Вода и глина

Сон подступил тихо, без провала.

Сначала была вода. Тёплая, по щиколотку. Дно — мягкий песок, не знающий сопротивления. Вода не пугала и не причиняла боли. Это было странно и правильно.

Потом проявился сад. Не их, не Розин — другой. Слишком светлый и прозрачный. Кусты роз стояли живыми стенами, образуя лабиринт, а воздух пах чистым, беззаботным детством. Из-за поворота выбежали две девочки. Они смеялись и носились так, что из-под ног, вместо пыли, поднимались облака. Одна была чёткой, узнаваемой. Вторая — расплывчатой, будто не успела проявиться, но всё же тело Эривы узнало её. Узнало без памяти и объяснений.

Одна из девочек обернулась — и Эрива увидела себя. Лёгкую. Без трости.

Девочка засмеялась, обдала её брызгами и умчалась дальше. Рядом бежала вторая — та, смазанная. На мгновение они слились в одну линию, и Эрива не смогла понять, где кончается одна и начинается другая.

Кто-то коснулся её плеча. Роза.

Но не та Роза, что задыхалась на диване. Юная. Прямая. Светлая.

— Что же ты стоишь, глупенькая? — улыбнулась молодая Роза. — Ну Беги.

И Эрива побежала. Не раздумывая, не проверяя, выдержат ли ноги. Она бежала, потому что ноги были её собственными, а тело помнило состояние свободы.

Лабиринт оборвался внезапно. Перед ней открылось море — мелкое, сияющее, бесконечное. Она опустила ладонь в воду и провела по песку.

Обернулась — ни сада, ни девочек. Только море и тихое, чистое небо...

Эрива всплывала на поверхность реальности медленно, ещё несколько секунд удерживаясь в тёплой воде сна. Она всё ещё чувствовала руку Розы на своём бедре — та по-прежнему обнимала колено, как и ночью. Эрива не открывала глаз, стараясь подольше сохранить в себе то сияющее море.

Но рука была другой.

Она не была тяжёлой или тёплой — она была неподвижной. Она больше не «держала» — она «лежала».

Эрива не вздрогнула. Медленно открыла глаза.

Комната была прежней. Те же коробки, тот же ровный утренний свет.

Эрива лежала неподвижно ещё минуту. Не поворачивалась. Не проверяла. Просто чувствовала эту руку на себе.

Внутри поднялась дрожь. Сначала тонкая, в самых кончиках пальцев, затем она переросла в крупный тремор, прошедший по плечам и спине. Колени затряслись.

Эрива осторожно, почти невесомо выскользнула из-под этой руки. Она боялась, что любое неосторожное движение — шорох ткани или поворот головы — сделает всё окончательным.

Эрива села на край дивана. Руки на коленях. Дыхание короткое, поверхностное. Закрыла глаза — Роза всё ещё оставалась там, в том сне, молодая и звонкая.

Она встала, очень медленно, будто поднимаясь со дна.

Шаг. Ещё шаг. Трость. Опора. Воздух.

Эрива прошла на кухню. Села за стол. Свет лежал на столешнице так же ровно, как и вчера. Чайник, кружка Розы — всё было на своих местах. Этот привычный порядок был почти невыносимым.

Эрива ждала. Не событий, а просто момента, когда тело само решит, что делать дальше. Дрожь не проходила. Она прижала ладони к столешнице, чтобы не видеть, как ходуном ходят пальцы.

Через вечность она взяла телефон. Набрала номер Илоны. Гудки тянулись бесконечно. Илона ответила — голос был сонным, но мгновенно стал собранным.

— Да?

Эрива смотрела в одну точку на краю стола.

— Здравствуйте... Это Эрива.

Пауза.

— Да. Я слушаю.

Эрива попыталась вдохнуть, но горло было перекрыто.

— Мама ушла, — сказала она и опустила телефон на колени.

— Я еду, — коротко бросила Илона.

