Еще одна странность. Тело. Почему тело так реагирует?
Тело помнит эту боль в коленях, этот специфический привкус воздуха, эту тяжесть в груди. Будто я прожил эту жизнь, но потом её вырезали, оставив только шрамы.
Я будто правда «в своем прошлом». Но это — определенно не так. Даже отшибленный регенерацией мозг должен бы помнить, что я здесь был
Я до сих пор помню все миры. Сквозь боль — но помню.
Так почему тело
А может, ответ куда проще?
Неужели крыша всё-таки поехала? После всех этих миров, после всех богов и демонов мой разум решил сломаться именно сейчас? Галлюцинации? Бред ума, потерявшего связь с реальностью из-за сбоя регенерации? И я лежу сейчас на Гуаме с пеной у рта?
Снова посмотрел на свои руки. Они кажутся такими реальными. Грязь под ногтями, дрожь в мышцах от перенапряжения. Если это бред, то слишком детализирован. Слишком осязаем.
Я бывал в квантовых реальностях мозга. Я бродил в подсознании. Я знаю, что такое «нереальность». Нет.
Что-то иное. Или кто-то.
Элизабет всё ещё смотрит на меня, не смея отвести взгляд. Красивые глаза, большие и тёмные, полны вопроса и нарастающего ужаса.
— Мисс, — усилием заставил свой голос звучать ровно, несмотря на хрипоту, игнорируя виконта.
Я быстро переключался в режим «актёра». Это моё второе имя. Бродяга, лицедей, тот, кто выживает, надевая маски. Если реальность решила, что здесь я — странный путник, значит, буду лучшим странным путником, которого все когда-либо видели.
— Прошу прощения за мою дерзость. Дорога столь долга, а разум... разум иногда играет злые шутки с теми, кто слишком долго смотрит на звезды. Мне показалось, что я вижу кого-то из моего сна. Ваши имена совпали? Вот же случайность! Но насчет дома я был серьезен.
Сделал шаг назад, кланяясь с преувеличенной, почти театральной вежливостью, скрывая внутреннюю дрожь. Сумка на моем плече ощущалась невероятно тяжёлой. Внутри лежат мои кольца, мои артефакты, моя связь с другими мирами. Но сейчас вещи чувствуются иначе. Тускло. Будто эта реальность подавляет их силу, словно плотная свинцовая стена.
— Сон? — переспросила Марта, выглядывая из-за плеча подруги.
Девушка уже успокоилась, и любопытство взяло верх над осторожностью.
— Странный сон, сударь. Вы говорите с акцентом, которого я никогда не слыхала. Откуда Вы?
Улыбнулся в ответ. Улыбка вышла кривой, болезненной, но искренней в своей усталости.
— Издалека, мисс. Как уже сказал, из мест, где карты рисуют чернилами из крови, а дороги ведут совсем не туда, куда вы планировали. Да и посмею заметить, Ваш акцент тоже мне кажется чуждым, как, уверен, и Вашим соратникам. Все же мы в — а вот тут важно не осечься; как они называют себя в местной Англии?
Бритты, саксы, кто они Благо, память Элизабет тут же подсказала.
— Великой Британии, мисс. Тут сосед соседа частенько понимает с трудом, что уж просить от дальнего Путника. Путь мой начался из Саксонии, завел в земли Царской России, а затем и в Соединенные Штаты. Мир повидал Вы не поверите. Вот решил заглянуть к Лорду на огонек, слышал, тут званый гость из Египта. Там я тоже бывал
Поднял глаза на особняк. Фиолетовый свет в окнах запульсировал сильнее, ритм ускорялся. Воздух вокруг дома искрил, волосы на моих руках встали дыбом. Я чувствовал это. Магию? Нет, не магию в сказочном смысле. Технологию. Древнюю, чуждую технологию, замаскированную под мистику. И что-то ещё. Что-то огромное, спящее внутри этих стен. Эфир Сложные параллели эти ваши Стрегерии Я с ним давно не общался. Ощущать потоки, словно воздух, открывать точки каналов в теле
— Вам не следует там быть, — тихо сказал, уже обращаясь ко всем троим: Элизабет, Марте и тем невидимым силам, что наблюдали за нами из тумана. — Этой ночью здесь будут играть в игры, правила которых написаны на языке, от которого плавится ум. А вы слишком юны.
