Вода и глина

Шорох колёс держал ритм, поля уходили назад.

Она просто ехала, и дорога двигала её вперёд.

Акт V. Глина

Грац

Дорога закончилась тишиной.

Эрик припарковал машину у дома — аккуратно, почти без тормоза. Двигатель стих, и сразу стало слышно, как за стеклом звучит вечер: шум улицы, далёкие голоса, редкая машина на перекрёстке. В Венгрии у ночи всегда было тело — запах травы, сырость двора, лай собак. Здесь ночь была ровной, без запаха и глубины.

Эрива не спешила выходить сразу, она смотрела на дом через лобовое стекло и не могла понять, что именно в нём не так. Света было много — большие окна, прозрачные плоскости, садовые светильники. Но в нём не было цвета. Он не согревал, а подчёркивал формы: серый металл, тёмное дерево, холодное стекло.

— Мы приехали, — сказал Эрик.

Она кивнула.

Эрик вышел первым. Обошёл машину, открыл её дверь не торопясь. Он протянул руку, но тут же замер в нерешительности, не понимая, с какой стороны ей нужна опора и не помешает ли он трости.

— Осторожно. Здесь порог... нет, его почти нет, — поправился он.

Эрива поставила ногу на дорожку и почувствовала твёрдую ровность — бетон, без трещин, без сюрпризов.

Ключи звякнули, дверь открылась. Внутри было прохладно, как в помещениях, где воздух всегда контролируют. Пахло чистотой и деревом. Не едой, не «чьей-то кожей» и тканью, а нейтральной свежестью, в которой невозможно понять, кто здесь живёт.

Эрик включил боковой свет. Лампы зажглись мягко, но без тепла. На секунду ей показалось, что здесь всё устроено не для жизни, а против случайности.

— Сюда, — сказал он и повёл её не вверх, а прямо — в пространство, которое раньше наверняка было гостиной или кабинетом.

Теперь это было другое.

Диван стоял как граница: отодвинут так, чтобы оставить широкий проход. Ковер убран. Столик низкий, углы заклеены прозрачными накладками. У стены — аккуратная тумба, на ней вода, салфетки, зарядка. На полу — никакой мелочи, никакой «красоты», которая может стать причиной падения. Рядом с дверью ванной — поручень, не бросающийся в глаза.

В углу комнаты — коляска. Она стояла по линии мебели в полосе света — новая, с блестящим металлом и слишком чистыми шинами. На борте ручки наклейка с номером телефона: «аренда».

Эрива остановилась на пороге этого «переделанного» пространства. В квартире над магазином всё было светлым, живым, иногда хаотичным — белые шторы, солнце, звуки снизу, запахи. Там она приспосабливалась к миру. Здесь мир приспособили под неё. Она прижалась к холодной стене и замерла.

— Это для тебя, — сказал Эрик и немного напрягся. — Я подумал, так будет проще.

Он начал объяснять дальше — длинно, слишком быстро. Эрива поймала только отдельные куски: «лестница», «ночью», «в ванной», «если станет».

Немецкие слова царапали уши и тут же отскакивали обратно.

Она покачала головой и подняла ладонь.

— Подожди, — сказала тихо. — Ещё раз. Короче.

Эрик замолчал, выпрямился, и повторил иначе.

— Тебе не надо наверх. Всё здесь. Ванная рядом. Если ночью что-то — стучи. Я услышу.

Эрива кивнула. Ноги дрогнули, глаза искали стул, кресло, любую опору.

Он постоял, будто хотел что-то добавить. Ничего не добавил.

— Я принесу сумку, — сказал он и вышел в прихожую.

Эрива осталась в комнате одна. Добравшись до кресла, она из последних сил рухнула в него. Кожаная обивка встретила её коротким скрипом и сразу начала вытягивать из тела жар. Эрива на мгновение прикрыла глаза, позволяя креслу принять свой вес, и только потом принялась осматриваться.

Всё было рассчитано. Даже ткань постельного белья — плотная, тёмная, без рисунка.

Она опять вспомнила старую библиотеку: свет, лестницу, террасу и Розу, которая никогда не «готовила пространство», а просто жила в нём. Там всё было немного криво — и именно поэтому живо. Здесь всё было ровно.

Эрик вернулся с её сумкой. Поставил её у тумбы. Слишком аккуратно.

— Ужин... — он сказал и снова ушёл в длинную фразу.

Эрива устало прижала пальцы к виску.

— Прости. Медленнее.

