Вода и глина

Эрива прошла в свою комнату. Широкий проход. Низкий порог. Кровать на правильной высоте. Ручки там, где рука сама их ищет. Это не могло появиться за одну неделю.

Она сняла обувь, села на край кровати и на несколько секунд закрыла глаза.

Гмунден ещё звенел внутри неё ощущениями: чашка с зелёными полосами, глина под пальцами, тонкая трещина.

В коридоре раздались шаги. Потом — тишина.

Потом — снова шаги, уже дальше, к задней двери. И ещё один звук: металл о металл, короткий, осторожный. Как будто кто-то ставит что-то на пол и старается, чтобы этого не услышали.

Эрива подумала, что Эрик ушёл в гараж.

Она не собиралась идти за ним, но и оставаться одной в комнате тоже было тяжело.

Она взяла трость и пошла в сторону звука. По длинному коридору, к двери, ведущей в гараж.

Воздух там был другой: прохладнее, пах пластиком и чем-то старым, механическим. В доме всё было напоказ. Здесь — нет.

Свет горел не во весь потолок, а точечно — лампа над верстаком. В этом световом пятне Эрик стоял спиной к ней и возился с чем-то на полу. Он не вздрогнул, не обернулся сразу — будто догадывался, что она может прийти.

У стены стоял маленький велосипед. Не детский, но и не взрослый. Странный, собранный из разных лет: рама низкая, сиденье опущено, руль чуть ближе, чем обычно. Сбоку — самое смешное: к заднему колесу были прикручены дополнительные ролики. Явно не отсюда. Слишком высокие. Слишком грубые. Они держали раму ровно, но при этом делали велосипед нелепым.

Эрик поднимал и опускал заднее колесо, проверяя, как оно касается пола. Ролик справа скрипнул, левый — щёлкнул. Велосипед то заваливался на один бок, то на другой, возвращаясь обратно, как игрушка-неваляшка. Эрик тихо выругался себе под нос — негромко, почти без злости — и снова поправил крепление.

Эрива стояла у двери и смотрела. Ей хотелось усмехнуться. Хотелось спросить: «Ты серьёзно?» Хотелось не пустить в себя эту неловкую заботу.

Эрик наконец обернулся.

Он встретился с ней взглядом, словно его поймали на слабости.

— Я... — начал он, но слово застряло.

Он посмотрел на ролики, потом перевёл глаза на неё и сказал очень тихо:

— Просто попробуем.

Эрива не ответила сразу. Она подошла ближе — медленно, по краю света. Под ногами хрустнул песок.

— Это чьи? — спросила она и кивнула на ролики.

Эрик коротко пожал плечами.

— Не знаю Нашёл. В коробках.

Эрива подошла к велосипеду. Потрогала руль. Холодный металл.

— Он будет заваливаться, — сказала она спокойно, как констатацию, а не претензию.

— Будет, — ответил Эрик так же спокойно. — Зато не ляжет.

Эрива поймала его взгляд.

Эрик наклонился, поправил крепёж. Он делал это неуклюже. Не торопясь. Его правая рука работала уверенно, левая помогала, как могла — удержать, упереться, подать инструмент ближе. Эрива заметила это и не отвернулась. Ролики, которые выглядят смешно. Крепления, которые не идеальны. И левая рука, которая делает то, что может.

Эрик поднялся. Вытер ладони о тряпку и, не глядя ей в глаза, сказал одно слово — коротко, привычно, как команду самому себе:

— Утром.

Пауза. Он посмотрел на Эриву.

— Завтра, — сказал он. — На улице. Там тупик. Спокойно.

Эрива кивнула. Не улыбнулась, но и не отступила.

Она посмотрела на ролики ещё раз — на их детскую нелепость — и сказала так же коротко, как он:

— Хорошо.

Эрик не ответил. Только снова наклонился к велосипеду и легонько крутанул колесо.

Колесо пошло ровно. Потом ролик справа коснулся пола и тихо скрипнул — велосипед не упал. Завтра.

