Вода и глина

— Пойдём, — сказал он. — Покажу то, о чём говорил.

Трость стукнула о деревянный пол террасы, они поднялись под звон карильона на башне Ратуши и медленно пошли.

На парковке их ждал мужчина — не продавец из рекламы, а обычный. Такой, у которого руки всегда пахнут железом и сигаретами. Рядом стоял старый Citroën AX. Ничего красивого — просто чья-то бывшая жизнь на колёсах. Акош открыл дверь, наклонился внутрь.

— Смотри сюда, — сказал он, показывая на простую систему ручного управления. — Здесь главное не «как выглядит», а «как работает». Это ездит. Это тормозит. Ничего не просит, кроме бензина.

Эрива молчала. Она не смотрела на краску и мутные от времени стёкла — она смотрела на рычаги и кнопки.

— Цена — как за телефон, — добавил Акош. — И её не жалко. Ты научишься. Ты поймёшь, что тебе удобно, а что нет. А мечта мечта будет потом.

Эрива кивнула.

Акош жестом предложил ей сесть. Эрива опустилась на водительское место медленно, устроилась, положила ладони на руль. Салон пах старым пластиком и чужими поездками. И всё равно внутри было тихо, как перед стартом.

Она сидела долго — не заводя, ничего не нажимая, ничего не спрашивая. Просто держась за руль.

Потом подняла глаза на Акоша.

— Что мне нужно сделать? — спросила она.

***

О покупке договорились быстро, а оформление оставили на потом. Домой Эрива вернулась уставшей, с дрожащими коленями, но довольной. Аарон появился ближе к вечеру, заскочил на минуту. Рядом с ним была Эмеше — спокойная, аккуратная, с тем выражением лица, когда ты уже живёшь будущим.

— Привет, — сказал Аарон.

В его голосе прозвучала та привычная интонация, которая остаётся, даже когда человек давно не рядом. Эрива опёрлась на трость, улыбнулась.

— Ты живой.

— Пока да, — усмехнулся он и посмотрел на Эмеше.

Эмеше сказала первая — без пафоса, но с лёгкой дрожью:

— Мы ждём ребёнка.

Слова прозвучали тихо, а внутри у Эривы что-то разжалось.

— Правда? — выдохнула она.

Аарон кивнул и на секунду растерялся, как мальчик, который не знает, что делать со счастьем. Эрива подошла ближе и сказала ровно так, как ей хотелось, чтобы сказали ей самой:

— Ты будешь хорошим отцом.

Аарон будто не поверил сразу, потом резко моргнул.

— Я постараюсь, — сказал он и отвёл взгляд.

Эмеше улыбнулась чуть шире.

— Нам сказали не торопиться, — добавила она. — Но мы хотели, чтобы ты знала.

— Я знаю, — сказала Эрива. — И я рада.

Аарон уже собирался уходить, но на прощание спросил по делу:

— Права получила?

— Да, — ответила Эрива. — И машину нашла.

Аарон широко улыбнулся и расставил руки, застыв в ожидании:

— Можно?

Эрива вздрогнула, скосив взгляд на Эмеше. Та кивнула, улыбнувшись, и закатила глаза, отворачиваясь в сторону. Эрива протянула руку, и Аарон обнял её. Крепко. Трость повисла в руке Эривы за его спиной.

— Горжусь. Ты молодец, — тихо сказал он ей на ухо. — Покатаешь?

Она подняла брови, но не ответила.

Эмеше попрощалась и села в салон. Аарон закрыл за ней дверь и уже обошёл машину, как Эрива его окликнула:

— Мне нужна помощь кое с чем.

— Да, конечно, — ответил Аарон, касаясь ручки двери. — Что-то перевезти?

Эрива сделала шаг и посмотрела на Эмеше сквозь стекло.

— Нет, это не для меня. — Она понизила голос. — Нужно поговорить. Просто совет.

Аарон отступил от машины.