Эрива положила телефон на стол и осталась сидеть в тишине. Просто пыталась дышать и ни о чём не думать.

Слышен был скрип лестницы у соседей и звон посуды. Внизу, в гараже, зашуршали кролики.

Чёрный флаг

Эрива не вернулась в гостиную. Она осталась на кухне.

Свет лежал на столе ровно, чайник стоял на месте. Кружка Розы — тоже. Дом не рушился и не менялся, он продолжал быть домом, в котором теперь не было Розы.

Она сидела, положив ладони на столешницу, и вслушивалась в тишину.

Подъехала машина. Сначала глухой шорох шин по гравию, потом два коротких хлопка дверей. Затем голоса — обрывки фраз, спорящие интонации.

Эрива не встала.

В коридоре наверху послышались шаги.

Илона вошла первой и оставила дверь приоткрытой.

Внешне она выглядела как всегда: простое платье, сумка через плечо, собранное лицо. Илона на секунду остановилась, посмотрела и ничего не сказала. Она прошла в гостиную, через минуту вернулась, подошла к Эриве ближе и положила ладонь на её плечо — не обнимая и не утешая.

— Я вызвала дежурного врача, — сказала она тихо. — Сейчас будут.

Эрива кивнула.

Илона включила чайник. Вышла сделать звонок. Вернулась, приготовила чай. Поставила на стол чашку, насыпала сахар, не спрашивая, размешала, подвинула к Эриве.

— Пей. Пару глотков.

Эрива взяла чашку двумя руками. Сделала маленький глоток. Чай был слишком горячий — первый живой сигнал для онемевшего тела.

Через несколько минут внизу, у магазина, остановилась ещё одна машина. Послышались шаги уже другие — тяжёлые, уверенные. Илона вышла в коридор, коротко сказала кому-то пару фраз и вернулась.

— Сейчас, — сказала она Эриве. — Ты не обязана никуда идти. Я всё сделаю. Просто сиди.

Эрива снова кивнула.

Из гостиной донеслись приглушённые голоса. Пауза. Затем началось движение — тяжёлое, осторожное шарканье по полу.

Илона время от времени выходила и возвращалась. В руках появлялись какие-то бумаги, телефон, ручка. Она говорила короткими фразами: «да», «нет», «сейчас», «подпишите тут».

Затем Илона снова вернулась на кухню, коснулась плеча Эривы, внимательно посмотрела на ноги, на руки, в глаза.

— Держись, — тихо произнесла она. — Я ещё заеду.

Эрива проводила её взглядом, крепко сжимая чашку. Входная дверь тяжело закрылась. Шаги в коридоре стихли. На улице хлопнули дверцы фургона.

Днём Эрива всё-таки села на край дивана в гостиной, не касаясь пледа Розы. Усталость вернула её туда, где утром всё закончилось.

Она смотрела в стену.

К вечеру шум снизу стал другим. Кто-то останавливался, подолгу смотрел на террасу и шёл дальше.

Эрива услышала шаги в коридоре и голос Аарона.

Он вошёл вместе с Пишта-бачи. Оба сняли головные уборы ещё у порога, будто в доме была церковь.

Пишта-бачи держал шляпу в руках и мял её пальцами:

— Őszinte részvétem (Мои соболезнования), — сказал он негромко, не поднимая глаз.

Аарон повторил ту же фразу — чуть тише.

Эрива кивнула. Слово «спасибо» застряло.

Аарон протянул лист бумаги.

— Это некролог, — сказал он осторожно.

— Я распечатал. Если ты разрешишь мы повесим у двери магазина и на остановке. Чтобы люди знали. Чтобы — он замолчал, подбирая нормальный тон, — чтобы всё было по-человечески.

Эрива взяла лист. Посмотрела на чёрные строки. Имя Розы — вверху. Мольнар Роза. Чужая официальность чёрных букв.

— Да, — сказала она сухо. — Повесь.

Аарон выдохнул, отошёл к порогу. Пишта-бачи уже смотрел в сторону террасы.