Я тебя держу

Утро было солнечным. На полу лежали длинные полосы света.Эрива приняла душ, забросила вещи в стиральную машину и долго занималась волосами. Затем устроилась на стуле у небольшого столика, где в углу стояла сумка, и сделала то, на что не решалась последние дни, — достала телефон Розы. Осторожно провела пальцем по чёрному экрану, коснулась ребра холодного пластика и нажала кнопку включения.

Молча перебирала сообщения, на некоторые отвечала. Иногда на пару секунд останавливалась, глядя в окно, потом снова опускала глаза в экран и продолжала набирать текст. Эрива замерла, глядя, как её пальцы подрагивают над клавиатурой. Она сделала вдох, дождалась, когда рука успокоится, и вбила последние символы.

Потом скопировала контакты и данные. Выключила телефон. Долго смотрела на потухший экран, в котором отразилось её бледное лицо, а затем аккуратно положила его обратно, в верхний карман сумки.

В доме стало слишком тихо. Она встала, положила в карман свой телефон, взяла трость и вышла из комнаты.

На кухне царил почти пугающий порядок. Ни грязной ложки, ни капли жира на плите, хотя воздух всё ещё был тяжёлым от аромата жареного бекона. Эрива нашла свою порцию под керамической крышкой. Налила стакан молока и поставила перед собой телефон, чтобы позвонить Жоке за завтраком.

Короткая беседа, ещё пара сообщений — и Эрива услышала звуки со стороны коридора. Она вымыла свою тарелку, восстанавливая нарушенный порядок, и только тогда вышла.

Эрива зашла в гараж осторожно, считая шаги и опору трости.

Эрик был там уже давно. Он стоял над мотоциклом — старым, со следами времени на металле. Он чуть поднял голову, уловив звук трости.

— Сама? — спросил он.

— Сама. Доползла же, — ответила она, прищуриваясь и привыкая к яркому свету.

Эрик коротко кивнул.

На верстаке лежали инструменты: разномастные, с потёртыми рукоятками. Рядом стояла банка с болтами — всё вперемешку, и всё равно он находил нужный, не глядя, по памяти пальцев.

Эрива присела на табурет у двери. Смотрела на него молча.

— Ты правда ездишь? — спросила она наконец.

Эрик задержал движение на секунду:

— Да. Иногда.

— Не боишься?

Он усмехнулся — не весело, чуть устало.

— Когда он стоит, он тяжёлый, — сказал Эрик, постучав пальцем по раме. — Его всё время тянет лечь на бок. Поехал — держится легче. Там не философия. Физика.

Эрива посмотрела на мотоцикл, потом на него.

— А если остановиться?

Эрик отвернул гайку, положил её в ладонь — и только потом тихо сказал:

— Тогда он снова падает. Всё.

Он вытер пальцы о тряпку, закрыв тему движением, потом оглянулся в угол, где стоял велосипед.

— Попробуем? — спросил он тихо.

Эрик взял велосипед за руль и повернул к воротам. Металл тихо звякнул о бетон.

Эрива посмотрела на дополнительные ролики, потом на свои ноги, потом на трость.

— Я упаду, — сказала она. — У меня нет баланса. У меня нет...

Она не договорила.

Эрик молча достал с полки шлем. Взрослый. Новый — видно было по ремешкам. Протянул ей.

— Надень.

— Это не отменяет падения.

— Не отменяет, — согласился Эрик.

Она взяла шлем. Пальцы дрогнули, и злость поднялась сразу — не на него даже, на само слово «попробуй».

— Ты думаешь, это решит что-то? — спросила она резче, чем хотела. — Это дурацкая затея.

Эрик не вспыхнул.

— Я думаю, что ты можешь попробовать, — сказал он тихо. — Я понимаю, страшно.

Эрива подняла глаза.

— А тебе не страшно?

Эрик задержал взгляд на секунду. Потом отвёл — не убегая, просто не выдержал.