Эрик вдохнул и сказал проще:

— Я разогрею. Если хочешь — поешь сейчас. Если нет — потом.

— Мне нужно десять минут, — тихо попросила Эрива, глубже вжимаясь в холодную спинку кресла.

Эрик выдержал паузу. Неловко поправил абажур торшера, не глядя на неё, и кивнул: — Конечно. Столько, сколько нужно. Я буду на кухне.

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Выждав положенные десять минут, Эрива заставила себя подняться. Опираясь на трость и едва переставляя ноги, она добралась до кухни, где на столе её уже ждала тарелка с разогретой едой.

Эрива поела чуть-чуть, почти механически. Вкус был нейтральным. Он сидел напротив и смотрел не на неё, а в тарелку, в стол, куда угодно, лишь бы не в глаза.

— Завтра мне нужно на работу, — сказал Эрик. — Ненадолго, но...

Он опять усложнил, добавил детали, и Эрива не удержалась:

— То есть ты уйдёшь утром?

— Да, — коротко сказал он, благодарный за то, что она сама собрала смысл. — Уйду утром. Вернусь днём. Ты можешь... — он замолчал и выбрал более нейтральное. — Домом пользуйся. Как тебе нужно.

Ночью Эрива почти не спала.

Свет от уличного фонаря проходил через окна и ложился на стены полосами. Пространство вокруг было слишком большим, чтобы в нём чувствовать себя защищённой. В маленькой комнате дома стены держали её как ладони. Здесь стены были далеко. К утру она уснула.

Утром Эрик уже был собран. Он двигался по дому тихо, боясь её разбудить.

На кухне было почти безмолвно, если не считать настырного гула кофемашины. Воздух пропитался терпким ароматом свежего помола и нежным, сладковатым паром горячего молока.

— Лиора... — начала Эрива за завтраком. — Она здесь не живёт?

Эрик замер с чашкой в руке.

— Нет. Мы живем отдельно. Давно.

Он отвернулся к кофемашине — кухню наполнило густое шипение.

— Она одна? — спросила Эрива, когда шум утих.

— Нет. С ней живет Хава. — Он ответил быстро, резко покосившись на дочь. Его пальцы, сжимавшие горячую чашку, покраснели.

Эрива нахмурилась:

— Хава?

Эрик со стуком, слишком громко поставил чашку на стол и судорожно сглотнул.

— Твоя сестра, — выдавил он, отведя взгляд к окну. — Ей девять. Она приезжает ко мне на выходные.

Эрива застыла, сжав кулаки перед собой. Сестра. Девять лет.

— Понятно, — произнесла она едва слышно.

Сил на вопросы больше не было.

Эрик ушёл, и дом стал ещё тише. Эрива медленно прошла по первому этажу, проверяя, где заканчивается «её зона», а где начинается чужое.

Она остановилась у лестничного колодца.

На стенах висели массивные полки из кованого металла. На них стояли статуэтки, чашки из глины, металла и даже камня. Рядом возвышалась большая глиняная скульптура. На стенах также висели тарелки с причудливыми узорами. Казалось, они были собраны из разных эпох. Ни одной картины, ни одного привычного украшения — только металл, камень и глина.

В гостиной на стене, возле комода, висела большая мультирамка. Она притягивала взгляд лицами: Лиора — на нескольких снимках, правильная, собранная. Хава — ребёнок, везде живой. Несколько общих фото.

И пустые окна — светлые прямоугольники. Стекло в этих местах было чище, чем на остальных фотографиях, один зажим сбоку был закрыт неровно. Кто-то вытащил снимки совсем недавно, перед её приездом.

Эрива подошла ближе и почувствовала, как в груди поднимается знакомое напряжение. Она отступила на шаг, заставила себя вдохнуть ровно, медленно. Не смотреть. Не трогать. Не заходить туда, где может случиться сбой.

Эрива вернулась в свою комнату и закрыла дверь.

Она легла, не раздеваясь до конца. Смотрела в потолок и пыталась понять, почему в этом доме ей всё время не хватает воздуха.

Она не знала, где здесь её место.

Дождь

Дождь шёл всю ночь: ровно и долго. Он не бил по стеклу — он полз по нему, оставляя толстые потёки.

Эрива проснулась от постоянства этого звука. В её комнате воздух был прохладный и влажный, и она лежала, слушая, как капли бегут по желобу и собираются в невидимом месте под крышей. Тело было тяжёлым. Она осторожно пошевелила пальцами, проверяя себя на простые сигналы: что не кружится, что дыхание ровное, что внутри нет той тонкой вибрации.