— Я на минуту, — сказал он и пошёл.

Эрива не пошла за ним. Но через окно видела, как он выходит на террасу, достаёт из-за перил древко, которое Роза ставила на праздники, и закрепляет на нём чёрный флаг.

Чёрная ткань повисла тяжело, без ветра.

Внизу, у входа в магазин, стало неестественно тихо.

Аарон постоял ещё секунду.

— Если нужно что-то... — начал он.

Эрива поджала колени к груди и уткнулась в них подбородком. Коротко качнула головой.

— Спасибо, — ответила она, так и не подняв глаз.

Он кивнул, и они вышли.

Вечером пришла Жока.

Она не сказала ни «привет», ни «как ты». Она просто подошла и обняла Эриву — быстро, крепко, без слов. Эрива сначала была деревянной, потом вдруг обняла в ответ.

— Останься, — сказала она тихо. — Если можешь.

Жока кивнула и сильнее прижала Эриву к себе.

Поздно пришла мать Аарона. Поставила на стол кастрюлю и пакет с выпечкой. Не спросила, будут ли есть, удобно ли.

— Поешьте хоть чуть-чуть, — сказала она и ушла так же тихо, как пришла.

Ночь пришла быстро.

Дом стал темнее, а коробки вдоль стены — выше.

Эрива и Жока сложили диван в гостиной и плотно сдвинули два мягких кресла, устроившись в образовавшийся между ними угол. Долго молчали.

Потом Эрива сказала, глядя в сторону потолка:

— Я не пойду на похороны... Не смогу.

Она подтянула колени.

— Если я пойду... я запомню её такой. Я не хочу. Пусть последним будет море...

Жока молча взяла её за руку.

Эрива лежала и слушала дом. Кролики внизу шуршали, как всегда. Флаг на террасе иногда касался древка глухо, едва слышно.

— И ещё, — сказала Эрива уже почти шёпотом. — Мне кажется завтра приедет он.

Жока не спросила «кто».

Эрива закрыла глаза.

— Я знаю, — добавила она.

Жока подтянула плед выше и подвинулась так, чтобы их плечи соприкоснулись.

Эрива уснула не сразу, но впервые за день у неё появилось что-то похожее на границу: рядом был живой человек. Этого было достаточно, чтобы дождаться утра.

Следующий день

Эрива проснулась поздно и сразу поняла: проспала. С трудом спустив ноги с кресла, она замерла. Из-за сна в неестественной позе мышцы стянуло так, что колени отказывались разгибаться. Эрива потёрла одеревеневшие бёдра, окинула взглядом сложенный диван и коробки, а затем бессильно прикрыла лицо ладонями. Наконец встала, накинула кофту и, наваливаясь на трость, поковыляла к столовой.

Жока уже сидела на кухне, молча резала хлеб ровными ломтями.

Эрива на секунду замерла в дверном проёме кухни.

Телефон лежал на столе экраном вверх. На нём светилось уведомление:

11:00 — Акош

Эрива не отменила занятие.

Она моргнула, как будто могла стереть это взглядом. Потом резко села на стул.

— Чёрт — выдохнула она.

Жока не переспросила, только медленно подняла глаза, и Эриве пришлось назвать вслух:

— Акош должен приехать. Я... я забыла написать ему, что... — она не произнесла этого слова. — Что занятий не будет.

Жока кивнула, медленно размазывая масло по хлебу. Сказала спокойно:

— Напиши сейчас.

Эрива взяла телефон двумя руками. Пальцы слушались плохо. Она набрала короткое сообщение, не объясняя лишнего. Стёрла. Написала снова. Стёрла ещё раз.

В итоге написала коротко:

Акош, простите. Сегодня не смогу. У нас смерть в семье. Я забыла предупредить.

Пришёл ответ:

Мои соболезнования. Я уже в пути. Подъеду на пять минут.