— Сейчас? — спросил он, бросив взгляд на Эмеше.

Эрива сильнее оперлась на трость.

— Не сейчас. Мне нужен человек, которому я могу доверять.

Аарон нахмурился, шагнул к ней:

— Что-то случилось?

— Да в порядке я, — она криво усмехнулась. — Поезжайте уже. Поздно. Мне в гимназию завтра.

Аарон подошёл ещё ближе и едва коснулся её плеча:

— Я всегда за тебя, — произнес он и добавил: — Говори всё, что нужно.

Эрива кивнула. Машина скрылась за поворотом, но она ещё некоторое время провожала её взглядом.

Дни после этого покатились один за другим, складываясь в недели. Осень незаметно перетекла в зиму.

Коридор освободился от коробок, на окна легли белоснежные шторы. В квартиру Эривы всё чаще стал возвращаться запах свежеиспечённого хлеба и домашней еды.

Жока замкнулась, всё реже отвечала на звонки и сообщения. За день дверь в квартиру открывалась два раза: когда Эрива уезжала на учёбу и когда возвращалась обратно.

В начале декабря Эрик позвонил коротко. Сказал только главное: на Рождество ждут.

Она ответила так же кратко: «Хорошо».

Положив телефон, поняла, что теперь у неё есть ещё одна простая задача, которая почему-то пугала: подарки. Вещи для людей, с которыми она ещё не научилась быть близкой.

Она составила список. Несколько имён. Несколько пунктов.

Где-то рядом в блокноте лежали другие записи: уроки, налоговая, платёжные квитанции, список продуктов. В конце списка она написала одно слово:

ТЦ «Аркад». Подарки. Дата.

Она закрыла блокнот.

Рождественский крах

Середина декабря 2023 года.

Старый Citroën медленно катился сквозь лёгкую снежную завесу. Снежинки поднимались воздушным потоком, падали на мокрый асфальт и тут же таяли. Эрива ровно сидела за рулём, щурясь от света ярких рождественских гирлянд. Руки уверенно лежали на руле, пальцы ловко касались лепестков рычагов управления: немного газ, плавно тормоз — поворот.

На правом запястье тихо звякнули старые бусины, между ними — серебряное пёрышко.

На приборной панели — выцветшая от времени фигурка пони.

Город выглядел празднично, но для Эривы существовала только дорога: белые линии, стрелки, знаки, повороты. Она увидела указатель ТЦ «Аркад» и свернула, поднимаясь на крышу парковки.

Эрива припарковалась на месте для инвалидов. Снег стёр разметку до серой каши, но знак на столбе всё равно был виден — её право на маленькую территорию в мире, который вечно толкается и спешит.

Сегодня она решила быть красивой. Не «удобной», не «правильной» — красивой.

Короткое вязаное платье, плотные колготки, ботинки на грубой подошве, добавляющие пару сантиметров роста. Тонкое светлое полупальто. В руке — новая трость. Чёрная, лакированная, с рукояткой, которая блестела, как украшение.

Она шла к входу с крыши парковки и держалась за ритм: раз-два-опора. В наушниках — музыка, чтобы не слышать ни толпу, ни себя.

У тяжёлых стеклянных дверей была толкучка: куртки, пакеты, детские визги, запах энергетика и растаявшего снега. Люди входили и выходили, не глядя друг на друга.

Парень впереди придержал створку. На нём была смешная шапка с помпоном, в одной руке — ворох пакетов. Он сделал это машинально, из вежливости, не оборачиваясь: жест для «обычной скорости» человека за спиной.

Эрива ускорилась — насколько могла — потому что не выносила быть причиной задержки.

В стеклянном переходе плитка была мокрой. Тёмные следы от обуви и грязный коврик, который не успевал впитывать воду.

Эрива шагнула в проём. Трость скользнула. Парень, решив, что она уже перехватила ручку, отпустил дверь. Тяжёлая створка сработала как маятник и с силой качнулась обратно. Удар в плечо сбил её остатки равновесия, и она неловко рухнула на грязный коврик.