В доме было тихо.

Эрива встала медленно. Поставила ноги, дала им время вспомнить нагрузку.

Она осмотрелась. Тапки. Трость. Телефон на тумбочке.

Она дошла до кухни и включила чайник. Щелчок, короткое шипение — единственное, что в этом доме звучало по-человечески. Пока вода грелась, Эрива смотрела на стекло. На улице деревья были тёмные и мокрые, и весь мир выглядел как фотография, которую залили водой. Даже в такие дни в Венгрии в квартире было светло, но здесь дождь делал дом ещё более чужим.

Вода закипела.

Эрива налила себе в кружку и опустила пакетик чая. Вода медленно темнела. Она размешивала чай, лишь бы занять руки.

Именно тогда она услышала, как подъехала машина. Часы на микроволновке показывали начало первого — значит, она проспала полдня, а он уже вернулся. Дверь открылась не сразу. Сначала — шаги в прихожей, тихий звук зонта, который стряхнули, затем короткое «тук» — упала капля. Эрик вошёл, и по его волосам стекала вода. В мокрой куртке, с чуть потемневшими от дождя рукавами он выглядел менее выверенным, чем вчера. Более настоящим.

Он увидел её на кухне и остановился. Безопасных слов не было.

— Ты не спала? — спросил он.

Эрива пожала плечами.

— Спала немного.

Он покивал головой, снял куртку и аккуратно повесил. Поставил на стол пакет — что-то простое, магазинное. Хлеб. Йогурт. Фрукты.

— Я подумал, — сказал он и запнулся. — На всякий случай.

Эрива смотрела на пакет и не могла избавиться от ощущения странной заботы — так кладут в машину аптечку.

Он сел напротив.

Чайник чуть постукивал остывающим металлом. Звук делал тишину ещё плотнее.

— Чем ты занимаешься? — Она пристально посмотрела на его левую руку, которая висела как маятник.

Эрик провёл пальцем по столу, как будто исследуя его.

— Материаловед. — Он прищурился, словно улыбка не вышла. И добавил: — Я изучаю материалы. Как они ломаются и как их укрепить.

Эрива изучала его лицо, руки и поняла: сейчас. Пока дождь держит дом в одном состоянии. Пока он здесь. Пока она не успела снова закрыться.

— Почему они здесь не живут? — спросила она.

Эрик поднял глаза.

— Лиора и Хава, — уточнила Эрива. — Почему не здесь?

Эрик сжал пальцы на чашке. Ответил спокойно:

— Это давно. Мы давно не вместе.

— Это... — Эрива опустила взгляд на чашку, подбирая формулировку. — Это ты так решил?

— Нет, — коротко сказал он. — Это так получилось.

Эрива кивнула, и какое-то мгновение разговор мог закончиться. Но внутри неё поднялось другое — необходимость — услышать хоть один честный ответ.

— Почему меня оставили? — спросила она.

Эрик не вздрогнул, не отшатнулся, но весь его корпус стал чуть тяжелее, массивнее.

— Никто не... — начал он и остановился. Переформулировал, медленнее. — Это было не «оставили».

— А как? — Эрива опустила взгляд на чай. — Как это называется, когда ты живёшь в другом месте, а я... — она не договорила.

Эрик молчал слишком долго. Секунды вытянулись, и Эрива почувствовала, как в ней начинает подниматься знакомая зыбь. Реакция, когда тело понимает — сейчас будет больно. Она сжала ладони под столом. Дышать.

Эрик заметил. Он следил за каждым моментом, за каждым движением.

— Я не умею объяснять это так, чтобы... — сказал он и опять оборвал фразу. — Чтобы тебе не было хуже.

Эрива подняла глаза.

— Мне и так хуже, — сказала она тихо.

Эрик сглотнул. Он посмотрел не на неё — чуть в сторону, как будто нужные слова лежали где-то рядом.

— Ты была... — он произнёс осторожно, — ты была очень тяжёлая тогда.

Эрива почувствовала, как внутри стало холодно. Не от фразы, а от того, как он сказал «тогда», будто это время существует отдельно, будто к нему нельзя прикасаться.

Он молчал.

— А твоя рука? — спросила она.

Фраза вышла слишком прямой, но остановиться она уже не могла.

Эрик окаменел на секунду. Потом очень медленно положил ладонь на стол — здоровую, правую.

— Не надо, — сказал он.

— Это «тогда»? Из-за того дня? — не унималась Эрива. — Из-за того, когда я...