Эрива резко взяла кружку, чуть не расплескав чай. Долго смотрела на поднимающийся пар, затем поднялась и, не глядя на Жоку, сказала:

— Я выйду вниз. Сама. Если он уже едет, я должна хотя бы извиниться.

Она взяла трость, вышла в общий коридор и медленно спустилась по лестнице.

На улице было тихо. Наверху висел чёрный флаг.

Машина Акоша остановилась у магазина аккуратно, он вышел быстро, без своей обычной бодрости. Лицо у него было собранное, профессиональное — но глаза мягкие. В руках — не папка и не учебник, а маленький пакет с чем-то сладким.

— Мои соболезнования, — сказал он тихо.

Эрива кивнула, опустив глаза.

— Простите, — сказала она. — Я должна была написать заранее. Я... я забыла, что у меня есть... — она замолчала.

Он покачал головой:

— Не извиняйся. Урок подождёт. Ты мне ничего не испортила.

Он посмотрел наверх — на флаг — и снова на неё.

— Мы переносим всё, как нужно. Когда ты скажешь — тогда и продолжим. Сейчас у тебя другие проблемы.

Эрива сглотнула.

— Мама всегда говорила про порядок, — сказала она неожиданно для себя. — И я уже... — она опять не договорила.

— Главное, чтобы были близкие рядом, — мягко перебил Акош. — Если что — звони. Я на связи.

Он не стал задерживаться. Положил пакет на подоконник у входа и ушёл к машине.

Эрива смотрела ему вслед. Под пяткой трости хрустнул камушек. Она вздрогнула, ловя равновесие — пора подниматься обратно.

На кухне Жока молча подвинула к ней кружку.

Эрива сделала глоток — и именно в этот момент зазвонил телефон. Номер мэрии. Эрива взяла трубку не сразу.

— Да? — сказала она.

— Эрива? Это Сабольч, — прозвучал голос мэра, тише обычного. — Мои соболезнования. Я звоню по делу. Мы должны понимать, как будет правильно.

Эрива закрыла глаза, сильнее сжав телефон. Но она заставила себя кивнуть.

— Да, — сказала она. — Я слушаю.

Сабольч-бачи говорил аккуратно:

— Похороны мы думаем, в пятницу. Мы сделаем всё как положено. И ещё поминки. Дом культуры. Мне нужно понимать, сколько людей ждать, чтобы всем хватило места.

Эрива вздрогнула. Она зажмурила глаза и вспомнила вчерашний сон. Она глубоко вдохнула и ответила честно — коротко, без объяснений:

— На похороны я не смогу.

Пауза на том конце затянулась. Наконец Сабольч шумно выдохнул.

— Понимаю, — сказал мэр тихо. — Тогда поминальный вечер?

Эрива посмотрела на Жоку. Та не вмешивалась, но её присутствие помогло удержаться.

— Да, — сказала Эрива. — На поминки я приду.

— Хорошо, — ответил Сабольч-бачи. — Тогда так и сделаем. Если вам что-то нужно звоните.

— Спасибо, — сказала Эрива.

Она положила телефон. Жока молчала.

Через минуту Эрива сказала, глядя в стол:

— Значит, я ещё держусь.

Жока кивнула и снова крепко обняла подругу.

Вечер

Днём было кладбище, а к вечеру деревня потянулась в Дом культуры — тихо, без суеты.

Эрива не могла стоять у ямы. Но смогла прийти туда, где были живые.

Аарон довёз их к Дому культуры. Он приехал без Эмеше — та осталась накрывать на столы. Осторожно припарковавшись на месте, огороженном пластиковыми конусами, он заглушил мотор. Жока вышла первой; она открыла дверь со стороны Эривы и помогла ей выбраться из машины.

У входа было жарко — август держал день до последнего. Чёрная одежда на людях выглядела не траурной, а тяжёлой, как лишний слой кожи. Внутри пахло вином, тёплым хлебом и старым деревом сцены. Воздух был густой от людей, молчания и непроговорённого.

