Вода и глина

— Мам, а что это?

И тут же — к Эриве:

— Ты правда тут жила?

Бусинки прокатились шумно по металлу. Эрива подняла взгляд на Эрика.

— Это тот дом? — спросила она.

Эрик не отступил.

— Да, — сказал он сразу. — Это твой первый дом.

Лиора отвернулась, сделала два шага назад в дом и исчезла за дверью.

На террасе повисла тишина.

Хава растерянно посмотрела на Эрика:

— Я что-то не так сказала?

Эрик ответил мягко, но коротко:

— Нет. Просто взрослое.

Эрива положила пёрышко обратно. Закрыла баночку. И почувствовала дрожь в руках — внутри что-то сдвинулось.

Они вернулись в гостиную.

Лиора снова была там, у стола, и делала вид, что занята чашками. Присутствовала телом. Хава снова заговорила — уже тише. Эрива держала баночку на коленях и не знала, куда деть этот «клад». Унести? Оставить? Это было её — и одновременно принадлежало этому месту.

И именно тогда в гостиную почти незаметно вошла старая кошка. Медленно. Серая, с белыми подпалинами на лапах. Кошка остановилась у ног Эривы, подняла морду и начала нюхать — долго, внимательно. Эрива заметила её не сразу. Потом опустила взгляд — и рука сама, без решения, потянулась вниз. Кошка не отступила, даже чуть подалась вперёд, принимая ласку так, словно знала эти пальцы.

Эрива провела ладонью по её голове и почти не слышно сказала:

— Привет, булочка...

В комнате стало слишком тихо.

Лиора остановилась с чашкой в руке. Эрик поднял глаза. Их взгляды встретились — на долю секунды, без сигналов. Эрива, не замечая этого, продолжала машинально гладить кошку, пока та не вывернулась из-под руки и не ушла под стол.

Хава тихо спросила:

— Булочка — это её имя?

Эрива моргнула.

— Не знаю, — честно ответила она. — Наверное, да.

Лиора поставила чашку на стол, аккуратно — и ушла на секунду к окну. Эрик сказал сдержанно, спокойно:

— Хава, иди наверх. Покажи Эриве свой рисунок.

— Я уже показывала! — возразила Хава автоматически, и тут же, вспомнив тон комнаты, сбавила голос: — Ну ладно.

Она убежала. Эрива осталась на диване с баночкой на коленях. Эрик подошёл ближе.

— Ты устала, — сказал он, как разрешение уйти.

Эрива подняла взгляд.

— Она... — она не смогла назвать Лиору по имени, — почему ушла? Я ей мешаю?

Эрик выдохнул медленно.

— Она не может, — сказал он. — Не сейчас. Не так.

Эрива кивнула. Ей хотелось спросить «почему», но она знала: если спросит, разговор станет слишком большим для этого дня.

Лиора вернулась от окна. Она снова была ровной.

— Извини, — устало сказала она Эриве. — Я не была к этому готова.

Эрива ответила тем же языком — потому что другого пока не было:

— Всё нормально.

Лиора кивнула, коснулась пальцем века. Эрик сделал паузу и сказал Лиоре спокойно, деловито:

— Завтра можем поужинать вместе. У меня.

Он посмотрел на Эриву:

— Если ты хочешь. И если ты выдержишь людей.

Эрива промолчала, но едва заметно кивнула. Лиора напряглась, но не отказала сразу.

— Посмотрим, — сказала она.

И добавила, обращаясь будто не к ним, а к комнате:

— Это день рождения...

Эрик резко дёрнул головой и их взгляды снова встретились.

Эрива сжала баночку и почувствовала, как пёрышко внутри тихо стукнуло о металл. У двери Хава снова появилась — с листом бумаги в руках. На нём был нарисован дом и фигурки.

— Это ты, — сказала она и показала на длинноволосую фигурку с палкой. — А это я. А это папа. А маму я не нарисовала, потому что она грустит.