Она запнулась. Слова не хотели складываться.

Эрик закрыл глаза на мгновение.

— Да, — сказал он наконец. Единственное «да», которое он смог вынести.

Эрива замерла. Короткое слово. Она заставила себя не двигаться, не дрожать.

— Ты был там? — спросила она.

Эрик открыл глаза. Взгляд у него стал другим. Таким, каким Эрива не ожидала увидеть так скоро: чистый страх.

— Эрива... — сказал он, и снова произнёс его иначе, чем она привыкла.

Она не поправила.

— Ты помнишь? — спросил он.

Эрива нахмурилась.

— Что именно?

И вот в этой секунде стало ясно: он не просто спрашивает — он измеряет. Он боялся ответа.

— Вода? — спросил он осторожно. — Ты помнишь воду?

Эрива почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

— Я помню, что мне плохо от твоих вопросов, — сказала она резко, но тут же пожалела о тоне.

Эрик откинулся на спинку стула, словно принял удар.

— Прости, — сказал он как признание. — Я не хотел... Я просто...

Он не договорил.

Дождь стучал по стеклу ровно.

Она положила ладонь на живот. Вдох.

— Мне нужно понимать, — сказала она уже спокойнее. — Я живу в чужом доме. С чужими правилами. Ты всё готовил, как будто я... — она запнулась, глядя на безупречный порядок полок в коридоре. Тяжело выдохнула. — Как будто меня сюда не привезли, а поставили. И я не знаю, что мне тут делать.

Эрик смотрел на неё долго. Потом поднялся. Медленно.

— Ты права, — сказал он. — Дом это... — он снова хотел сказать сложно, но остановился. — Это когда можно дышать.

Он подошёл к окну. Дождь тёк по стеклу, и отражение Эрика в потёках теряло чёткость.

— Здесь тебе трудно, — сказал он, не оборачиваясь.

Эрива молчала. Это было не вопросом, а констатацией.

Эрик повернулся. Его лицо было усталым, но решительным.

— Мы уедем на несколько дней, — сказал он.

Эрива моргнула.

— Куда?

— В Гмунден. Там — он сделал паузу, выбирая понятное. — Там керамика. Там озеро. Там можно просто быть. И мне тоже нужно туда по одному делу.

Эрива хотела спросить: «ты убегаешь?» Хотела уколоть, чтобы вернуть себе контроль. Но вместо этого почувствовала другое: облегчение. Не радость — облегчение от того, что сейчас не надо выдерживать этот дом, эту рамку, этот дождь, этот разговор.

— Это... — она искала формулировку. — Это потому что ты не хочешь говорить?

Эрик не обиделся. Он коротко кивнул.

— Потому что если я сейчас начну говорить, — сказал он, и голос у него стал глухим, — я не знаю, где остановлюсь. А тебе нельзя... — он остановился и снова упростил. — А тебе станет плохо.

— Когда? — спросила она.

— Завтра утром, — ответил он. — Если ты согласна.

Эрива не сказала «да». Она просто кивнула.

Эрик взял ключи со стола — связка звякнула тяжело, как точка.

— Я закажу отель, — сказал он. — Три дня. Не больше.

Он уже уходил, когда обернулся и добавил:

— Эрива там... — он замолчал, посмотрел на неё пристально. — Там будет проще.

Эрива осталась на кухне одна.

Дождь продолжал идти, как будто ничего не изменилось.

Она подняла чашку, сделала глоток — чай был тёплый и без вкуса.

Песня Ариетти

Дождь тянулся за ними всю дорогу. На стоянках пахло мокрой резиной и кофе из автомата. Он спрашивал: «нормально?» — она кивала, потому что на большее не хватало сил. Только ближе к озеру дождь стал тоньше, растворяясь в тумане над горами.

Эрик дважды проверил бронь — три дня. Такой срок ещё можно выдержать: доехать, выдохнуть, вернуться.

В Гмундене воздух был резким и прозрачным. Из-за этого горы казались неестественно близкими, а озеро застыло в идеальном штиле. Вдали белел замок Орт — слишком аккуратный, почти ненастоящий.

На террасе отеля было прохладно. Эрик заранее попросил плед и устроил складную коляску так, чтобы она никому не мешала. Рядом лежала трость. Эрива училась ходить с ней и не любила, когда за неё решали, но после дороги ноги быстро уставали, и подстраховка была простым расчётом.

На столе стояли чашки с гмунденским узором — зелёные полосы на белом, как прожжённые. Пар поднимался и сразу исчезал в прохладе.