Эрива стояла ближе к стене, держа трость ровно перед собой. Ближе к выходу. Так проще выдержать. Проще уйти. Жока была рядом.

Сабольч-бачи сказал несколько слов — не пафосно, по-деревенски. Про Мольнар Розу. Про порядок. Про то, что она была человеком, который делал больше, чем должен. Про то, что такие уходят — и деревня потом долго перестраивает себя вокруг пустого места.

Люди кивали. Кто-то вытирал глаза быстро, как будто стыдно. Кто-то сидел с каменным лицом. Потом началось то, ради чего здесь собрались: не «официальное», а человеческое. Подходили по одному. Говорили формулу. Касались взглядом. Отступали. Снова подходили другие.

Эрива кивала. Иногда находила голос и говорила «спасибо». Чаще — просто кивала.

Она чувствовала на себе деревенский взгляд — не любопытный и не жалостливый — внимательный. Здесь её знали не только как «внучку Розы» по документам. Её знали как ту, которую Роза годами вытаскивала обратно в жизнь. Не разом, не чудом, а упрямством, режимом, заботой и злостью.

Детское, смешное прозвище «пони» теперь звучало иначе, даже если его никто не произносил. Люди видели трость и прямую спину. Видели, что она стоит.

Эрива выдержала столько, сколько могла. Когда лица стали сливаться, когда слова стали повторяться, она поймала взгляд Жоки и едва заметно качнула головой: «Пойдём».

Жока не спорила, только шагнула ближе, чтобы Эрива не проходила этот путь одна.

У двери Эрива остановилась и тихо сказала:

— Выйди первой. Подожди меня у дороги.

Жока поняла сразу, кивнула и вышла.

Эрива осталась ещё на минуту, чтобы не показалось, что она сбежала. Кто-то успел подойти, сказать ещё одну фразу, коснуться взглядом. Эрива принимала слова, принимала взгляды. Повернулась к выходу и вышла во двор.

Снаружи было легче. Вечер уже прохладнее, но август всё равно держал тепло в асфальте. У дороги стояла машина, рядом Аарон. Он ждал, облокотившись на крыло, и рядом с ним — Жока. Оба молчали.

Эрива сделала шаг к машине — и услышала шаги за спиной.

Неторопливые. Нешумные.

— ЭрИвА.

Имя прозвучало непривычно: длинное «и», ударение не туда, и в конце — резкий выпад в «а».

Эрива медленно повернулась.

Он стоял у выхода из Дома культуры, в полутени. Чёрная рубашка, тёмные брюки. Лицо спокойное, но не уверенное. Он был собран, и больше напоминал человека, который приехал слишком поздно, но всё равно пришёл.

Он сделал один шаг вперёд и остановился, оставляя дистанцию.

— Mein herzliches Beileid (мои искренние соболезнования), — сказал он негромко.

Пауза.

— Du verstehst mich? (Ты ведь... понимаешь?)

Эрива кивнула.

Дальше они говорили по-немецки. Аарон и Жока стали ровно у машины. Они не вмешивались, но были готовы вмешаться, если понадобится.

— Ты... Ты знаешь, кто я?

— Знаю, — Эрива неловко переступила, пытаясь вернуть себе устойчивость.

— Тебя не было на кладбище, — сказал он тихо. — Я понимаю.

Эрива крепче перехватила трость. Смахнула ладонью липнущую к лицу прядь — жест вышел резким и неуклюжим.

— Не сейчас, ты устала, — сказал он. — Я пришёл, чтобы ты знала.

Он сделал паузу, прижав ладонь к неподвижной левой руке.

— Я приехал в тот же день. Сразу. Илона знает.

Это ударило Эриву ещё больше. Она проглотила воздух.

— Я не готова, — сказала она ровно.

Он кивнул так, будто это было единственное правильное слово.

— Понимаю, — сказал он. — Завтра нам придётся поговорить. Но не здесь. Не так. Я буду там, где ты скажешь.