Эрива неожиданно улыбнулась — впервые за эту встречу по-настоящему.

— Красиво, — сказала она.

Хава обняла её резко, по-детски, без разрешения. Эрива замерла — и потом всё-таки обняла в ответ, осторожно, как будто боялась сломать.

Лиора смотрела из кухни. Не подошла. Но и не ушла. Просто стояла и смотрела.

В машине Эрива молчала. Баночка лежала у неё на коленях, как маленькая тяжесть.

Эрик выехал со двора и, не глядя на неё, сказал тихо:

— Ты молодец.

Эрива не ответила. Она смотрела на мокрые клумбы, на красные ставни, исчезающие за поворотом, и думала не словами, а ощущением: дом отозвался раньше памяти.

День рождения

11 сентября 2023 года.

С утра было пасмурно. Тучи тяжело ползли из-за горизонта, но, казалось, цеплялись за верхушки гор, так и не доходя до города; лишь изредка сквозь них пробивалось солнце. Эрива вышла из дома, но далеко отходить не стала. Добралась только до перекрёстка в начале улицы. Мокрый камень темнел под ногами, влажные листья липли к наконечнику трости, а воздух был странно солёным. Она замерла у дороги, наблюдая за машинами: они тормозили, ждали зелёный и разъезжались по своим делам. У всех был маршрут.

Эрива постояла ещё немного, вернулась домой и тихо устроилась в гостиной.

День тянулся странно. Эрик то исчезал наверху, то снова появлялся. Проверял — не вещи, а порядок: стол, тарелки, стулья. Он двигался тихо и экономно. Под вечер он ушёл. На час. Сказал только:

— Я сейчас.

И исчез.

Эрива осталась одна. Она пыталась читать, но взгляд всё время падал на одну и ту же строчку. В такие дни текст не держится в голове — он скользит, как мокрый асфальт.

Когда Эрик вернулся, он вошёл не сразу в дом — задержался в прихожей, долго возился с обувью. Эрива услышала, как он снимает куртку, как где-то у раковины долго льётся вода. Потом шаги стали обычными.

Он спустился вниз и остановился у дверного проёма:

— Они будут скоро.

Эрива подняла голову.

— Ты был... где?

Эрик на секунду замолчал, но слишком долго для простой паузы.

— Надо было заехать, — сказал он наконец. — По делу.

Эрива кивнула, не уточняя. Она не хотела на него давить сейчас.

Кухня была такой же: стекло, металл, запах кофе. На столе стояли четыре тарелки. Эрик не устраивал праздник.

Он поставил на стол пирог — плотный, тёмный, без украшений. Вынул из ящика одну свечу и замер с ней в руке. Потом всё же поставил. Молча.

Раздался звонок.

Эрик вздрогнул лицом. Замер на мгновенье и пошёл открывать.

Хава вбежала первой, быстро сняла обувь, повесила куртку, не попав на крючок, и тут же заговорила.

— Можно к тебе? — и, не дожидаясь ответа, обернулась к Эрику: — Можно же?

Эрик кивнул.

Хава подскочила к Эриве, почти вплотную.

— Ты всё время с палкой? — спросила она без жалости, и тут же добавила, уставившись в тонкие косички. — А можно потрогать?

Эрива даже не успела ответить, как Хава уже осторожно взяла прядь. Девочка провела пальцем по изгибам косы, коснулась пластика заколки и опустила руку.

— Мягкие, — объявила она. И тут же, шёпотом: — Здорово, что ты у меня есть.

Эрива чувствовала на себе её дыхание, запах ванили. Хава протянула ей самодельную открытку с надписью «Alles Gute zum Geburtstag, Eriva!».

Эрива неожиданно для себя усмехнулась уголком губ.

— Спасибо. Это Лучший подарок.

Хава кивнула серьёзно, как будто получила похвалу за важную работу.