Элизабет нахмурилась. Страх в юных глазах сменился любопытством. Жилка авантюризма, скрытая под слоем викторианского воспитания, дала всходы. Леди сделала легкий жест рукой, и воздух вокруг неё очистился от моей серой дымки, став прозрачным и звонким.
— Вы говорите загадками, Путник. Лорд Блэквуд обещал нам открытие. Настоящее знание. Разве не ради этого мы живём? Чтобы приподнять завесу?
Пристально посмотрел на девушку. В живом взгляде увидел ту же искру, что горела в глазах многих до неё. Тех, кто не вернулся. Тех, кто стал частью «фонда» лживых миров.
— Знание, — повторил горько. — Да. Знание — это сила. Но помните, мисс: некоторые двери лучше не открывать. Потому что то, что скрывается за ними, может посмотреть в ответ. И больше никогда не отвести от Вас взгляд.
Хотелось схватить бедняжку за руку, увести прочь от калитки, кричать, трясти. Но инстинкт самосохранения, отточенный веками скитаний, держал меня на месте. Вмешательство сейчас, на пороге, может всё испортить. Или привлечь внимание Тех, кто внутри. Мне нужно играть роль. Нужно войти туда. Нужно понять, где именно в этой цепи событий я смогу изменить ход истории. Или не смогу. И хотя бы спасти её после. Знание — сила, но не так, как многие себе представляют. Главное — уметь им распорядиться.
— Пропустите нас, сударь.
Голос дворецкого прозвучал рядом, словно из ниоткуда. Человек в ливрее с тем же глазом-змеей на лацкане смотрел на меня с брезгливостью. Распорядитель не коснулся меня, но его взгляд создал невидимую волну давления, заставившую мой плащ тяжело обвиснуть, лишив тот остатков магии, которой я успел в течение беседы почерпнуть из Эфира.
— Грязь с ваших сапог пачкает путь избранных. Уйдите, пока тени не решили, что вы — закуска.
— Отойдите, Джон, — лениво бросил виконт, проходя мимо.
Аристо даже не удостоил меня последним взглядом, считая инцидент исчерпанным своей победой в словесной дуэли.
— Пусть бродяга остается. Если он достаточно безумен, чтобы войти следом, значит, достоин развлечения.
— Прошу прощения, приведу себя в порядок и только после присоединюсь к торжеству духа, — произнес смиренно, отступая в сторону и пропуская девушек.
Мои пальцы коснулись рукояти ножа, спрятанного в недрах плаща-Полимера. Старого, доброго ножа, который, к счастью, всё ещё чувствовал тепло моей ладони и отзывался слабым вибрационным гулом. Невидимое вещество, которое приходит в активность только в таких мирах с магией. Вещество, делающее нож «чуть опаснее». Самую малость. Как если на пассажирский самолет прикрепить лазерную пушку с автопилотом.
— Идите, — прошептал вслед Элизабет, так, чтобы услышал только тот, кто действительно хочет слышать. — Но помните моё предупреждение.
Элизабет обернулась на мгновение, и наши взгляды встретились. В глазах британки мелькнуло что-то странное. Узнавание? Или просто отражение фиолетового огня в зрачках? Леди чуть заметно кивнула.
— Благодарю вас, Путник, — ответила тихо, едва слышно. — Я запомню ваши слова.
