса, пока ваши предки еще испуганно ползали на четвереньках в грязи.
Говорящий неторопливо положил ладонь на искрящуюся катушку. Разряд под пальцами профессора мгновенно стал ярче, вспыхивая слепящим, болезненно-белым сиянием.
— Я пришел к вам не как вестник смерти. Смерть — это слишком милосердное избавление для человека, слишком предсказуемый финал. Я принес вам нечто иное — я принес вам пробуждение от вашего затянувшегося ментального сна. Вся ваша наука — лишь мимолетный, крошечный миг перед наступлением вечной тьмы. Ваша цивилизация — это всего лишь хрупкий песчаный замок перед началом сокрушительного прилива. Не бойтесь её крушения. Бойтесь того неизбежного момента, когда песок окончательно осядет, и вы с ужасом увидите, что все это время стояли на самом краю голодной, бездонной бездны.
Египтянин убрал руку от гудящего металла, плавно обернувшись к застывшей толпе.
— Звезды однажды уже стояли правильно. Они будут правы снова. И когда это случится, ваши хваленые машины навсегда замолчат, фокусы лопнут, а ваши законы и хрупкая мораль в секунду рассыплются в прах, и останетесь только вы один на один с Тем, что терпеливо ждет в темноте.
Я смотрел на профессора и чувствовал, как внутренности сковывает леденящий, первобытный холод. Мой ментальный взгляд отчаянно пытался скользнуть по его эфирной подписи, но с хрипом проваливался в абсолютную, мертвую пустоту. Там, где у любого живого существа должен быть пульс, теплое течение жизненной энергии, мысль, страх или желание — у него зиял глухой, звенящий вакуум. Египтянин, как и Книга, не излучал жизнь. Наоборот, поглощал её, как черная дыра.
Ходячая, одетая с иголочки прореха в самой ткани реальности, которая нацепила на себя маску странствующего лектора и утонченного психолога лишь ради одной цели — поближе, с холодным академическим любопытством рассмотреть скорую гибель этого крошечного муравейника, который мы самонадеянно называем своим домом.
Остальные гости, наверное, тоже чувствуют это Должны ведь чувствовать, должны видеть то же самое?!
Но на бледных, застывших лицах не отражается ни капли удивления — лишь покорное, сытое оцепенение послушного стада.
Элизабет сидит за круглым столом из полированного эбенового дерева, сжимая холодную ладонь Марты. Виконт Артур, к тихому уколу в раненое сердце, до сих пор рядом с Клэр, их ауры сплелись в золотистый узел, оставляя Элизабет в одиночестве. Девушка выпрямляет спину. Сегодня вечером она докажет Артуру, что её дар не хуже.
— Лорд Блэквуд, то, что вещает профессор, внушает тревогу! — смело обращается к хозяину, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Но Вы обещали, что если дух древнего царя явится, Вы не позволите ему забрать мою душу в загробный мир. Неужели солгали?!
— Клянусь своей честью, мисс Элизабет, — смеется Блэквуд, но смех выходит не натуральным. — Я лично защищу Вас и каждого в своей обители фамильным револьвером от любого выходца с того света!
Гости засмеялись.
Ньяр медленно поворачивает голову к Элизабет.
Решительно делаю шаг вперёд. Подошвы скользят по паркету, но в эфирном слое пол под ними покрывается инеем. Идеальный баланс зала дрожит. Хрусталь люстр отзывается тихим, почти неслышным звоном, будто я задеваю невидимую струну, натянутую через всю комнату.
— Простите, профессор, — мой голос звучит глухо, будто проходит через слой ваты. — Но Вы говорите о «тех, кто стоит с той стороны» так, будто они только и ждут приглашения на ужин. Если так Вам не кажется, что некоторые двери лучше оставлять запертыми? Навечно.