— Страшно.

Он открыл ворота гаража. Внутрь ворвался сырой воздух, пахнущий мокрыми листьями. Тупиковая улочка была почти пустая: несколько припаркованных машин и тишина, в которой слышно, как капает вода с водостока.

У стены стояла сложенная коляска. Эрива отметила её краем глаза.

Эрик выкатил велосипед на асфальт. Рама качнулась — налево, направо.

— Медленно, — сказал Эрик.

Эрива подошла. Дотронулась до руля. Металл был холодный. Она опёрлась на трость и перенесла вес на седло. Ноги дрожали — не сильно, но заметно.

— Я не могу, — выдохнула она.

— Можешь. Я рядом.

Он держал велосипед за седло — крепко. Другой рукой перехватил у неё трость. Эрива наконец села. Один ролик стукнул об асфальт громче, чем нужно — смешно и обидно. Эрива стиснула зубы.

— Видишь? Он даже стоит как я.

Эрик не улыбнулся.

— Давай ногу, — сказал он коротко, и опустился на одно колено. Вставил её кроссовки в широкие педали и туго затянул мягкие ремешки. Эрива почувствовала, как тело мгновенно напряглось: фиксация всегда пахла ловушкой.

— Готова? — спросил Эрик.

— Нет.

Но всё-таки кивнула. Она нажала на педаль — велосипед поехал на полметра — и сразу качнулся. Ролик ударил о землю.

— Стоп, — резко сказала Эрива. Сердце подскочило к горлу.

Эрик не отпустил седло.

— Ещё раз.

— Я же сказала

— Ещё раз.

Она попробовала снова. Чуть ровнее. Велосипед повилял, но поехал. Эрива на секунду почувствовала то самое: момент, когда движение делает тебя легче.

— Не быстро, — сказал Эрик.

— Я и так не быстро, — огрызнулась она, но в голосе уже был не яд, а чистое напряжение.

Эрик побежал рядом. Дыхание сбилось, но он держал темп. Ролики постукивали то слева, то справа. Эрива чувствовала, как велосипед пытается её сбросить, а она пытается договориться с балансом, а не победить его.

И вдруг поднялась паника. Настоящая. Она уже ехала и именно поэтому стало страшно. Стоять она умела. Ехать — нет.

— Не отпускай, — сказала она тихо.

Эрик не ответил. Он был слишком близко, чтобы говорить, и слишком сосредоточен, чтобы тратить воздух. Эрива услышала, как у него сбилось дыхание. И сама не поняла, откуда вырвалось слово, которого она не планировала:

— Па... не отпускай!

Эрик вздрогнул. Пальцы на седле на секунду сжались сильнее — и тут же ослабли, чтобы не сбить её.

— Не отпускай! — повторила она громче. — Слышишь?!

Эрик на секунду сбился, будто услышал не только её. Он не остановился. Бежал рядом, но внутри у него что-то схватилось и не отпускало.

Эрива набрала ещё немного скорости. И вдруг поняла: велосипед меньше виляет. Ролики касаются земли реже. На секунду — ровно.

Эрик это увидел, пальцы разжались осторожно. Эрива поехала дальше, но сразу же испугалась так, будто у неё забрали землю.

— Ты держишь?! — крикнула она, оглядываясь.

Эрик стоял уже в нескольких шагах позади. Он не успевал. Он смотрел на линию её плеч, на то, как она держит руль, — и в голове вспыхнула картинка, которой не должно было быть здесь, на мокрой улочке. Свет, вода, детский голос, который не умоляет, а требует.

Эрик поднял голову и крикнул тем, что вырвалось из горла:

— Я держу!

И, почти срывая голос, прокричал в пустоту улицы:

— Я держу тебя!

Эрива не понимала, что он отпустил. Она понимала только, что едет. И что его голос позади — есть.