Раздался треск — лопнул боковой шов платья на бедре.

Наушники вылетели. Музыка оборвалась. Вокруг стало слишком тихо — только чей-то вздох.

Парень обернулся: испуганные, добрые глаза — и лицо человека, который только что понял, что сделал. Он бросил пакеты, будто они стали ненужными, и кинулся к ней.

— Господи... Простите. Виноват... я не видел. Вы как?

Эрива лежала, чувствуя, как мокрая грязь пропитывает колготки и как сводит челюсть от злости. На себя, на секунду, которая разрушила образ обычной девушки.

Она попыталась подняться — ноги не слушались. Трость отлетела в сторону.

— Смотреть надо... — выдохнула она, путая слова от стыда и боли. — А не бросать дверь.

— Я правда... — он растерялся. — Давайте я помогу. Пожалуйста.

Он протянул руки. Эрива дёрнулась.

— Не трогай...

Слово вырвалось автоматически, как защита. И тут же она поняла, что будет хуже: она начнёт барахтаться, как жук на спине, и они будут смотреть уже не на падение, а на её бессилие.

Она сглотнула.

— Ладно. Быстро. И не как мешок.

Парень кивнул сразу — слишком серьёзно. Он подхватил её под спину и под колени. Неуклюже, но крепко.

Его лицо оказалось совсем близко. От него пахло кофе с корицей и холодной улицей.

Эрива замерла.

На секунду она перестала быть «человеком с тростью» и стала просто девушкой на руках у парня.

— Куда вас? На лавочку? — спросил он, тяжело дыша.

— К машине, — быстро сказала Эрива. — Тут два шага.

— Понял... доставка до кареты, — попытался он пошутить, но голос дрогнул.

Он понёс её через парковку.

Люди смотрели с любопытством.

Парень что-то бормотал: извинялся, ругал себя, шутил про «чемпиона по дурацким ситуациям». Эрива молчала. Она запоминала запах корицы и ментола от бальзама.

— Очень больно? — спросил он.

— Больно, — коротко сказала она. — Но не смертельно.

Напряжение постепенно сменялось странным весельем и смущением: она почувствовала, как лицо заливает румянец, а по спине полосой прошла дрожь.

Она тихо спросила, уже почти смеясь от абсурда:

— Куда ты меня несёшь?

— К машине... ты сказала... — он сбился. — А что?

Эрива кивнула подбородком в сторону.

— Вон тот Citroën. Это моя.

Парень моргнул и шагнул немного быстрее.

У машины он аккуратно поставил её на ноги, придерживая за талию, пока она открывала дверь и садилась на водительское кресло. Потом он резко развернулся и побежал назад — за её тростью и за своими пакетами. Вернулся запыхавшийся, крутнул трость в руках. Лакированная рукоятка блеснула в свете фонарей.

Он посмотрел на неё иначе. В его взгляде появился вопрос, очень осторожный.

— А это... — начал он. — У вас травма? Или...

Эриву словно облили холодной водой, руки крепко вцепились в руль. Если сказать правду — секунда умрёт. Она улыбнулась — фальшиво.

— Это? — Эрива легко коснулась трости пальцами. — Реквизит. Мы ставим спектакль. Образ такой.

Парень выдохнул.

— А-а! — Он заметно расслабился. — Круто. А я испугался. Ну вы даёте... вживаетесь в роль.

Он протянул трость.

— Спасибо, — бросила Эрива. — За доставку.

Она взяла трость, закрыла дверь и почти сразу повернула ключ — движение было быстрым.

Парень стоял в грязном снегу в своей дурацкой шапке с помпоном. Виноватый и счастливый, что «всё обошлось».

Эрива махнула ему через стекло. И уехала.