И молодые аристократы вошли во двор. Хейс и Беатрис уже скрылись в портале входа, их смех долетел приглушенным эхом. Клэр и виконт следовали за ними, погружённые в свой мир золотистого сияния. Элизабет и Марта замыкали шествие, оглянувшись на меня ещё раз, прежде чем раствориться в фиолетовом мареве особняка.
Ворота начали медленно закрываться, створки из чёрного металла бесшумно наползали друг на друга. Стук захлопнувшейся где-то решётки прозвучал как выстрел.
Но я не собирался оставаться снаружи.
Поправив сумку, глубоко вдохнул смертельно сладкий воздух Девоншира, пахнущий озоном и грядущей бедой, и шагнул вслед за толпой, чтобы стать тем, кем всегда был в лучших своих историях — наблюдателем, что ждёт своего часа.
Занавес поднят, и мне остается лишь не отклоняться от роли. И если я сошёл с ума, то пусть этот бред будет самым ярким спектаклем в моей жизни.
Глава 4. Эфирная пыль
— Вы читали новую статью мадам Блаватской? — спросил полный джентльмен. Он поправлял монокль, и в линзе, словно пойманные мухи, бегали крошечные электрические искры. — Она пишет о Коренных Расах. Будто бы мы лишь пятая, а те, кто был до нас они всё ещё здесь. В Акаше.
Дама рядом резко раскрыла веер из перьев журавля. Кончики перьев слабо засветились зеленым, пульсируя в такт её возражению:
— Акаша — это лишь эфирная запись, шум в потоке. Но лорд Блэквуд утверждает, что это можно перезаписать голосом. Если знать правильные вибрации. Говорят, сегодня вечером лорд покажет нам ключ.
Великий зал особняка дышал. Это не было поэтической метафорой — базальтовые стены ритмично расширялись и сжимались, выталкивая наружу теплый воздух, пахнущий озоном, ладаном и перегретой медью. Под высоким потолком парили сферы из матового стекла. Внутри них бушевали миниатюрные грозы: фиолетовые молнии метались между полюсами, освещая собравшихся мертвенным светом и отбрасывая тени не туда, куда падал источник.
— Ах, милочка, все эти слухи — Дама с веером понизила голос, но перья на нём тревожно задрожали, рассыпая вокруг мелкую светящуюся пыльцу. — Говорят, на прошлой неделе у герцогини Клеведон во время транса стены покрылись инеем. И никаких фокусов! Эфирные потоки были перекрыты перед сеансом!
— Осторожнее, дорогая, — полный джентльмен нервно постучал тростью по паркету, и дерево под ударом тихо заскрипело, словно живое. — Иначе нам понадобится нечто большее, чем викторианская спесь, чтобы не сойти с ума от этого холода.
Дамы парили над полом в дюйме от паркета, чтобы не испачкать подолы эфирной пылью; их платья колыхались, хотя сквозняка не было. Кавалеры обменивались рукопожатиями, оставляющими на перчатках светящиеся, медленно угасающие отпечатки. Шум стоял мягкий, обволакивающий: шелест тканей, тихий смех, звон бокалов, в которых шампанское медленно вращалось вопреки гравитации, образуя золотистые воронки.
— Вы слышали, Блэквуд выложил за этот египетский папирус целое состояние? — пробасил кто-то, и пузыри в его бокале лопнули с тихим хлопком. — Британский музей кусает локти.
— Полноте Вам, Чарльз. Половину этих древностей штампуют арабские мошенники в подвалах Александрии. — Собеседник отхлебнул вино, и жидкость в бокале на мгновение окрасилась в кроваво-красный цвет, прежде чем стать прежней. — Впрочем, ужин у лорда всегда отменный, а спиритизм — прекрасный повод скоротать скуку осеннего вечера.
Элизабет стояла у самого края бальной залы, сжимая бокал так сильно, что тонкая лайка перчаток туго обтянула судорожно согнутые пальцы. Искристые пузырьки в напитке вопреки всякому естеству не устремлялись ввысь, а опускались на дно тяжелыми, медлительными каплями, подобно жидкой ртути. Но душевное смятение девушки было вызвано совсем не этой странной ломаной физикой дома Блэквудов.