За соседними столиками сидели туристы, говорили тихо и не суетились с фотокамерами — просто смотрели на воду, как на единственную программу вечера.

Из холла — или из колонок под навесом — донеслись звуки арфы. Мелодия была тонкая, переливающаяся, как вода у берега.

Эрива узнала её сразу. Тонкий голос пел о ком-то крошечном и потерянном, живущем в огромном, враждебном мире. Она не улыбнулась — лишь на секунду сжалась изнутри.

Эрик заметил, что она застыла. Он вертел блюдце, на пальцах была тонкая серая пыль — засохшая глина. Видимо, успел зайти в мастерскую, пока Эрива устраивалась в номере, и не удержался — прикоснулся к чужому рабочему столу.

— Здесь делают хорошую керамику, — сказал он наконец, выбирая нейтральную тему. — Смотри рисунок не рисуют. Его как будто прожигают. Слоями.

Эрива посмотрела на узор — про чашку слушать было легче, чем про себя.

Эрик провёл пальцем по зелёной полосе — там оставалась едва заметная неровность, след движения руки, который невозможно повторить идеально.

— Знаешь, почему мне нравится глина? — спросил он, не поднимая глаз. — Она настоящая.

Он помолчал, словно перешагивая через привычку говорить сложно.

— Нажал сильнее — останется след. Сделал стенку тоньше — поведёт в печи. Если поторопишься, это вылезет потом. Не сразу.

Эрива впервые посмотрела на него просто как на человека рядом.

— А если сломал? — спросила она тихо.

Эрик усмехнулся без радости.

— Тогда два варианта. Либо выбросить. Либо собрать. — Он повернул чашку, как будто искал её слабое место. — Только собранное никогда не станет «как новое».

— Понятно, — выдохнула она и посмотрела в сторону озера.

Он кивнул не на людей — куда-то мимо, на мысль, которая давно жила у него внутри.

— Знаешь. Есть техника кинцуги. Трещины не прячут. Склеивают лаком с золотом. Чтобы было видно, где оно было сломано.

Эрива машинально опустила взгляд на его левую руку. Потом — на свои ноги, на трость, на коляску рядом.

— Значит... — она запнулась.

Эрик поднял глаза. В его взгляде не было оправданий. Была усталость человека, который устал прятаться.

— Мы не «как новые», Эрива, — сказал он тихо. — И я не хочу делать вид, что мы можем стать.

Он на секунду положил правую ладонь на левую — как будто проверял тепло — и убрал.

— Это не значит, что мы хуже. Просто трещина уже есть.

Официантка подошла спросить, хотят ли они ещё. Сказала по-немецки быстро, привычно.

Эрива подняла глаза и ответила без смущения — спокойной школьной уверенностью:

— Ja ein bisschen. Und noch einen Tee, bitte (Да немного. Ещё чаю, пожалуйста).

Эрик посмотрел на неё чуть удивлённо и замер с чашкой на полпути ко рту.

Когда официантка ушла, Эрива тихо сказала:

— Ты ведь привёз меня сюда не из-за чашек?

Эрик не ответил сразу. Не пошутил. Не спрятался. Он только кивнул — маленьким движением, почти незаметным.

Ветер тянул с воды сыростью и мокрым камнем. Где-то внизу лодка ударилась о пирс. Горы стояли неподвижно.

Эрива подтянула плед выше и, не глядя на него, сказала:

— Завтра покажешь мне мастерскую.

Эрик моргнул и ответил слишком быстро — выдавая, как ему важно:

— Покажу. Если ты хочешь попробуешь.

Она кивнула.

Арфа затихла.

Эрик взял чашку и впервые не крутил её, не проверял край. Просто держал — как мог — обеими руками.

Утром город был другим.

Вчерашняя открытка — замок, горы, гладкое озеро — стала рабочим утром. Мокрая брусчатка, редкие машины, запах ванили из пекарни и пронизывающий утренний холод, от которого сразу начинают ныть суставы.

Эрик выкатил из номера складную коляску.

— На всякий случай, — сказал он.

Эрива кивнула. Трость она взяла всё равно: ей важно было идти хотя бы чуть-чуть. Самой.

До мастерской они добрались смешанным способом: отель — коляска, два перекрёстка — трость, короткий спуск к воде — снова коляска.

Мастерская была маленькая, тёплая, с низким потолком и запахом влажной земли. На полках стояли чашки с зелёным узором. В углу гудела печь.