Эрива молчала, глядя на него в упор. Он не произнёс ни «дочка», ни «папа», и эта холодная дистанция помогала ей держать равновесие.

— Мне... — Эрива замолчала, так и не договорив. Она коротко глянула на машину и сильнее навалилась на трость.

— Да, прости, — сказал он тихо и сделал шаг назад. — Езжай.

Эрива повернулась к машине. Аарон уже держал дверь открытой. Она села, положила трость рядом, закрыла дверь. Через стекло она видела: он остался у входа. Не шёл за ними, не махал, не пытался удержать.

Просто стоял.

Аарон выехал медленно, чтобы не тряхнуть её лишний раз. Эрива смотрела на тень отца и удаляющиеся огни Дома культуры. Коснулась пальцем века: сухо.

Коридор встретил их тем же запахом магазина снизу и тем же скрипом ступенек. Всё было привычным.

Аарон довёл Эриву до двери.

— Если что — звони, — сказал он и ушёл вниз.

Жока вошла следом и сразу закрыла за собой дверь. В гостиной она просто подошла и обняла Эриву так, чтобы она на секунду могла перестать держать себя. Эрива не расплакалась. Она просто стояла, уткнувшись лбом Жоке в плечо, и дышала — коротко и часто.

Потом отстранилась. Села на диван, аккуратно поставив трость рядом, чтобы та не упала и не стукнула. Этот звук был бы слишком громким.

— Это был он, — сказала она. — Мой отец.

Жока кивнула.

Пауза.

Эрива посмотрела в пол.

— Мне семнадцать, — прошептала она. — Я не выбрала... Но не могу остаться сама.

Жока сидела рядом, ближе, но не касаясь.

— Он заберёт меня.

Жока резко повернула голову.

— Куда?

Эрива честно ответила:

— Туда. В Австрию. Откуда я... — она застыла на секунду. — Он сказал «поговорим», но это же не разговор. Это когда мне уже всё скажут.

Жока накрыла её ладонь своей:

— Ты ж не чемодан, чтобы тебя увезти.

Эрива усмехнулась сухо.

— А сегодня я стояла там и думала: мама бы сказала «держи спину». И я стояла.

Жока кивнула, стаскивая с себя кроссовки:

— Ты и щас держишься.

Эрива посмотрела на свои колени и положила ладонь на бедро. Тепло пришло не сразу.

— Я должна поехать, — выдохнула она, почти не разжимая губ.

Эрива прилегла. Жока выключила свет и устроилась рядом — так, чтобы не вторгаться, но оставаться близко.

В темноте Эрива сказала едва слышно:

— Когда он придёт не оставляй меня одну.

Жока ответила сразу:

— Не оставлю.

Отъезд

На следующий день деревня уже жила «после». Люди ещё говорят тише, но уже покупают хлеб, спорят у кассы, чинят заборы. Всё уже понемногу входило в прежний ритм.

Эрива молча собирала вещи. Делала это не как сборы в поездку, а как в спешный вынос самого нужного. Только необходимое, не взять лишнего, не дать себе привязаться к предметам. Сумка получалась маленькой. Ей хотелось, чтобы всё уместилось в один объём. Чтобы это выглядело как поездка, а не как конец.

Потом она зашла в комнату Розы. Села на кровать и обхватила руками колени. В окно дул нагретый от крыши воздух, из-за чего в комнате витал запах смолы, смешанный с ароматом веточек лаванды, стоящих в вазе на столе. Эрива опустила голову на подушку и посмотрела на фотографию в старой рамке на стене. Роза и Имре вместе — между ними морда лошади. Счастливые. Живые.

Эрива закрыла лицо подушкой и тихо, едва слышно заскулила. Через минуту она собралась, встала, заправила постель и плотно закрыла окно.

Она вышла из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь. Замок щёлкнул, но Эрива всё ещё держалась за ручку, оперевшись лбом о полотно двери.

В ванной она сняла и рассортировала вещи с сушилки. Перекрыла воду, вытащила всё из розеток и плотно закрыла дверь.