Лиора вошла следом. Не спеша, аккуратно. Она увидела Эриву — поздоровалась. Без поздравлений. Быстро сняла куртку, положила сумку на край стула и сразу же заняла руки салфеткой, протирая каждый палец.

Эрик сказал:

— Проходите.

Хава уже уселась за стол, но тут же вскочила.

— А какао будет? — спросила она, глядя на Эрика прямо. — Как ты обещал.

Лиора напряглась едва заметно.

Эрик достал порошок, молоко, кружку. Делал всё без суеты.

Эрива сидела напротив Лиоры и чувствовала, как между ними снова возникает расстояние.

Хава внезапно наклонилась к Эриве и спросила:

— А что значит твоё имя?

Эрива моргнула.

— Не знаю.

— Мама говорила, что моё — «жизнь», — сказала Хава, довольная своей осведомлённостью. — А ты кто?

Эрива посмотрела на неё — от этой детской прямоты стало странно больно.

— Я... — она задержала паузу. — Я просто Эрива.

Хава подумала секунду, потом решила по-своему:

— Ты тоже жизнь. Просто большая.

И спокойно приняла это как истину.

Эрик поставил перед Хавой кружку какао. Хава сделала первый глоток и удовлетворённо выдохнула. Пирог стоял на столе, свеча ждала. Эрик посмотрел на Эриву.

— Если ты хочешь, — сказал он.

Она кивнула, положила руки на колени и выпрямилась.

Эрик зажёг свечу. Пламя было маленькое, без трепета.

— Давай, — сказала Хава вдруг и даже хлопнула в ладоши один раз. — Загадай!

Эрива наклонилась и задула.

Огонь погас — дым поднялся тонкой ниткой и растворился. Несколько секунд все молчали. Хава потянулась к пирогу, но Лиора мягко остановила её жестом.

— Потом, — сказала она. — Сначала поешь нормально.

Эрива посмотрела на свечу — на копоть у фитиля, на тонкую нитку исчезающего дыма.

Она положила ладонь на стол — чтобы не дрожали пальцы. И сказала ровно, без угрозы:

— Можно вопрос?

Лиора резко подняла глаза.

— Почему вы меня оставили? — спросила Эрива.

В кухне стало тихо. Хава замерла с ложкой, но уже не вмешалась. Лиора отвела взгляд к окну. По стеклу ровной дорожкой стекала капля. Она смотрела на неё так, будто хотела в ней раствориться. Эрик медленно сел.

— Это не было «оставили», — сказал он. — Не так, как ты это видишь.

Эрива не моргнула.

— А как? — спросила она. — Как это называется, если ребёнок живёт у бабушки, а родители здесь?

Эрик тяжело вдохнул.

— Тогда... как же это, — начал он и остановился. — У тебя была травма. Ты выжила... но оставалась в коме... Долго. Очень.

Эрива удержала лицо ровным, но внутри всё сжалось.

— Врачи говорили: нужно время, — продолжил Эрик. — Время шло... Знаешь. Были решения, которые принимают взрослые, когда время уже не поможет.

Он остановился: пальцы руки сжали подбородок.

Лиора резко поставила чашку на стол. Ложка звякнула. Она тут же взяла её обратно — слишком быстро.

— Не надо, — сказала Лиора тихо.

Эрик посмотрел на неё и не отвёл глаз.

— Надо, — ответил он спокойно. — Она спрашивает.

Лиора сидела неподвижно, потом сказала — не оправдываясь, а признаваясь:

— Я не выдержала.

Эрива смотрела на неё прямо.

— Не выдержала чего?

Лиора сглотнула.

— Смотреть, — сказала она. — Ждать. Просыпаться и думать: сегодня? А потом опять «нет». Я... Я начала сходить с ума.

Она бросила взгляд на Хаву.

— В тот период. Мы ждали...

Лиора резко повернулась к Хаве:

— Иди в гостиную. Включи себе мультик.

— Но я...

— Сейчас, Хава.