Она проехала ещё несколько метров, потом перестала крутить педали. Велосипед дёрнулся, потерял скорость и тяжело завалился набок. Ролик стукнул об асфальт, принимая на себя вес. Эрива беспомощно замерла, пристёгнутая к педалям, не в силах выставить ногу. Она дрожала, как после прыжка с высоты.

Эрик подошёл быстро. Уже не бежал — шёл ровно. Он не бросился обнимать, просто взял велосипед за руль и удержал, чтобы он не стукнул ещё раз, затем опустился на колено и расстегнул ремешки на педалях. Эрива смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Ты... — начала она и не нашла слов.

Эрик поднял глаза и сказал тихо, так, что это стало только между ними:

— Я не отпущу, когда тебе страшно.

Эрива сглотнула и кивнула.

— Тогда отпускай, когда можно, — сказала она так же тихо и упрямо.

Эрик задержал взгляд.

— Хорошо, — сказал он коротко. — Договорились.

Эрива взяла трость, опёрлась, и они вместе повели велосипед обратно к гаражу. Ролики постукивали о неровности асфальта.

А у Эрика внутри ещё стоял тот голос.

Вкус памяти

После полудня Эрик повез её в город. Он вёл машину подчёркнуто аккуратно. Эрива смотрела в окно на проплывающие мимо кварталы: чужие вывески, незнакомые логотипы, случайные лица. Телефон в её руках время от времени вибрировал. Она мельком глядела на экран, пробегала глазами сообщения и иногда — сама себе удивляясь — едва заметно улыбалась.

Она перевела взгляд на Эрика. Тот уверенно держал руль одной рукой. Вторая лежала на колене, сжатая в кулак. Он использовал её редко, только для поддержки. Совсем недавно она вообще не знала этого человека. До сих пор «отец» был для неё скорее словом из папки. А теперь он просто был здесь.

Эрива посмотрела на свои ладони. Она потёрла пальцы: казалось, въевшаяся керамическая пыль из Гмундена всё ещё сидела в складках кожи тонкой серой полосой. В ушах до сих пор стоял звук гончарного круга — монотонный, гулкий.

Машина качнулась на неровности, рукоятка трости тихо брякнула о приборную панель. Они остановились у японского ресторана.

— Нужно подкрепиться после нашего «Тур-де-Франс», — сказал Эрик и тут же замолчал, поняв, что шутка вышла натянутой.

Он замешкался, пытаясь отстегнуть ремень, но Эрива сама открыла дверь. Выставила трость на асфальт, перенесла вес и вышла из салона.

— Я подожду, — бросила она в открытый проём и захлопнула дверь, не дожидаясь помощи.

Внутри пахло морем и едва уловимо — хвоей. Тёмная деревянная мебель в просторном зале перемежалась решётчатыми перегородками из бумаги, сквозь которые мягко рассеивался свет. На стенах чернели силуэты веток, усыпанных фиолетовыми цветами.

Когда принесли заказ, она долго изучала странные роллы — туго скрученные, украшенные причудливыми узорами, с непонятной начинкой.

Эрик наблюдал за ней, следил за её руками. Привычным движением он извлёк палочки из упаковки, ловко уложил их в пальцах правой руки — и замер. Перехватив взгляд Эривы, он едва заметно кивнул официанту.

— Принесите вилку, — попросил он. — Так будет проще.

Повернувшись к Эриве, он тихо добавил:

— Не нужно себя заставлять.

Когда официант выполнил просьбу, Эрива неловко призналась:

— Я... я не знаю, с чего начать.

Эрик принялся объяснять: как и что едят, как сочетаются вкусы, что спрятано внутри. Он говорил с таким азартом, будто описывал карту сокровищ.

— Раньше ты... — он осекся, желваки на скулах дрогнули. — Ты очень любила суши.

Эрива не ответила. Она насадила ролл на вилку и окунула в соус — рис тут же развалился. Эрива резко вдохнула: вилка выпала, глухо стукнув о бамбуковую циновку. Эрик не растерялся: он быстро подхватил палочками рассыпавшийся кусочек и аккуратно вернул его на край её тарелки.