Затем она спустила сумку вниз, в гостиную. Возле серванта лежал телефон Розы. Эрива подошла, взяла его в руки, включила. На экране отобразился список пропущенных звонков и входящих сообщений. Она вздрогнула, горло сдавило так, что захотелось закашляться. Экран погас, и она убрала телефон в верхний карман сумки.

Дом стоял пустой. Дверь, чашка, плед, забытые на подоконнике очки — всё осталось на своих местах. Она вышла на террасу на минуту. Чёрный флаг висел ровно, без ветра. Под ним деревня казалась ниже, чем раньше: магазин, дорога, несколько фигур, которые оглядывались наверх привычным движением.

Эрива вышла из квартиры и закрыла за собой дверь. Проверила замок. Дважды.

Снизу, у общего входа, раздался звук машины. Негромкий. Чужой. Потом шаги в коридоре.

— ЭрИвА.

Имя снова прозвучало непривычно — как осторожное касание, а не слово.

Он стоял в коридоре. Лицо усталое, но собранное.

— Ich möchte nicht lange reden (я не хочу долго разговаривать), — сказал он тихо и на секунду остановился. — Ты понимаешь меня?

Эрива кивнула, сжимая ручку сумки.

— Я отвезу тебя, — сказал он уже ровно, без лишнего. — Если тяжело скажешь. Я... я не знаю, как правильно.

Пауза.

— Ты не можешь остаться здесь, — добавил он. — Ты понимаешь сейчас это невозможно.

Эрива смотрела вниз. Кончиком трости соскребала с порога крошку штукатурки, не поднимая глаз.

— Понимаю, — сказала она.

Он не приблизился. Не попытался взять сумку из рук. Только отступил на полшага, давая ей пространство выйти.

Она прошла мимо него медленно. Колёса сумки дробно застучали на стыках кафельной плитки. Дойдя до края пролёта, Эрива оставила её у верхней ступеньки и медленно, придерживаясь за перила, спустилась во двор.

Внизу ждала Жока. Стояла чуть в стороне от машины, чтобы не мешать, и смотрела на Эриву. Без вопросов. Эрива остановилась напротив. Они постояли секунду.

Сзади, на лестнице, загремели колёсики сумки — Эрик молча спускал её вещи вниз.

Жока подошла и обняла её крепко — по-настоящему, без осторожности.

— Ты звони, — сказала она глухо. — Не пропадай. Я люблю тебя. Поняла?

Эрива кивнула, попыталась ответить. Но не смогла, только больно сглотнула.

Жока отстранилась. Быстро провела пальцами по её рукаву — коротким, почти неуловимым движением.

Эрива села в машину.

К окну подошёл Пишта-бачи. Его тяжёлые брови упали на глаза: он стоял, перебирая соломинки в шляпе, словно подбирал слова.

Эрива опустила стекло и протянула связку ключей.

— Снимите с колечка... — сказала едва слышно. — У меня пальцы... — голос исчезал.

Она посмотрела в сторону гаража, где шуршали кролики.

— Они не виноваты.

Пишта-бачи молча снял с карабина нужные ключи, остальное вернул ей в ладонь.

— Я разберусь, дочка, — сказал он.

Сзади хлопнула дверца багажника.

Эрива обернулась: в багажнике стояла её дорожная сумка. Одна.

Машина тронулась. Трость стукнула в обивку сиденья.

Дорога растянулась до горизонта.

Косые лучи солнца мелькали сквозь деревья короткими вспышками. Эрива натянула очки и закрыла глаза. Эрик пару раз предложил остановку, воду, кофе на заправке. Эрива кивала или качала головой, не включаясь. Она смотрела в окно и наблюдала, как меняется пейзаж: поля, посадки, знаки, чужие названия. Как будто всё вокруг становилось чужим заново. Она не пыталась думать о том, что будет в Австрии, в Граце. Не пыталась заранее придумать, как вести себя с матерью, как разговаривать, куда смотреть.