Через час она была дома. Едва закрыв за собой дверь, она стянула испорченное, грязное платье и бросила его прямо на нижнюю ступеньку лестницы. Ноги ныли, колени в синяках, волосы пахли мокрым воздухом парковки. Но щёки горели.

Телефон звякнул — Аноним. Её бесконечный собеседник.

Vandor_04: Привет! Я сегодня идиот года.

Эрива набрала ответ:

Poni_2005: Что случилось? Ты растерял подарки?

Vandor_04: Был в Аркаде. Дверью девушку сшиб. Случайно. Она упала.

Эрива дёрнулась и застыла. Пальцы онемели мгновенно и сразу стали влажными.

Vandor_04: Я её на руках тащил до машины. Стыдно — жесть.

Vandor_04: Классная. И злая))) Актриса.

Эрива прочитала. Воздух исчез. Перед глазами появились яркие вспышки.

Пальцы разжались. Телефон тихо стукнулся о стол.

Запах корицы. Шапка с помпоном. Руки под коленями. Его голос, запыхавшийся от неловкости.

Это был он. И он написал ей — про «актрису», поверив в её ложь.

Её взгляд метался по комнате: на телефон; на коляску, застывшую в углу; снова на стол, гудящий от вибрации; на сброшенное платье на ступенях — в грязи, с треснувшим швом; на свои дрожащие ноги...

— Дура... — прошептала Эрива. — Какая же я дура.

Она взяла телефон — палец завис над клавиатурой.

Она могла написать одну фразу: «Это была я», но не смогла — пальцы дрожали так сильно, что не попадали по буквам. Она не ответила.

Она нажала «Заблокировать». Потом — «Очистить чат».

Эрива положила телефон экраном вниз и с силой прижала ладони к лицу.

Письма Christkind

Канун Рождества. 2023 год.

Поезд пришёл в Грац на несколько минут раньше расписания. Эрива вышла не первой. Она всегда дожидалась, пока людской поток растечётся по платформе: чем меньше чужих плеч, тем меньше лишней суеты и взглядов. Воздух на перроне пах чужим городом: колючим морозом, углём и жареными каштанами. Эрик стоял чуть в стороне, у спуска к лестнице — там, где удобно наблюдать за толпой, не бросаясь в глаза. Он коротко поднял руку, обозначая себя в толпе.

— Как доехала? — спросил он.

Эрива втянула холодный воздух. Плечи затекли, и она поправила их коротким движением. Выдохнула.

— Не очень.

Он взял у неё сумку — мягко, без навязчивой опеки.

— Хава уже у меня, — добавил он. — Ждёт.

Эрива снова кивнула. Она обещала приехать. Это было важно не столько для него, сколько для неё самой.

Они шли к парковке медленно. Эрик ничего не спрашивал, не лез под руку. Подстраивал свой шаг под её. Машина стояла в начале ряда. Эрик открыл дверь, подождал, пока Эрива устроится, и только потом сел за руль.

— Сильно устала? — спросил он уже в салоне, когда шум вокзала отсёкся стеклом.

— Нормально.

Эрива прислонилась головой к окну: холод стекла проникал сквозь шапку, вытягивая лишний жар. Машина тронулась. Дорога тянулась от светофора к светофору. По стеклу ходили дворники. В этом мерном движении было что-то усыпляющее.

— Ты... — Эрик начал и замолчал. Он редко договаривал фразы, если не знал, как их закончить. Эрива смотрела в окно: город проплывал мимо яркой рождественской декорацией чужого праздника.

Дом Эрика встретил привычным порядком. Пол был чистым, в углах затаились тени. И всё же в гостиной уже стояла ёлка. Не огромная, не напоказ — простая, домашняя. На ней вперемешку висели старые и новые игрушки, а гирлянда горела заранее, как знак: здесь тебя ждали. Из кухни выглянула Хава — девочка в новогодней пижаме.

— Ты приехала! — Она подошла ближе и протянула ещё влажный от акварели рисунок. — Тебе.