Истинная причина крылась в глубоком, скрытом под маской светского равнодушия разочаровании. Виконт Артур, наплевав на негласные ожидания, шел под руку с её кузиной Клэр. Они смеялись, и золотистая аура виконта мягким, ласковым коконом окутывала Клэр, оставляя саму Элизабет в холодной, безутешной тени. Это было неприлично. Это было чертовски больно.
Элизабет даже не успела заметить момент, когда внимание Артура так резко переключилось на кузину. Ведь еще полчаса назад в карете его колено намеренно касалось её бедра, заставляя кожу гореть от сладкого волнения. У дверей особняка он, как истинный джентльмен, мягко заступился за Элизабет перед мистером Путником, и Элизабет лишь восхитилась его благородством. Но стоило ей у самого входа на пару минут задержаться с Мартой, как всё изменилось. Артур, подавший Клэр руку при выходе из экипажа, так и увлек ту за собой в залу. Он просто заговорился с ней, увяз в светской беседе и теперь не отходил ни на шаг. Возможно, всё это лишь глупые девичьи домыслы, и Элизабет ранит себя, надумывая лишнего на пустом месте. Но факт остается фактом: Артур там, с Клэр, а она — здесь, без него.
В это самое мгновение леденящий холод безмолвно скользнул вдоль позвоночника девушки, пробудив обманчиво знакомое ощущение: будто привычный корсет стянул стан сильнее, чем всегда. Но в этот вечер Элизабет лишена своего обычного светского доспеха — на ней наряд из прошлой эпохи, выбранный для маскарада. Непривычное чувство телесной свободы, рожденное слишком вольным покроем, казалось почти предосудительным. Так не подобало одеваться аристократии.
Сдерживая внутреннюю дрожь, Элизабет с безупречным достоинством расправила плечи. Тончайший муслин платья, чутко отозвавшись на всплеск эмоций хозяйки, затрепетал на обнаженной коже, точно живой. В секунду податливая ткань необъяснимым образом утратила эфемерную легкость, ожесточилась и застыла, превратившись в монолитную, холодную бронзу.
Сегодня Элизабет будет звездой. Сегодня она докажет этому сытому, искушенному свету, что её дар способен на большее, чем просто зажигание невинных призрачных огоньков на кончиках пальцев.
— Ты бледна, Лиззи, — шепнула Марта, появляясь рядом словно из воздуха.
Рыжие локоны подруги этим вечером уложены особенно тщательно, а в зеленых глазах пляшет беспокойство. Марта протянула руку, и от ее пальцев к плечу Элизабет потянулись тонкие зеленые нити статики.
— Воздух здесь он тяжелый. Как перед грозой. Чувствуешь, как липнет к коже?
— Это просто эфир, Марта, — ответила Элизабет, стряхивая с плеча воображаемую паутину и стараясь улыбнуться, преодолевая сопротивление внезапно потяжелевшей ткани на груди. — Лорд Блэквуд обещал открытие. Ради такого стоило надеть это платье.
— Платье помнит прошлое, — тихо промолвила Марта, касаясь ткани. От прикосновения по шву пробежала легкая искра, оставив запах паленого шелка. — Оно шепчет. Ты слышишь?
Элизабет не слышала. Лишь гул крови стоял в ушах, и тихий смех Клэр и виконта доносился из другого конца зала.
— Беатрис, у меня буквально сердце замирает! — Элизабет повернулась к другой подошедшей подруге, пытаясь заглушить тревогу движением. — Лорд Блэквуд разрешил мне одним глазком взглянуть на сундук в кабинете. От этой книги пахнет сухими травами и чем-то вечным. Думаешь, грешно желать увидеть то, что скрыто от живых?