— Попробуй ещё раз. Как получится.

Он не ел, ждал её. В этот момент за соседним столиком раздался тихий смех. Эрива резко обернулась. Люди просто беседовали, ловко орудуя палочками. Она собралась с духом, снова взяла вилку и, наконец, отправила ролл в рот. Эрик вопросительно приподнял бровь и только тогда приступил к обеду.

— Странный вкус, — Эрива потянулась за вторым кусочком, ища глазами салфетку. — Почему мы приехали именно сюда?

— Ты и мама... — Он сбился, будто поперхнулся. — Лиора. Вы любили это место.

Он перевёл взгляд в окно, челюсть сжалась. Палочки опустились, коснувшись стола.

— Мама... — Эрива опустила взгляд в блюдце, где безуспешно пыталась нанизать на вилку лепесток имбиря. — Она готовила мне еду. Горячую.

Она обвела взглядом красные гирлянды под потолком и нарисованных на стенах женщин в кимоно. Затем Эрива принялась подолгу рассматривать каждый новый ролл, вертя его на вилке. Она принюхивалась, некоторые кусочки откладывала в сторону. Эрик ел молча, не сводя с неё глаз.

— Ты думал, здесь я всё вспомню? — вдруг спросила Эрива.

Лицо её залил румянец. Не отрывая от него взгляда, она поднесла к губам салфетку и аккуратно выплюнула в неё кусочек сырой рыбы.

— Я закончила.

Эрик пододвинул ей чашку с зелёным чаем.

— Чай. Тёплый.

Эрива взяла чашку и сделала глоток. Её взгляд был устремлен куда-то за пределы ресторанного зала.

Эрик отодвинул тарелку и сложил палочки.

— Прости.

Он невольно сжался под её немигающим взглядом и сделал жадный глоток воды.

— Нам нужно поехать к ней, — с осторожностью произнёс он.

Эрик замолчал, увидев, как рука Эривы ищет трость. Она поднялась, тяжело опираясь на набалдашник. На щеках проступили красные пятна. Она на секунду прищурилась и глубоко вдохнула:

— Хорошо. Но без сюрпризов на тарелке.

Трость тихо стукнула по кафелю. Эрива обернулась на секунду. Эрик остался сидеть. Он смотрел на свои руки, крепко сцепив пальцы. Он больше не притронулся к тарелке.

Дом с красными ставнями

Дорога к дому Лиоры лежала через окраину и дальше — туда, где Грац уже не город: ровные обочины, низкие заборы, ухоженные деревья.

Эрик вёл молча. Он делал всё правильно: скорость, дистанция, поворотники.

Эрива смотрела в окно, наблюдая, как листья липнут к мокрому асфальту и как облака низко ложатся на крыши.

Эрик свернул на тихую улочку, где дома стояли чуть дальше друг от друга, террасами, и остановился у ворот.

Дом был именно таким, каким он существовал на старой фотографии — только без людей.

Низ — каменный, потемневший, с зелёным налётом в щелях. Верх — дерево, тёплое, но потемневшее. Ярко-красные ставни на окнах. Перед домом — террасы клумб, переполненные растениями. Ступени к крыльцу — широкие, высокие, из холодного, старого гранита.

Эрива поймала себя на том, что не узнаёт. Никакой вспышки: «вот оно», «я здесь была». Только тело сразу посчитало: ступени, порог, камень под ногой.

Эрик вышел первым, обошёл машину и открыл ей дверь.

— Если будет тяжело, — сказал он, не глядя прямо, — мы не задержимся.

Эрива медленно выпрямилась, взяла трость, поставила её на мокрый камень и перенесла вес.

Ворота открылись с лёгким скрипом. И в этот звук неожиданно вплёлся другой — быстрый, лёгкий:

— Ты приехала?