Эрива сняла шапку, и волосы рассыпались по плечам.

— Блин, классные. Только не говори, что настоящие? — честно спросила Хава, разглядывая тонкие косички.

— Настоящие. Я и тебе заплету, — ответила Эрива.

— Правда?

— Завтра.

Хава улыбнулась, и взгляд девочки скользнул вниз.

— А это у тебя ещё болит? — спросила она, кивнув на трость.

— Нет, — сказала Эрива. — Не болит. Просто так мне удобнее.

Хава кивнула и начала двигаться — повторяя те самые жесты, что копируют дети её возраста, глядя в экраны телефонов.

Эрик отнёс сумку в комнату.

— Здесь, если что, — сказал он, указывая в полумрак дверного проёма.

Эрива огляделась, промолчав.

— Хочешь в душ или сначала поесть?

— Поесть.

Хава тут же вклинилась в разговор:

— Я сделаю какао. Ну почти. Папа разрешил, если я не буду трогать плиту.

— Правильно разрешил, — заметила Эрива.

Хава просияла и убежала на кухню, гремя посудой и хлопая дверцами шкафчиков.

Эрива наконец-то присела на диван.

Ужин был тихим и простым. Не «праздничный стол», а обычная еда, которую можно есть без лишних церемоний. Хава болтала о школе: кто кого бесит, какие уроки нравятся. Эрик слушал, иногда вставляя короткие фразы, чтобы не перетягивать внимание на себя.

Эрива ела молча. Она всё ещё была на вокзале, в дороге, в тех бесконечных километрах, что вытягивают из тела остатки сил. Тёплый свет дробился в стаканах и веки тяжелели от него ещё сильнее. Когда с тарелками было покончено, Хава объявила:

— Мы будем строить палатку.

— Какую палатку? — спросила Эрива.

— Настоящую. В гостиной. С гирляндами. Там письмо будем писать.

— Кому письмо?

Эрик не успел ответить. Хава уже тянула Эриву за рукав:

— Кристкинду! Это же... как чудо, которое приходит. Ну, ты что?

Они соорудили «крепость» из пледов и подушек. Хава действовала быстро и уверенно, закрывая «дыры» подушками, а углы — прищепками. Эрива помогала медленнее, но аккуратно. Внутри гирлянда создавала островок тепла. Под пледами было тихо — будто кто-то закрыл дверь, ограждая большой мир.

Хава положила перед ними листы и ручки.

— Пиши, — велела она Эриве. — Только по правде. Честно.

— Я всегда честно.

— Пиши как умеешь.

Эрива замерла, потом взяла ручку. Она писала медленно, придерживая пальцы, чтобы не дрожали.

«Дорогой Кристкинд. Я Эрива. Мне восемнадцать, но я мало что помню. Если ты всё ещё этим занимаешься — пожалуйста...»

Ручка перестала писать, оставляя на бумаге пустые борозды. Хава тут же протянула другую:

— Эта лучше.

— А ты не подсматривай, — мягко попросила Эрива и продолжила:

«Сделай так, чтобы в моей библиотеке перестала течь крыша. Чтобы вокруг было нормально. Не так, как сейчас. Чтобы я не так сильно уставала от учёбы... И ещё... я прошу машину. Ты знаешь, какую. С пандусом и тросом. Чтобы мне не нужно было просить. Чтобы я сама. Пожалуйста, дай терпения Жоке, чтобы она не взорвалась на работе и не ушла. И смелости. (Я вообще имею право просить за неё? Ладно, прошу). Пусть у Аарона и Эмеше родится здоровый ребёнок. Без больниц. Без страха. Пусть Хава живёт там, где её любят вместе, а не по очереди. И пусть двери везде будут автоматические. Я тоже буду стараться».

Хава заглядывала через плечо. На её лице читалась растерянность.

— Ты непонятно пишешь, — отрезала она. — Это твой язык? Что тут?