Хава сползла со стула, забрала какао и ушла, бросив вопросительный взгляд на Эриву. Хава вышла, но её тень в коридоре на секунду замерла. Через минуту из гостиной послышалась весёлая музыка из мультика — слишком громкая и неуместная для их замершей кухни.

Когда Хава исчезла, Лиора наконец сказала то, что держала внутри годами:

— Нам предложили выбор, — прошептала она. — И это был не выбор. Это конец.

Эрива резко вдохнула.

— То есть... Что вы решили?

Лиора, тяжело дыша, подняла ладонь.

— Мы не «решили тебя не любить», — сказала она. — Мы решили перестать мучить тебя. Нам сказали, что... — она снова запнулась, — что дальше будет только хуже. Что ты не вернёшься.

Эрик добавил осторожно:

— А если вернёшься... то ты уже будешь другой.

Эрива почувствовала, как внутри поднимается злость — но теперь она не находила прямой цели.

— А Роза? — спросила она.

Эрик опустил глаза.

— Она приехала, — сказал он. — Она сказала «нет». Всем.

Лиора резко, почти зло сказала:

— Не делай из неё святую.

Эрива удержала паузу.

— Ты видела меня у неё? — спросила она Лиору.

Лиора кивнула едва заметно.

— Я приезжала, — сказала она. — Ты лежала. Ты смотрела сквозь. Ты не... — она остановилась, но не нашла слов. — Ты была там, но не со мной.

Эрива сглотнула.

— И ты уехала.

Лиора подняла на неё глаза. Медленно, со стыдом, яростью и бессилием, которые искажали её лицо.

— Да, — сказала она. — Я уехала.

Эрик смотрел на Эриву прямо и слишком долго. Она это почувствовала.

— Стойте! Я не понимаю, — сказала она вдруг. — Что вы сделали со мной?

Эрик не ответил сразу.

— Это был несчастный случай, — он говорил медленно. — В такой же день, десять лет назад. Мы думали, что потеряли тебя...

— Но вы не потеряли! Я же здесь! — злобно перебила его Эрива. — Вы просто решили меня оставить, чтобы не видеть?

Лиора резко отвела взгляд. Эрива замолчала. Она схватила ладонью кулак и прижала к животу.

— Нет, мы... — Эрик тяжело выдохнул.

Лиора сжала пальцы на чашке, её тело раскачивалось как маятник.

Пауза.

Эрива посмотрела на них обоих.

— Значит, вы не «просто оставили», — сказала она медленно. — Вы сдались.

Лиора вздрогнула от слова.

— Да, — сказала она. — Мы сдались.

Эрик добавил:

— А Роза — нет.

Эрива дышала в такт мыслям, беззвучно шевеля губами. Её взгляд метался между Лиорой и Эриком, пока наконец не замер на нём.

— Ты думаешь, помню ли я, — сказала она тихо. — Что именно ты хочешь узнать?

Эрик застыл.

— Я хочу знать, — сказал он медленно, — что ты не подставляешь чужое туда, где у тебя пусто.

Эрива покачала головой.

— Я помню только воду, — сказала она. — И холод. И... — она замолчала. — И странные мелочи.

Эрик понимающе кивнул.

Лиора встала.

— Мне надо идти, — сказала она тихо.

Эрива не удержала её и не попросила остаться. Лиора подошла к двери, остановилась, не поворачиваясь, и сказала — почти без голоса:

— Ты можешь ненавидеть меня.

Эрива ответила честно:

— Я не знаю, что я чувствую.

Лиора чуть кивнула, задержав взгляд на Эриве. Она взяла сумку, подошла к входной двери.

— Хава, собирайся. Мы уходим, — позвала она дрогнувшим голосом.

Музыка в гостиной смолкла. Эрик поднялся из-за стола, Эрива медленно встала следом. Они вышли в прихожую провожать их в тяжёлом молчании.