— Осторожнее, дорогая, — хихикнула Беатрис, прикрывая рот веером. Голубые глаза мечтательно сощурились, а на ногтях на мгновение проступили серебряные искры — отголосок звёздного дара подруги. — Как бы заколки на наших платьях не лопнули от страха, если Блэквуд действительно вызовет спиритизмом какого-нибудь фараона. Я же со стыда умру, оголившись!
— Глупости, — отмахнулась Элизабет, но холодок все-таки снова пробежал по её спине. — Мы в Великой Британии. Здесь правит разум. И даже если духи существуют, они подчиняются законам, которые мы еще не открыли, а не капризам шарлатанов.
В это же время настоящий я — Крэй, видящий мир глазами и слухом Элизабет, — стою в тени у колонны. Рука лежит на бедре, пальцы сжимают рукоять ножа. В голове гудит, словно внутри запустили трансформатор. Боль не физическая — структурная. Будто череп втискивают в чуждую ему геометрию.
Две картинки. Одна полупрозрачная, идет шероховатыми волнами, наслаиваясь на другую.
Это началось полчаса назад, стоило переступить порог.
Дворецкий преградил мне путь в вестибюле, словно гранитная скала, вытесанная из самого высокомерия Британской империи. Человек лет пятидесяти, с лицом, напоминающим хорошо выдубленную кожу, и непревзойденной осанкой. Холодный и оценивающий взгляд скользнул по подолу моего плаща, задержался на потертых сапогах и окончательно остановился на кожаной сумке, перекинутой через плечо. По глазам читалось физиологическое отвращение к нарушению порядка.
— Сэр, — заметил тихо, но так, что каждое слово резало слух, как лезвие бритвы. — Грязь с ваших сапог оскорбляет паркет. А ваш багаж, если это можно так назвать, подобает оставить в прихожей для чистки. Или вовсе отправить обратно туда, откуда вы явились.
Я не стал спорить. Спорить с мебелью бессмысленно. Покорно снял старый, запыленный плащ, но ремень сумки так и остался перетягивать грудь. Для слуги этот плащ - просто тряпка. Для меня — отработанный материал.
Позволить куску полимера отслоиться, оставив его в руках дворецкого обычным ветхим лоскутом ткани — ничего не стоит. Под ним обнажился основной костюм: сюртук глубокого аметистового оттенка, ткань переливалась в полумраке прихожей. Полимер подстраивался не только под обстановку, но и под мои вкусы. С детства любил выделяться пестротой.
Но этого мало. Я не собирался прятаться или потакать чопорным правилам. Напротив, поверх дорогой ткани я демонстративно оставил и дорожную сумку, и тяжелый пояс. На нем, отделившись изнутри полимера, прямо на виду повис восточный клинок в чеканных ножнах — дикое, варварское нарушение светского этикета, кричащее о опасности. Я хотел, чтобы все видели эту избыточность. Чтобы хозяин дома сразу понял, с кем имеет дело.
Но одного ножа для заявления авторитета незваного гостя недостаточно. Мир магии. Мир эфира. Здесь сила измерялась не сталью, а волей.
Я поднял руки.
Эфир в этом мире оказался вязким, плотнее ртути. Работать с ним — всё равно что гнуть стальные прутья голыми руками. Чистая физика: напряжение мышц, пот, запах паленых нервов.
Любой фокус в любом мире требует затрат тела. Закон сохранения энергии. И чем сложнее «магия», тем тоньше должен быть контроль над собственным естеством. Или вовсе нечеловеческим
А знаю я об этом куда больше, чем кто-либо здесь, судя по обрывкам воспоминаний Элизабет. С непривычки этот первый фокус в новом мире, да еще и в состарившемся теле, вышел максимально затратным. Словно пытаешься бежать сразу после тяжелой контузии — разум знает, как, а мышцы не слушаются.