— Тут про двери, — ответила Эрива, складывая лист вдвое. — Чтобы сами открывались.

— «Автоматические» — это правильно, — серьёзно подтвердила девочка.

Потом она написала своё. Коротко, крупными буквами:

«Дорогой Кристкинд! Я Хава. Мне 9. Я хочу планшет и тысячу монет в игру. Чтобы мама не плакала, когда смотрит на неё. И чтобы папа не был как камень. Спасибо. Я буду хорошая».

Эрива не спросила, кого Хава имела в виду под «ней». Хава почувствовала, что Эрива всё поняла, и мгновенно спряталась за деловитостью:

— Всё. Надо положить на подоконник. Снаружи виднее.

Они накинули куртки и вышли на улицу к окну. Хава аккуратно прижала письма камешком, чтобы не унёс ветер.

— Теперь увидит, — уверенно сказала она.

— А если нет?

— Увидит. Он же для этого работает.

Вернувшись в «крепость», Хава долго болтала — о завтрашних мультфильмах, о том, что у Эривы волосы пахнут как в её детстве, только она не могла вспомнить, у кого ещё был такой запах. Потом вдруг спросила:

— Почему ты болеешь?

Эрива приподнялась на локте, убирая прядь с лица.

— Я не знаю себя другой.

Хава замолчала и тут же сменила тему:

— А кем ты хочешь стать?

— Не знаю, — выдохнула Эрива, опуская голову на подушку. — Я всю жизнь думала не «кем», а «как». Как встать. Как не упасть.

Хава подняла брови:

— Как упасть? А трость?

— Бывают дни без ног. Я ещё учусь с тростью.

— Так это же тоже профессия, — заявила Хава. — Можешь других учить.

Эрива тихо усмехнулась. А потом произнесла вслух ту правду, которая давно зрела внутри:

— А если серьёзно... может, адвокатом.

— Почему?

— Не потому что люблю законы, — ответила Эрива. — Просто хочу понимать, что именно там написано. Чтобы за меня больше никто ничего не подписывал.

Хава на секунду стала слишком по-взрослому серьёзной, но, испугавшись этой глубины, зевнула:

— Ладно. Адвокатом. И сделаешь двери автоматическими.

Она уснула мгновенно.

Эрива долго лежала в темноте, слушая тишину дома. А потом закрыла глаза.

Ёлка продолжала стоять на своём месте, монотонно мигая жёлтыми огоньками.

Когда Эрик выключал свет в гостиной, он заметил письма на подоконнике. Вышел на улицу и забрал их из-под камня. Он боялся ветра, дождя и того, как легко исчезает написанное слабой рукой. Унёс листы на кухню и положил на стол, как важные документы. Утром девочки увидят пустой подоконник, а Эрику было легче верить в чудо, если оно лежит ровно и не улетает.

Чуть позже хлопнула входная дверь. Тихо. Так входит человек, знающий, что в доме спят дети. Лиора замерла на пороге кухни. Она держала большой бумажный пакет. Внутри — коробки в плотной однотонной обёртке. Её взгляд сразу упал на исписанные листы. Дыхание стало прерывистым, губы едва заметно дрогнули. Эрик не оборачивался. Он сосредоточенно вытирал чашку, пока белая керамика не стала сухой до скрипа.

Пауза вышла слишком долгой.

— Они написали, — сказал он.

Лиора поставила пакет на пол, шагнула ближе и взяла лист Эривы. Осторожно, будто это была не бумага, а живая рука. Она вгляделась в строчки и нахмурилась.

— Это... — она запнулась. — Это венгерский.

Эрик молча кивнул.

Лиора достала телефон. Не глядя на мужа, сфотографировала текст и запустила переводчик. На экране поползли рубленые фразы — машинный перевод делал текст не живым. Лиора читала обрывками, едва слышно шепча:

— «Если ты ещё работаешь...»