Лиора уже стояла у крыльца, некрепко придерживая Хаву за плечи. Хава зевнула, потёрла нос рукавом и всё равно упрямо повернулась к Эриве ещё раз.

— Ты приедешь ещё? — спросила она сонным голосом.

Эрива на секунду растерялась. Она наклонилась чуть ниже — чтобы не говорить сверху.

— Я постараюсь, — сказала она честно. — Но ты мне тоже пиши. Если захочешь.

Хава посмотрела серьёзным взглядом. Потом быстро обняла Эриву — коротко, неловко. От волос Хавы пахло шампунем и чем-то сладким, детским. Эрива почувствовала это — и на секунду внутри у неё дрогнуло.

— Спокойной ночи, — прошептала Хава и побежала к машине, вытирая рукавом лицо.

Лиора задержалась на ступеньке. Сказала что-то нейтральное — короткое. Эрик ответил так же. Ни один из них не сделал шаг навстречу.

Когда Лиора пошла следом, Эрива уже собиралась повернуться обратно в дом — и вдруг заметила за крыльцом пакет, который не бросался в глаза. Обычный, плотный, скомканный сверху — забытый.

Она сделала шаг ближе. В пакете лежали лампадки. Несколько. Старые, со следами воска и пыли, с выцветшими наклейками. Пара пластиковых цветов — края лепестков побелели от времени, как обожжённые солнцем. Эрива застыла, слишком долго глядя на этот пакет.

Эрик оказался рядом почти сразу. Он ничего не сказал — просто стал в дверном проёме так, что пакет остался снаружи. И закрыл дверь. Не громко.

Эрива постояла ещё секунду в коридоре, слушая, как снаружи отъезжает машина. Потом медленно пошла в свою комнату.

Телефон завибрировал на тумбочке, где он лежал экраном вверх. Эрива посмотрела на него, но не стала брать.

И только тогда выдохнула — коротко. Без слёз.

Уведомление

Утром дом держал прохладу, и всё казалось чуть недосказанным, как разговор, который вчера не случился до конца. Эрива сидела на краю кровати и лениво перебирала в голове планы на день, когда прозвучала мелодия дверного звонка. Эрик пошёл открывать. Через минуту он заглянул в её комнату.

— Эрива, это к тебе. Почта. Просят твою подпись и документ.

Эрива нахмурилась, взяла карточку и вышла в прихожую. Почтальон сверил имя, протянул электронный терминал и стилус. Короткий кивок, щелчок двери.

Она осталась в коридоре с плотным конвертом в руках. Эрик стоял рядом. Его взгляд был внимательным, немного строгим.

— Из Венгрии, — сказал он, глядя на штемпель.

Эрива задержала конверт в руках, затем молча вернулась в свою комнату. Села на кровать. Надорвала плотную бумагу. Внутри ничего не зашевелилось — только открыть и сразу обратно в конверт. Бумага внутри была белая, сухая, с печатью. Текст — канцелярский, по-венгерски.

Вверху стояло:

«Уведомление об открытии наследственного дела».

Ниже — дело, номер, печать.

«Вам надлежит явиться... срок... в случае неявки...»

Эрива прочитала до конца, не меняясь в лице. Потом сложила лист обратно и убрала в конверт. В дверях появился Эрик, привычным жестом растирая левое плечо:

— Когда?

Она назвала ровным голосом дату и срок. Эрик чуть кивнул, сжав правый кулак ещё сильнее.

— Я отвезу тебя? — спросил он после паузы.

— Я сама, — сказала Эрива. — Так проще.

Он не стал спорить.

— Я посмотрю поезда и автобусы, — сказал он, доставая из кармана телефон. — Просто чтобы не было лишних пересадок.

— Есть прямой из Граца, — она внимательно посмотрела на него. — До Будапешта. Только не усложняй, ладно?

Она уже собиралась убрать конверт в рюкзак, когда телефон коротко дёрнулся вибрацией.