Женщина в фартуке посмотрела на них быстро и профессионально: на руки Эрика, на ноги и трость Эривы. Она ничего не спросила, только сразу отодвинула лишний стул, освободила место для коляски, и убрала лишнее со стола.

— Вы говорите по-немецки? — спросила она.

Эрива не спряталась за Эрика. Просто ответила спокойно:

— Да, немного.

Её посадили за стол у окна. Коляска осталась рядом — как вещь. На стол поставили миску с водой и ком глины — серый, тяжёлый, холодный, некрасивый.

Эрива взяла его двумя руками, пальцы сразу стали мокрыми и серыми. Глина поддавалась и сопротивлялась одновременно — как упрямое тело. Женщина показала движение: складывать, прижимать, разворачивать.

Эрива вздрогнула: движение было слишком знакомым. Руки женщины вернули её в Венгрию, в стены родного дома. Она вспомнила, как Роза подбирает тесто в форму, гладит бок будущего хлеба, целует его.

Где-то внутри отозвалось коротким звуком, похожим на икоту. Эрик протянул руку к её плечу, не касаясь:

— Что не так?

— Холодное... — Эрива зажмурилась на мгновение и попробовала ещё раз. Сжала сильнее — и ком треснул. По поверхности пошли рваные линии.

Челюсть напряглась. Злость пришла знакомо — горячая, защитная.

— У меня даже это... — выдохнула она и оборвала фразу.

Эрик не сказал «ничего». Не сказал «получится». Он подошёл сбоку, не нависая. Разрезал второй ком проволокой и положил перед ней половину — меньше, легче.

— Начни с малого, — сказал он тихо. — И не дави.

Эрива взяла меньший кусок. Намочила пальцы. Медленнее. Ровнее. На этот раз трещина не пошла сразу. Она попыталась сделать простое кольцо, но оно развалилось в самой последней секунде.

Эрива закрыла глаза. Плечи поднялись — готовые к привычному провалу. Эрик протянул тряпку и вытер ей пальцы. Она не убрала руки. Он подвинул миску ближе, повернул доску так, чтобы ей не приходилось тянуться.

Эрива посмотрела на него и сказала то, что стояло рядом с её злостью:

— Ты всегда поправляешь всё вокруг... по-другому страшно?

Эрик застыл. Мог уйти в рациональность, в температуру печи, в ком глины. Но только кивнул.

— Да, страшно, — выдохнул он.

И замолчал.

Эрива собрала кольцо ещё раз. Криво, с утолщением на одном участке. Она уже хотела назвать это уродством, но хозяйка подошла, повертела форму и сказала коротко, без похвалы:

— Живое.

Эрива ничего не ответила. Только аккуратно положила кольцо на доску. И, когда задела его и увидела тонкую трещину, не отдёрнула руки и не попросила. Она взяла чуть-чуть шликера и замазала трещину пальцем. Потом провела ногтем, выравнивая шов. Шов остался виден. Скрыть его было невозможно.

Она подняла глаза на Эрика. Эрик посмотрел на шов долго.

— Оставь, — сказал он тихо.

— Почему? — спросила Эрива.

Он пожал плечом.

— Потому что оно уже такое.

Эрива сглотнула. Поставила своё кольцо сушиться и не повернула трещину к стене.

Снаружи пахло пихтой и хлебом. Озеро было холодным и ровным, но на поверхности ходили маленькие круги от ветра — движение, которое вчера она бы не заметила.

— Хочу сделать чашку, — сказала Эрива.

Эрик удивился по-настоящему, словно не ожидал просьбы о будущем.

— Тогда нужно время, — ответил он. И, помедлив, добавил: — Мы найдём.

Эрива кивнула и пошла рядом — медленно, неровно.

Возвращение

Они вернулись поздно, когда Грац уже был тёмным. Дорога вытянула из Эривы силы так же, как мастерская вытянула из неё привычку доказывать. В машине было тепло, но не уютно. Эрик ехал молча. Иногда спрашивал коротко — не вопросом даже, а проверкой:

— Нормально?

Она кивала. Ей не хотелось быть «хорошей» или «плохой». Хотелось лечь. Снять обувь. Не держать спину.

Дом встретил их тем, чем он всегда встречал: гладкими поверхностями, стеклом, линиями. Эрик открыл дверь и сразу ушёл в порядок. Поставил чемодан туда, где он не мешает. Подвинул стул, чтобы было удобнее повернуть. Оставил свет на кухне мягким, не верхним. Не спрашивал, хочет ли она чая — просто поставил чайник и не включил его, оставив выбор ей.