Девочка уверенно выбежала на крыльцо. Толстовка с капюшоном, волосы собраны в хвост. Она остановилась на середине ступеней — не решилась спуститься до конца — и уставилась на Эриву открыто, без стеснения. Сначала — на трость. Потом — на волосы. Потом — на лицо.

— Хава, — коротко бросил Эрик и встал сбоку.

Девочка замерла на секунду, но уже не остановилась. Спустилась ещё на одну ступень.

— Привет, — сказала она. — Ты... это ты?

В горле у Эривы пересохло.

— Привет, — ответила она. И добавила тихо: — Ты... Хава?

Девочка обрадовалась. Взгляд бегал по Эриве, не зная за что зацепиться.

— Да! — и сразу, не удержавшись, добавила: — Это трость?

Эрива почти улыбнулась.

— Да.

— Тебе больно? — прямо спросила Хава без жестокости. — Когда ходишь?

Эрик едва заметно напрягся, готовый вмешаться, но Эрива успела сама.

— Иногда, — сказала она. — Когда устаю.

Хава кивнула и тут же переключилась — как переключаются дети: увидела новое и взяла это себе глазами.

Она подошла ближе, сбоку, осторожно, и тронула пальцем прядь у плеча.

— Они настоящие? — прошептала она.

Эрива почувствовала лёгкое, неловкое прикосновение.

— Настоящие, — сказала она. — Как и твои.

Хава спустилась ещё на ступень, где стояла Эрива, и тихо спросила:

— Значит, ты правда моя сестра?

Эрик быстро посмотрел на Эриву. Она не знала, что правильно ответить, но выбрала единственное:

— Похоже, да.

В этот момент дверь дома открылась.

Лиора вышла не торопясь. Она остановилась на крыльце и долго, неподвижно смотрела на Эриву.

На ней был тонкий кардиган и домашние брюки, но осанка оставалась собранной — взрослой. Лицо ровное, взгляд — потухший. Она остановилась у порога.

— Ты доехала, — сказала Лиора.

Слова прозвучали ровно, напряжённо. Эрик ответил коротко. Пара фраз. Лиора кивнула, как по пункту.

— Проходи, — сказала она Эриве. — Обувь не снимай. Там мокро.

Эрива вошла.

Дом пах иначе, чем квартира над магазином. Здесь пахло древесиной, шоколадом и чистотой — не больничной, просто вычищенной. Пахло кормом и тёплой шерстью. Здесь всё лежало на своих местах. Не светлее — просторнее.

Хава не отлипала. Она шла рядом, то ускоряясь, то тормозя. Смотрела на сестру, на трость, на ноги:

— Ты ходишь медленно.

Эрива покачала головой.

— А ты правда живёшь там? — Хава махнула рукой куда-то в сторону, где для неё были «другие страны». — Ты там учишься?

— Училась, — сказала Эрива. — Сейчас не знаю.

Хава подумала секунду и сказала удивительно просто:

— Мне тоже скучно учиться.

Эрива коротко усмехнулась.

В гостиной, на боковой стене, висел большой стенд — доска, пробка, магнитики. Он притянул Эриву сразу.

Там было всё: расписание Хавы, наклейки, билеты, открытки, рисунки.

В одном углу — аккуратно приколотые «важные штуки»: школьный лист с оценками, бумажка с номером телефона, маленькое напоминание «Turnbeutel».

В другом — живое: кривые домики, солнце, кошка, сердечки.

В центре — рисунок: большой, сделанный старательно. Дом. Красные ставни. Две фигурки: Хава и Эрик. Под ними — подпись детской рукой: Papa und Hava.

Эрива стояла слишком долго. Эрик это заметил.

— Всё в порядке? — спросил он тихо.

Эрива не повернулась.

— Да. Просто — она не договорила. — Просто у неё тут всё.

Хава сразу оживилась, гордая:

— Это мой угол! Я сама делала! Мама только прикалывала. Я не достаю.

Лиора вмешалась почти автоматически.