Сообщение: «Подтверждение обучения»

Эрива прочитала, положила телефон рядом с конвертом и несколько секунд просто смотрела на них оба.

Она посмотрела на сложенные после стирки вещи, на открытку от Хавы, на Эрика.

— Мне нужно вернуться, — сказала она. — Там гимназия...

Эрик молча кивнул и прищурился, как от яркого света. Его пальцы заскрипели по чехлу телефона. Он только начал привыкать к тому, что не один.

— Хорошо, — сказал он спокойно. — Тогда сделаем без суеты.

Впервые за долгое время Эрива почувствовала: он боится её отпускать, но не сделает ни попытки удержать.

***

Она возвращалась в Венгрию одна.

Это было важно — не как доказательство — ей уже восемнадцать. Она могла не спрашивать разрешения. Могла выбрать маршрут и время — и никто не имел права сказать ей «нет», кроме её тела. Она думала о простом: где купить воду, на какой платформе выходить, как не торопиться на лестницах, как сойти с поезда так, чтобы бордюр не стал спектаклем. Трость была рядом. Она не скрывала её. Просто опиралась на неё.

В Будапеште была пересадка. Потом — Печ, автовокзал и знакомая дорога, где привычно сменялись поля и деревья.

Водитель высадил её не на остановке, а у старой библиотеки. Помог с вещами, махнул на прощание и поехал дальше по маршруту. Колёса сумки громко затарахтели по асфальту, вызвав недовольный лай соседских собак.

В тишине она поднималась по лестнице, с трудом подтягивая сумку на каждую ступеньку. В общем коридоре над магазином слышался гул телевизора и звон посуды — соседи были дома.

Ключ повернулся в замке туго. Дверь открылась — и квартира встретила её прежними привычками. Её белоснежная активка стояла на своём месте, у порога. Она поставила сумку у стены, стянула рюкзак, опустилась в коляску и несколько минут замерла так, закрыв глаза и крепко обхватив обода. Сделала глубокий вдох и толкнула колёса в сторону кухни.

На кухонном столе стояла миска, перевёрнутая вверх дном. Эрива не решилась убрать миску. Словно это было последнее действие, которое Роза ещё контролировала. Она только достала чашку, когда в дверь постучали — негромко.

Эрива встала, осторожно подошла и открыла. В коридоре стоял Пишта-бачи. В руках он мял старую соломенную шляпу. Он смотрел не на Эриву — чуть в сторону, дальше, и переступал с ноги на ногу.

— Ты вернулась, — сказал он негромко. Голос был охрипший. — Я хотел проведать. Всё ли в порядке?

Эрива кивнула. Внутри дома было трудно говорить: он пах лекарствами, ночами, когда они не спали, и теми днями, когда Роза уже почти не открывала глаза. Пишта-бачи поднял взгляд — опять мимо неё. Он сглотнул.

— Знаешь... — начал он и замолчал. — Бывает, человек уходит, а слова остаются. Вот я с ними и пришёл.

Эрива сама не поняла, почему сделала шаг в сторону — открывая ему проход. Он колебался секунду, потом переступил порог.

Эрива закрыла дверь.

Пишта-бачи вошёл, снял обувь, поставил её ровно.

Эрива пошла на кухню первой — нужно было дать рукам работу, чтобы не давать им дрожать. Она достала вторую чашку и замерла. Чайник был выключен — и включить его сейчас значило сделать вид, что в доме снова «как раньше». Она не была к этому готова.

Пишта-бачи остался в проёме кухни. Не садился.

— Я ненадолго, — сказал он, и сразу же смолк. Слова давались ему тяжело.

Эрива смотрела не на него, а на миску, которая накрывала когда-то хлеб.

Пишта-бачи заметил её взгляд.

— Она так всегда делала, — сказал он и неловко улыбнулся. — Чтобы хлеб «не ссорился с воздухом».

Он шагнул ближе, но всё равно остался на расстоянии.