Потом, тише:

— «Крыша... течь... чтобы вокруг было нормально».

И в самом конце:

— «Машина... пандус... чтобы я сама».

Лиора сжала губы, посмотрела на письмо, затем снова на экран:

— «Чтобы я не просила», — её голос сорвался на середине фразы.

Эрик наконец повернулся.

Он стоял с полотенцем в руках, и по его лицу было видно: у него тоже нет правильных слов.

Лиора листала экран дальше.

— «Терпение Жоке...»

— «Ребёнок... здоровый... без больницы».

Она резко выдохнула, словно от удара в грудь.

— «Хава... чтобы жила вместе, а не по очереди».

Лиора подняла глаза на Эрика. В этом взгляде было всё: обвинение, страх и та невыносимая правда, которая могла в щепки разнести эту кухню.

— Она просит не для себя, — тихо сказала она.

— Именно.

Лиора взяла второе письмо. Короткие строчки Хавы не нуждались в переводе. Она прочитала их и на секунду прикрыла рот ладонью, заглушая стон.

— «чтобы мама не плакала, когда смотрит на неё», — прошептала она.

Эрик сделал шаг к ней, но вовремя остановился. Лиора медленно положила листы на стол.

— Что дальше? — спросила она.

Эрик взял письмо Эривы. Он держал его так, будто бумага могла обжечь пальцы.

— Не знаю. Это нельзя починить сразу, — его голос звучал глухо. — Сначала — почва под ногами. Потом — правда.

— Ты думаешь, почва спасёт?

— Я думаю, она даст шанс.

Лиора смотрела на письма ещё мгновение. Потом произнесла:

— Она слишком взрослая.

— Она стала такой задолго до сегодняшнего дня, — ответил Эрик.

На кухне воцарилась тишина, в которой было слышно лишь щёлканье системы отопления.

— Ты ведь понимаешь, — Лиора не поднимала глаз, — что ничего не отменит того, что мы сделали?

— Понимаю.

Эрик всё ещё сжимал в левой руке исписанные листы. Венгерские слова были ровными и упрямыми. Лиора прикрыла глаза и потёрла виски.

— Что мне делать с домом?

Она судорожно выдохнула:

— Ты знаешь, мне всё равно. Я только ради Хавы...

Эрик привычно приподнял руку в сторону её плеча. Пальцы замерли в воздухе в сантиметре от ткани.

— Ты знаешь ответ, — тихо ответил он, опуская руку, уже успевшую сжаться.

— Я не буду их будить, — Лиора сделала шаг назад.

— Там, — она кивнула в сторону бумажного пакета, — положишь. До завтра.

Она вышла так же тихо, как вошла. На пороге она на секунду замерла, словно хотела что-то добавить, но передумала.

Дверь закрылась.

Эрик остался один. Убрал письма в ящик для самого важного — туда, где лежали документы, страховки и инструкции. Закрыл его. Опёрся ладонями о стол. Посмотрел на полку в коридоре, где лежал большой медный колокольчик, потом — на пакет, оставленный Лиорой, и на ёлку. Из комнаты шёл слабый тёплый свет — из детской крепости, где две девочки учились быть сёстрами и писали письма Кристкинду. Эрик долго смотрел туда. Потом опустил голову.

Ритм

Затянувшиеся рождественские выходные наконец закончились. Утро среды выдалось чистым и холодным. Хава с самого рассвета была слишком бодрой. Она крутилась рядом с Эривой: то заглядывала в сумку, то трогала ремешок трости, то пыталась повторить «взрослый» шаг — осторожный, с паузой, будто это танец. Потом вдруг решила, что сегодня она артистка.

Натянула на голову тонкую бумажную ленту, как корону, и пошла по комнате медленно и важно, как по сцене. На каждом шаге строила рожицы: «строгая мама», «каменный папа». В какой-то момент она посмотрела на Эриву и показала язык так смешно и внезапно, что та не выдержала.