Осторожно перехватил невидимые потоки в прихожей и сжал в кулак. Вены на шее вздулись. Эфир сработал как абразив и растворитель: я буквально выжимал грязь из материала. Пыль не исчезала по щелчку — она отделялась молекула за молекулой, требуя бешеного усилия воли. Воздух заискрил, волосы на руках встали дыбом. Грязь испарилась, оставив резкий запах озона. Я лепил свой облик, как скульптор, заставляя волокна сюртука распрямляться, а цвет — становиться глубже.
Ремень сумки и рукоять экзотического ножа теперь контрастировали с идеальной, благородной чистотой одежды.
Хозяина дома, для кого и устроил весь этот фарс, я заприметил мгновенно, как вошел.
Лорд Блэквуд стоял у арки гостиной, наблюдая за каждым гостем с ледяным, немигающим вниманием.
Мужчина лет пятидесяти, худой, с лицом, покрытым мелкой сетью морщин, что не старят, а придают выражение вечной настороженности. На нем — бархатный сюртук цвета спелой вишни, расшитый серебряной нитью. Узоры на ткани, стоило хозяину чуть повернуть голову, оживали. Серебро едва заметно переливалось, напоминая то ли чешую змеи, то ли схему электрической цепи.
Да, я непрошенный гость. Потому заявить о себе стоило громко.
Взгляд лорда, острый и пронзительный, скользнул по восточному экзотическому клинку на моем поясе, затем по идеальному, без единого пятнышка сюртуку, и наконец остановился на моем лице. В глубоко посаженных глазах вспыхнул сухой, профессиональный интерес коллекционера, наткнувшегося на редкий экземпляр.
— Добро пожаловать, мистер — приветствие покатилось под высокими сводами вестибюля, затихая у каменных плит.
— Путник, — я вытер лоб тыльной стороной перчатки, размазывая жесткий пот.
После рывка эфира в груди жгло так, словно наглотался кислотного дыма, ребра ходили ходуном, но я заставил себя выпрямиться. Нельзя сутулиться в данной ситуации.
— Путник, — повторил хозяин, едва заметно шевельнув губами. — Имя с претензией. В списках на этот вечер Вас, разумеется, нет. Но раз уж Вы явились и провернули у меня на пороге такую тяжелую штуку с материей, глупо было бы вызывать полицию или лакеев. Пожалуй, мне слишком интересно.
Лорд коротко кивнул на раскрытые двери анфилады. Из глубины дома, сквозь удушливый шлейф дорогого табака и парафина, шел плотный гул званого ужина — сотни голосов, сливавшиеся в ровный шум под перестук хрусталя.
— Нашему собранию явно не хватало кого-то, кто не боится испачкать руки. Проходите, мистер Путник. Ваша угрюмость — отличная встряска для этой сонной публики.
— Скука — скверная штука, милорд, — я коротко ухмыльнулся. — Из-за нее ваши господа забывают, что эфир шуток не понимает. И обратный удар на извинения не разменивает. Я пришел сюда не развлекать толпу, и если начну ломать этот ваш вечер, вряд ли им понравится финал.
Блэквуд тихо, искренне рассмеялся, ничуть не задетый моей угрозой.
— Посмотрим, мистер Путник, посмотрим, — бросил мне на ходу, уже разворачиваясь к залу. — Обожаю хорошие финалы.
Лорд легко двинулся вперед, на ходу подхватывая бокал с подноса проходящего лакея, и тут же влился в ближайшую группу гостей, что-то весело им рассказывая.
Я двинулся следом, до хруста в пальцах сжав сукном рукоять клинка. Туда, где под ногами уже раздваивалась, расползаясь гнилыми нитями, сама корка привычного бытия.
И вот я здесь. Раздвоенный в корке сознания и восприятия надвое. Физически уже меньше напрягаюсь из-за манипуляций эфиром. Освоился. Тело вспоминает, каково это.
Вижу зал. Вижу Элизабет в белом платье. Она смеется, поднимая бокал. Я присутствую тут; уже полчаса веду «смол толк», английскую непринужденную и бессмысленную беседу с гостями, проживаю момент.