— Как там? — начал он и снова оборвал фразу. Сжал шляпу так, что солома хрустнула. — Прости. Я не должен, наверное.

Эрива подняла глаза.

— Почему?

Вопрос прозвучал спокойно, но Пишта-бачи будто вздрогнул.

— Ох. При ней, — он запнулся, как подросток. — При ней я не помещался. Она меня терпела, а я делал вид, что мне всё равно, — он почесал макушку. — Так проще. А теперь... а теперь уже некому делать вид.

Он тяжело выдохнул и наконец сел на край стула.

— Я с этими словами пришёл, — повторил он, уже тише. — Не потому что слова помогают. Они не помогают. Но если их не сказать — они начинают внутри гореть.

Пауза вышла длинной, неловкой.

— Мне очень жаль, девочка, — произнёс он наконец.

Эрива почувствовала, что сейчас может что-то сказать — «спасибо», «я знаю», «мне тоже» — но если откроет рот, голос её подведёт. Поэтому она молча встала, достала из шкафчика тарелку и машинально поправила её край.

Пишта-бачи следил за её руками.

— Ты одна тут? — спросил он.

— Пока да.

— Я приду утром, — сказал он. — Просто постучу. Я знаю, — он бросил взгляд в сторону коридора. — Я знаю, что ты сейчас никого не хочешь. Но утром — легче. Утром свет другой.

Эрива не ответила.

Пишта-бачи поднялся и поставил шляпу на край стола.

— В гараж приду, — добавил он уже почти деловым тоном. — Там порядок нужен. Пока ещё можно.

Эрива медленно повернула голову к нему.

— Зачем вам это?

Он посмотрел прямо в глаза.

— Потому что это было её. И потому что это было моё, — сказал он. — А ты теперь одна. Для одного человека это слишком много.

Он взял шляпу обратно и пошёл к двери. На пороге остановился на секунду.

— Ты если что — звони, — сказал он. — Не думай, что нельзя.

Эрива снова кивнула и снова не нашла слова.

Когда дверь закрылась, кухня стала ещё тише.

Эрива подошла к миске и положила ладонь на её гладкое дно.

Воск

Утром гараж был приоткрыт, и внутрь струился ранний свет. Пыль в воздухе висела золотистой дымкой. Эрива шла мимо и остановилась: изнутри доносилось негромкое напевание — венгерская старинная мелодия, наполовину песня, наполовину говор. Тихая, чуть горькая.

Она заглянула.

Пишта-бачи стоял у Ford Granada и натирал кузов воском. Делал это не «чтобы блестело» — делал как выполненное обещание. Хром уже светился, окна были вычищены, линии корпуса словно обведены рукой. На полу аккуратной стопкой лежал брезент. Он работал ритуально: нанёс — растёр — прошёлся по крылу старой шерстяной тканью. И в какой-то момент губы его шевельнулись.

Эрива на миг замерла: в игре пыли и света на лобовом стекле ей почудился знакомый силуэт. Она моргнула и не сразу рискнула подойти.

— Доброе утро, — сказала она тихо.

Пишта-бачи вздрогнул, но сразу же взял себя в руки.

— Доброе... — он смутился и опустил глаза. — Прости, я вчера предупредил.

— Я знаю, — мягко перебила Эрива. — Вы приходите сюда к ней.

Он долго смотрел на неё, вытер руки полотенцем, сложил его аккуратно и сел на край старой табуретки.

— Я знал её с самого начала, — сказал он. — Когда Имре привёз её сюда. Она была не такая, как все. Все думали — не задержится. А она осталась.

Он замолчал, собирая слова, и продолжил тише:

— Когда Имре умер, я надеялся. Глупо, наверное. Она была женщина красивая. Упрямая. Одинокая. А я был рядом. Но она выбрала быть вдовой. До конца.

Эрива слушала, не перебивая. Она не давала себе ни жалости, ни вопроса.