Ньярлатхотеп медленно оборачивается. Движение плавное, неестественно точное, словно кадр, пропущенный на долю секунды. Жесткий взгляд скользит по мне — и в тот же миг в моей голове что-то щёлкает. Резонирует. Словно две расстроенные струны внезапно задели одну частоту. Я чувствую не пустоту, а эхо. Далёкое, огромное, знакомое до дрожи, но давно забытое. И тут же — ледяную чуждость.
Внезапно газовый рожок вспыхивает ослепительно-белым пламенем, а затем гаснет, оставив после себя едкий запах серы. Гости вздрагивают, но Ньяр даже не моргает.
Эфир вокруг египтянина не сгущается. Просто затихает. Шум гостей, гул катушек, шелест платьев — всё проваливается в вакуум, оставляя только его голос.
— Господин — он произносит это слово так, будто пробует на язык. — Как Ваше имя?
— Путник.
Глава 6. Осколки и аргументы
На долю мгновения сознание расщепляется сильнее. Два слоя реальности накладываются, и я вижу зал не своими глазами.
Элизабет. Веер в изящной руке застывает, словно фарфоровый щит. Взгляд аристократки, холодный и привыкший оценивать, скользит от виконта к нам. В мыслях девушки — не эфир, не древний ужас, а одно лишь светское досадование: «Опять этот незнакомец. Я собиралась блистать во внимании. А тут — снова он! И зал на меня больше не смотрит Вступает в прения, коими не владеет. Платье его поношено, осанка чужда залу, а взор чрезмерно недвижим для гостя, коий должен трепетать. Неужто он намерен разрушить мой вечер?»
Элизабет не зрит той зияющей пустоты, что стоит перед нею. Для неё сей миг — не столкновение с бездной, а досадная помеха привычному этикету: невежа против хозяина. Пульс её ровен, дыхание размеренно. Леди уже избирает про себя слова, дабы мягко, но твёрдо пресечь речь незваного пришельца, когда тот, по её разумению, неизбежно оплошает.
Я выныриваю из стороннего восприятия, как из ледяной воды. Виски пульсируют. Миры не расходятся — просто я осваиваюсь удерживать фокус на своём. Остаётся липкое послевкусие чужой скуки и глухой собственной тревоги.
Ньярлатхотеп чуть склоняет голову. В уголках губ египтянина дрожит тень улыбки.
— «Путник». Прелестное прозвание для скитальца, что смотрит на меня словно на зеркало, повёрнутое изнанкой, о господин!
Профессор ступает ближе. Паркет не скрипит. Пространство меж нами сжимается само собой. Я чувствую, как давление воздуха возрастает, словно мы опустились на дно океана. Мои уши закладывает.
— Вы рассуждаете о запечатанных дверях, господин. Столь почвенно. Столь человечески. Но разве Вы не замечали? Те, кто пуще всего страшатся сквозняка, обычно сами хранят ключ в кармане, а не выкидывают его прочь.
Ньярлатхотеп поднимает руку. Не чтобы ударить. Просто жест. Но от этого движения тени на стене за моей спиной отрываются от контуров мебели и тянутся ко мне, словно черные пальцы.
— Вы возводите засовы, дабы чувствовать себя в безопасности. А я я лишь обожаю смотреть, как Вы делаете первый поворот.
Я не отвожу взгляд, хотя глаза начинают слезиться от напряжения эфира.
— Вы путаете страх перед сквозняком с инстинктом самосохранения, профессор, — мой голос выравнивается, обретая ту холодную ясность, что выковывалась годами. — Дверь запирают не из страха перед тем, что снаружи. А потому, что знают: внутри — уязвимо. А ключ держат при себе — на случай, если потребуется выйти, да поскорее, если уязвимому нужно наружу. И если снаружи станет хоть толику безопаснее, то дверь будет закрыта уже с той стороны.
Я делаю еще полшага. Теперь между нами меньше метра. Воздух искрит мелкими разрядами, похожими на статическое электричество. Волосы на руках встают дыбом.
— Вы предлагаете восхищаться сломанными засовами, называя это «зрелищем». Но ломать — не значит понимать.