— да, путь из Саксонии был долог, — говорю какому-то господину с бакенбардами, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но виды в Царской России компенсируют неудобства дорог.
— О, я слышал, там эфир течет иначе, — подметил подвыпивший собеседник, тщательно прощупывая меня взглядом. — Словно река вспять.
— Всякая река течет туда, куда ей укажут, — уклончиво отвечаю я, делая глоток. Жидкость обжигает горло вкусом старой меди.
Я киваю, улыбаюсь, играю роль. Но при этом вижу и чувствую все, что проживает Элизабет, словно это уже известное прошлое; точно так же безмолвным духом, как тогда у кареты. Боль в висках. Два мира — Элизабет и мой — живут одновременно в моей голове.
Я вижу её обиду на виконта. Чувствую холодок в её животе. Слышу её мысли о том, что платье слишком открытое. И одновременно вижу себя, Крэя, со стороны: сюртук с высокими лацканами, кожаная сумка через плечо, нож на поясе — дерзкий акцент для светского раута, усталое, но собранное лицо. Чужак среди аристократов, но чужак, которому позволили войти.
Что за чертовщина?
Я моргаю. Картинки не совпадают, но обе реальны.
Один мир. Два слоя.
Мой мозг отказывается выбирать. Я вижу роскошь глазами Элизабет, юной жизнерадостной леди на званом ужине. И вижу гниль под паркетом глазами бывалого странника.
— Молодой человек, вся эта чертовщина — просто массовая истерия и скрытые стуки каблуками под столом, — ворчит рядом старый доктор, залпом осушая бокал. Руки джентльмена дрожат, хотя голос тверд.
— Вы правы, доктор, — отвечаю, чувствуя его страх. Доктор боится не сеанса. Он боится собственной старости. — Человеческий разум охотно верит в то, чего страшится. Рад видеть среди нас хотя бы одного человека науки.
— Хм, — буркнул доктор, избегая моего взгляда. — Надеюсь, Вы правы. А то слышал я истории про этих Подменышей. Будто сидит рядом с тобой человек, а внутри пусто.
В нос ударил запах. Сухая пустыня и горячий металл. Разило откуда-то со стороны.
Я отвернулся. Голова раскалывалась.
Неподалеку от Элизабет, у окна, где бархатные портьеры колышутся от незримого сквозняка, столпилась группа гостей. Их разговоры доносятся отчетливо, словно назойливое жужжание мухи, прорезающее общий гул.
— Вы можете себе это вообразить? — леди Эмили прикрывает рот веером, но глаза дамы блестят нездоровым возбуждением. Перья на веере почернели на концах. — Дикари! Суд в Корке вынес приговор только летом, но я до сих пор не могу спать без лампы. Сжечь собственную жену в камине из-за того, что она показалась ему «слишком высокой и чужой»!
Мистер Чарльз с аппетитом взял с подноса закуску. Сухарик хрустнул в его руке слишком громко, превратившись в пыль, которая тут же зависла в воздухе, не желая падать.
— Вы говорите о деле Бриджит Клири в Типперэри, дорогая Эмили? — произнес, стряхивая пыль с пальцев. — Это же старые новости, еще с весны. «Таймс» писала об этом неделями этой весной. Муж утверждал, что настоящую Бриджит похитили феи, а под одеялом лежала деревянная кукла. Сущее безумие для конца девятнадцатого века.
— Это не безумие, — хмуро качая головой, вмешался известный обувщик Джон Даутфайр.
Фабрикант прихлебывает бренди и морщится, словно пьет лекарство. Из его кружки поднимался пар, принимавший формы человеческих лиц.
— Это дремучее невежество. У бедной женщины была пневмония. Бред, лихорадка. А эти суеверные дураки решили, что её подменил «добрый народ». Схватили несчастную, поили мочой и держали над огнем. Вот где безумие чистой воды — сами люди.