— Кофе? Чай у нас... — она запнулась. — Чая нет. Кофе есть. Или сок.

Эрива хотела ответить, но на секунду задумалась.

— Мне нельзя кофе, — ответила она, не отводя взгляда от стенда.

Хава вклинилась сразу, спасая их от взрослой тяжести:

— Ей можно какао! Ты же всегда делаешь какао, мам. И мне. И ей.

Лиора посмотрела на Хаву быстро, почти резко, затем снова на Эриву.

— Какао да. Если ты хочешь.

Эрива неожиданно для себя кивнула:

— Хочу.

Лиора ушла на кухню.

Хава тут же подскочила ближе:

— А у тебя трость всегда? Или иногда?

— Иногда, — ответила Эрива.

— А коляска? — Хава спросила осторожнее.

Эрива кивнула.

— Бывает и коляска.

Хава помолчала секунду, переваривая, и сказала так, будто сделала вывод:

— Тогда ты можешь выбрать. Это круто.

Эрива не нашла, что ответить, лишь усмехнулась без радости.

Лиора принесла кофе — себе и Эрику — и какао для Хавы и Эривы. Какао было в большой чашке, с детским рисунком.

Хава торжественно подвинула чашку Эриве:

— Осторожно, горячее.

И добавила, изучая её лицо:

— Ты очень красивая. Только грустная.

Лиора поставила свою чашку на стол чуть резче, чем нужно. Не громко.

Эрик сказал что-то короткое, мягкое, и Лиора на секунду сжала губы. Потом снова стала ровной.

Через какое-то время Эрива попросила тихо:

— Можно я посмотрю дом?

Эрик кивнул сразу, будто был рад любой паузе.

— Конечно.

Лиора не возражала. Только сказала:

— На втором этаже не надо. Там комната Хавы, и... там всё.

Она не договорила.

Эрива пошла медленно. Трость стучала по деревянному полу ровно, но неуютно — звук был чужим в этом доме, он делал её присутствие слышимым. Эрик двинулся следом, как тень. Хава увязалась за ними.

На террасу выходили широкие двери. Старые доски, потемневшие от времени. Одна из них, ближе к углу, была потерта иначе.

Эрива остановилась. Это было не воспоминание. Просто рука вдруг знала, где искать.

Эрик подошёл ближе.

— Хочешь — проверь, — сказал он тихо. — Если это важно.

Эрива опустилась на колено с расчётом на равновесие. Провела пальцами по щели и нащупала место, где дерево чуть отходило. Она поддела ногтем и доска поддалась на миллиметр.

Хава, увидев, забыла про всё и подскочила:

— Ой! Что там? Это как клад?

Эрива не ответила.

Она вытащила из щели маленькую жестяную баночку — из-под крема или чего-то похожего. Старая, чуть ржавая по краю. Крышка держалась туго.

Когда баночка оказалась у неё в руках, она попыталась открыть — пальцы соскользнули, ноготь заболел. Ещё раз — хруст ржавчины: крышка поддалась.

Внутри — бусины, дешёвые, разноцветные, некоторые потускневшие. Засохшая конфета в смятой обёртке. И маленькое серебряное пёрышко на тонкой верёвочке. Невесомое, простое — но сделанное так, будто его кто-то берёг.

Эрива смотрела на пёрышко долго.

— Это моё, — сказала она тихо.

Хава наклонилась ближе:

— Красивое. Это ты спрятала?

Эрива кивнула, хотя не помнила «как». Она знала только, что это не Хавы.

На террасу вышла Лиора. Она увидела баночку в руках Эривы и резко остановилась. На секунду с её лица сошла вся собранность.

Эрик сделал один шаг — почти незаметно — ближе к Лиоре. Не обнять, а быть рядом, если она начнёт падать.

Лиора открыла рот, но слова не вышли. Она смотрела на пёрышко, пальцы сжимались в воздухе, ловя невидимую опору. Хава не поняла того, что сейчас произошло, и спросила самое невинное: