Ничей

Алексей выбрал место в хвосте, чтобы видеть всех сразу.

Роща за школой днём казалась меньше, чем вечером. Деревья были редкими, земля местами вытоптана до голой коричневой полосы. Они шли по тропинке, но время от времени кто-то вырывался вперёд или, наоборот, отставал.

— Тут поворачивать, — уверенно сказал Боря в одном месте, глянув на карту.

— Почему? — спросил кто-то.

— Потому что так, — ответил Боря. Этого объяснения хватило.

Все повернули.

Боря всё время что-то говорил — про сокровища, пиратов, милицию, которая обязательно придёт, если они найдут «настоящую» коробку с золотом. Хулиган пару раз пытался шутить грубее, но его почти не слушали. Младшие спотыкались о корни и хватались друг за друга.

Алексей шёл и смотрел, кто держится ближе к Боре, кто — к хулигану, кто идёт отдельно, сам по себе, но всё равно не уходит. Ему было важно не пропустить моменты, когда люди меняют расстояние между собой: подойти, отойти, встать за чьейто спиной.

Когда Боря сказал «Стоп», все остановились почти одновременно.

— Тут? — спросил кто-то.

— Тут, — подтвердил Боря, сравнив глазами крестик на карте и дерево сбоку.

Земля и правда была обычной — немного рыхлой, пара сухих листьев, небольшой корень. Лопаты ни у кого не было, копали руками и палками. Сначала это было похоже на игру: землю отбрасывали далеко, кто-то смеялся, кто-то командовал. Потом стало труднее, пальцы пачкались, ломались ногти, и у некоторых энтузиазм начал таять.

— Там ничего нет, — сказал один из младших, выпрямляясь.

— Копай, — коротко бросил хулиган.

Через пару минут пальцы кого-то из ребят стукнулись обо что-то твёрдое.

— Есть! — крикнул Боря так, что с дерева вспорхнула птица.

Из ямы осторожно вытащили грязную жестяную коробку. Её поставили на землю, вокруг сразу образовался плотный круг. Боря оказался в центре просто потому, что держал карту.

Крышка поддалась не сразу. Когда её наконец открыли, внутри оказалось немного ржавого хлама и сложенный вчетверо листок в клеточку. Хлам разочаровал быстрее всего: ключ, пуговица, монетка, обломок игрушечной машинки. Это можно было найти и дома под диваном.

— И это всё? — сказал кто-то, в голосе уже звучала обида.

— Там записка, — тихо сказала Света.

Боря достал сложенный прямоугольник и развернул его аккуратнее, чем коробку. Внутри печатными, кривоватыми буквами было написано:

«КЛАД — ВНУТРИ».

Он прочитал вслух:

— Клад. Внутри.

Слово «внутри» повисло над ними пусто.

Боря засмеялся первым — быстро, громко, чуть резче, чем нужно.

— Ну классно. Очень смешно. Прям клад.

Кто-то из младших тихо всхлипнул. Хулиган буркнул:

— Кто так шутит — по морде попросится.

Кто-то поддержал, кто-то промолчал.

— Ладно, — сказал Боря уже спокойнее. — Пошли. Тут больше ничего нет.

Круг начал распадаться. Одни ушли сразу, кто-то ещё ковырял носком ботинка землю, словно надеясь, что под коробкой лежит что-то настоящее.

Алексей стоял чуть в стороне. Он и так знал, что будет в записке. Слова на бумаге были для него не про сундук, которого нет, а про то, что уже произошло по дороге: кто шёл впереди, кто держался сзади, кто больше всех верил, а кто сомневался и всё равно пошёл.

Света не смеялась и не ругалась. Она посмотрела на коробку, потом на яму, потом подняла глаза на него. В этом взгляде не было вопроса — только проверка.

— Это ты? — тихо спросила она, когда остальные уже начали расходиться по тропинке.

Он подумал, можно ли сделать вид, что не понял, о чём она. Решил, что нет.

— Да, — сказал он просто.

Она кивнула — коротко, без удивления.

— Понятно, — сказала Света.

И пошла к остальным.

Алексей остался на секунду один возле ямы и закрытой коробки. До этого момента ему казалось, что в основном это он смотрит на людей, а не они на него. Теперь стало ясно, что кто-то может смотреть и на него так же внимательно. Мысль была не страшной и не приятной — просто новой. Он отметил её отдельно и решил запомнить.

На этот раз урок был не интересен с самого начала.

Нина Васильевна писала что-то на доске мелом, который ломался слишком часто. Цифры и палочки тянулись по зелёному полю, в классе шуршали тетради, кто-то тихо сопел носом. Воздух был тяжёлый от зимних курток, снятых наспех и сваленных в угол.

Алексей сидел за своей второй партой у окна и аккуратно выводил цифры в клетках. Урок шёл ровно, без сюрпризов. Он не думал ни о карте, ни о коробке. Просто делал то, что просили, и слушал, как мел скребёт по доске с разной силой.

Сзади что-то тихо шуршало, но он не оборачивался. За спиной жили свои звуки: перешёптывания, короткие смешки, скрип стула, который никак не могли перестать качать. Это была обычная фоновая жизнь класса, не настолько громкая, чтобы учительница сразу обернулась.

В какой-то момент шорох сменился на тихий хлопок — будто что-то мягкое ударилось о стену. Потом раздался приглушённый хохот. Нина Васильевна остановилась, не дописав пример, и повернулась к классу.

— Это что сейчас было? — спросила она. Голос у неё был не злой, а уставший.

Сзади мгновенно стало тихо.

— Я спрашиваю, — повторила она. — Кто это сделал?

Никто не поднял руку. Даже те, кто обычно тянулся первыми — хотя бы чтобы сказать «не я».

Она повела взглядом по рядам, задержалась на задней парте, где сидел хулиган, рядом — ещё двое. Потом взгляд перескочил вперёд, на тех, кто формально считался «спокойными».

— Встанут вот эти, — сказала она. — Ты, ты, ты… и ты.

Палец остановился на Алексее.

Он поднялся, хотя не понял, почему. В этот момент он как раз дописывал цифру в тетради и точно знал, что не кидал ничего и не шептался. Но правило «встань, когда сказали» уже было встроено, и тело отреагировало раньше, чем мысль.

Четверо встали. Хулиган сзади, его сосед, ещё один мальчик и Алексей у окна.

— Будете стоять, пока не извинитесь, — сказала Нина Васильевна. — Мне всё равно, кто начал.

Она повернулась к доске и продолжила писать пример, как будто тема была закрыта.

Алексей сначала просто стоял. В классе это было не так необычно — иногда кого-то поднимали «за разговоры», и он привык к этой фигуре: человек на ногах среди сидящих. Нога немного затекла, но это не мешало думать.

Слова «пока не извинитесь» вернулись к нему чуть позже. Он вернулся к ним, как к строчке в задаче, которую сначала пропустил.

Первым не выдержал сосед хулигана.

— Извините, — выдохнул он тихо.

— Садись, — сказала Нина Васильевна, не оборачиваясь.

Второй сказал то же самое, добавив привычное «больше не буду». Третий повторил. Формула у всех была примерно одинаковая. Никто не уточнял, за что именно извиняется.

Трое сели.

Стояли двое: хулиган сзади и Алексей у окна.

Хулиган замялся, повернул голову, посмотрел на тех, кто сидел. В его взгляде было что-то вроде: «если я первым начну, будете надо мной смеяться». Потом он всё-таки сказал:

— Извините, — и добавил уже почти беззвучно: — Наверное.

— Сядь, — отозвалась Нина Васильевна автоматически.

Он сел.

Остался один Алексей.

Он ещё раз прокрутил в голове последовательность: шум, хлопок, смех, вопрос «кто это сделал», молчание, «ты, ты, ты и ты». За этот урок он ничего не бросал, не шептался, не смеялся. Если бы это была задача, в строке «его действия» стоял бы ноль.

Чтобы извиниться, нужно было сказать «я сделал что-то не так». Но он не мог найти внутри этого «что-то».

Можно было просто произнести слова. Для других это была кнопка: нажал — сел. Ему слова всё ещё казались ближе к описанию, чем к кнопке. Если он скажет «извините», учительница решит, что он действительно участвовал. Это было бы неправдой.

Он стоял и молчал.

В какой-то момент Нина Васильевна обернулась и только тогда заметила, что один так и не сел.

— Ты чего стоишь? — спросила она. — Скажи «извините» и садись.

Он посмотрел на неё.

— А за что? — спросил он.

В классе стало тише. Кто-то перестал шуршать страницами, кто-то поднял голову.

Она нахмурилась, будто вопрос был лишним.

— За то, что мешал на уроке, — сказала она.

— Я не мешал, — спокойно ответил он.

Он не повышал голос, не спорил. Просто сообщил то, как видел.

— Ты стоишь вместе со всеми, — сказала она. — Значит, мешал.

Эта логика его задела особенно. Получалось, что сам факт стояния превращал его в виноватого, даже если до этого ничего не было. Как если бы сначала выбрали ответ, а потом под него придумали задачу.

Он ещё раз прикинул, может ли всё-таки сказать нужные слова «просто чтобы сесть». Тело этого хотело: ноги ныло, спина устала. Но фраза всё равно застревала где-то между горлом и языком.

— Я не мешал, — повторил он чуть тише.

Нина Васильевна вздохнула.

— Тогда стой, — сказала она. — Пока не поймёшь.

Она повернулась к доске. Урок пошёл дальше.

Оставшуюся часть урока он стоял. Сначала считал примеры в уме вместе со всеми, потом просто слушал, как меняется шум в классе. На какой-то момент он даже забыл, что стоит, — ноги превратились в две длинные палки, отдельно от головы.

Иногда на него оборачивались: кто-то с любопытством, кто-то с лёгкой жалостью, кто-то с тем самым «ты странный». Боря пару раз пытался поймать его взгляд, показать мимикой: «Ну скажи уже что-нибудь, садись».

Света почти не смотрела. Один раз только подняла глаза, увидела, что он всё ещё на ногах, и опустила их обратно в тетрадь. В этом движении не было ни одобрения, ни осуждения — просто отметка: ничего не поменялось.

Звонок прозвенел неожиданно громко. Кто-то вздрогнул, кто-то сразу захлопнул тетрадь. Нина Васильевна сказала свою обычную фразу про домашнее задание, сложила журнал, ещё раз посмотрела в его сторону и вышла.

Он сел только тогда, когда класс начал вставать и собирать вещи. Не по команде, а просто потому, что урок закончился, и у стояния больше не было рамки.

В коридоре Боря догнал его почти бегом.

— Ты чего не извинился? — выпалил он. — Сказал бы — и сел.

Алексей пожал плечами.

— А за что? — спросил он второй раз за день.

— Ну… — Боря сбился. — Ну так. За компанию.

Слова «за компанию» показались ему особенно странными. Получалось, что можно было извиняться не за действие, а за то, что ты оказался рядом. Как будто вина передавалась по воздуху.

— Я этого не делал, — сказал он. — «За компанию» — это не то.

— Ты странный, — сказал Боря без злобы. — Никто же не думал, что это ты.

Алексей на секунду остановился.

— А теперь будут думать, что делал, — сказал он. — Если извинюсь.

Боря ничего на это не ответил. Пожал плечами, как будто говоря «сам решай», и побежал к тем, кто уже спускался по лестнице.

Алексей остался на площадке один. Он смотрел на потёртый линолеум, на стену с облупившейся краской и думал, что вокруг много вещей делается «за компанию» — чтобы не вылезать из круга. Ему это напоминало задачи, где сначала подгоняют ответ, а потом придумывают под него числа.

Он ещё не умел объяснить это взрослым словами, но внутри у него уже была маленькая жёсткая деталь, которая не позволяла говорить «я виноват», если он точно знал, что нет.

Глава 10.

Чемодан у двери стоял давно.

Не новый, не броский, просто ещё один предмет в коридоре. Внутри лежали документы в прозрачной папке, немного денег, бельё, тёплые вещи, аптечка. Его называли коротко:

— Чемодан на всякий случай. Пусть стоит.

Он почти перестал его замечать. Как не замечают выключатель, который всегда на своём месте. Но иногда, проходя мимо, всё-таки думал, что это вещи не «куда поедем», а «если что-то случится».

По телевизору часто повторялись одни и те же слова: «теракт», «взрыв», «Чечня». Показывали тёмные окна, людей в куртках, машины с мигалками. Мама иногда задерживала взгляд на экране, вздыхала, переключала канал и шла на кухню варить суп, как будто «опять» и «суп» жили рядом и не мешали друг другу.

Однажды вечером она сказала:

— На осенние каникулы я везу группу в Питер. Школьную. Стас поедет. И Лёша со мной.

Сказала это между делом, снимая очки и откладывая тетради. Но воздух в комнате сразу поменялся. У Стаса мелькнуло довольное «само собой». Алексей посмотрел на маму, потом на чемодан у двери — привычный — и подумал, что его наконец откроют не из-за «если», а из-за «когда».

Младшая сестра подняла голову от рисунка.

— Я тоже поеду, — сказала она спокойно.

— Ты ещё маленькая, — ответила мама. — Это поезд, другой город, экскурсии. За всеми надо смотреть.

— Я не маленькая, — тут же возразила сестра. — Я могу далеко ехать. Я буду тихо.

Сказала это очень серьёзно, без плача. Как будто речь шла не о поездке, а о праве попасть в какой-то новый этаж жизни. Мама всё равно покачала головой:

— Когда подрастёшь, поедем. Сейчас я за вас двоих уже переживаю, а ещё за всю группу.

Разговор повторился ещё раз утром, уже короче. Итог был тот же. Сестра ушла в комнату, громко села на кровать и какоето время не смотрела в их сторону.

Собирать начали за неделю.

Чемодан открыли. Документы переложили в другую сумку, положили рядом билеты и список детей. На кровать разложили свитера, рубашки, носки.

— В Питере в ноябре сыро, — сказала мама. — Возьми потеплее. И шапку нормальную, не эту тряпку.

Она в который раз напоминала про шапку, шарф и «не сидеть на сквозняке». Про себя он вспоминал только одну настоящую «болезнь» — когда у них у всех троих сразу была ветрянка. Сначала Стас, потом он, потом сестра. Квартира тогда была в зелёных точках; их мазали, ругали за попытки чесаться и заставляли лежать. После этого ничего похожего в памяти не всплывало. Иногда его подводил желудок, если съесть что-то «не то», но лежать с температурой и таблетками почему-то больше не приходилось.

Стас сам кидал футболки и толстовки в свой угол чемодана. Мама потом молча всё перекладывала ровнее. Алексею она задавала короткие вопросы:

— Этого достаточно?— Достаточно.

Он не любил лишнего. Чемодан получался не набитым, а собранным.

Сестра пару раз заходила в комнату, прислонялась к косяку.

— Я тебе тоже чтонибудь привезу, — сказал он однажды.

— Настоящее, — уточнила она. — Не просто картинку.

Он кивнул. «Настоящее» и ему самому казалось важнее открытки.

Сон пришёл, когда чемодан уже наполовину был собран.

Ему снилось метро. Не то, по которому они ездили по Москве. Московские станции он уже знал: цвета линий на схеме, привычный грохот поездов, открытые платформы, запах железа и пыли.

В этом сне метро было другим.

Сначала — коридор. Длинный, ровный, стены гладкие, без афиш. Свет от ламп был чуть холоднее. Звук шёл издалека — не грохот, а ровный гул, как если бы за стеной работала большая машина.

Потом он оказался на станции.

Платформа была узкой. Вдоль неё тянулась ровная полоса панелей. Когда поезд подошёл, он сначала услышал низкий гул, а не привычное дребезжание. Поезд остановился, и вместе с его дверями начали двигаться части стен. Панели разошлись, открыли проход, люди вошли и вышли, потом снова сошлись в сплошную линию.

Во сне он почти не смотрел на лица — только на устройство. На расстояния, высоту преград, паузу между звуком и движением. Всё это запоминалось не как история, а как схема.

Проснувшись, он не мог вспомнить цвета, но конструкция оставалась чёткой. Он точно знал, что так не выглядит ни одна московская станция. И что вместо названия в голове осталась только форма.

Ожидание поездки шло между обычными днями.

Он ходил в музыкальную школу. По дороге считал повороты, окна, переходы. В классе всё было как всегда: пианино, ноты, табурет, учительница.

— Ещё раз, — говорила она. — Не просто правильно, а музыкально.

В голове музыка звучала сразу целиком. Он заранее чувствовал, где мелодия должна повернуть, где — притихнуть. Пальцы же шли нота за нотой, иногда не успевая. Бывали моменты, когда мысль уже ушла к следующей фразе, а руки всё ещё доигрывали предыдущую.

Дома он всё чаще оказывался у плиты.

Мог сварить макароны, разогреть суп, пожарить яйца, что-то подсолить «на глаз». Мама не возражала:

— Только аккуратно. Плиту потом протри.

Ему нравилось, что вкус можно сдвинуть совсем чуть-чуть, и блюдо станет другим. Чай без сахара, чай с половиной ложки, чай с полной — это были три разные штуки.

Некоторые вещи он не мог есть.

Сырой лук, даже мелко порезанный, сразу становился единственным вкусом. В салате он чувствовал только его — остальные исчезали. Варёный лук он иногда не замечал, жареный терпел, сырой — нет.

Газировку он пробовал пару раз на днях рождения. Каждый раз пузырьки так щипали язык и нёбо, что хотелось быстрее проглотить, чтобы это закончилось. После оставалась только приторная сладость. Он допивал стакан из вежливости, но сам потом всегда выбирал обычную воду или чай.

Никто из взрослых не делал из этого выводов. Просто иногда говорили:

— У него рот тонкий. Всё чувствует.

Он не спорил. Для него это были просто факты: один вкус глушит остальные, другой даёт им жить.

День отъезда начался в темноте.

Мама варила яйца «в дорогу», резала курицу, укладывала хлеб, огурцы, немного соли в маленькую баночку. Проверяла документы, билеты, список детей, чужие телефоны на листке.

— Чемодан закрыли? — спросила она сама себя и тут же проверила замок.

Сестра сидела на кухонном стуле и рисовала. На листе был дом, дерево и длинная коробка рядом.

— Это что? — спросил он.

— Это мой чемодан, — ответила она. — Когда меня возьмут.

На вокзал они ехали втроём: мама, Стас, он. Сестра осталась дома с обещанием, что потом ей всё покажут на фотографиях.

На вокзале было многолюдно.

Голоса объявлений висели под потолком, под ними двигались люди, сумки, пакеты. Пахло железом, жареной едой, чаем, иногда табаком. Дети из группы держались ближе к маме. Ктото громко рассказывал, что «уже сто раз ездил», кто-то молчал и смотрел на табло.

В вагоне было теснее, чем казалось снаружи.

Плацкарт тянулся длинным коридором. Полки, верхние и нижние, сумки, куртки, чьито пакеты с едой. Проводница раздавала постель, показывала, как крепить полку, где складывать вещи. Мама распределяла детей по местам, проверяла, чтобы никто не потерялся.

Запахов стало больше: курица, яйца, колбаса, хлеб, чай, металлический привкус кипятка, чужое мыло. Он лёг на свою полку и немного послушал.

Поезд дёрнулся, колёса начали стучать. Сначала неровно, потом — ровным ритмом: «тук-тук-тук-тук». Люди ещё долго переговаривались, открывали и закрывали сумки, делились едой.

Стук сначала мешал, потом стал фоном — как метроном, к которому можно подстроить дыхание. В глубине этот ритм соединился с тем низким гулом из сна про другое метро. Алексей подумал об этом пару секунд и незаметно провалился в сон.

Утро в Питере было серым и мокрым.

Окна вагона запотели, по стеклу ползли тонкие капли. На перроне люди шли медленно, в шапках и куртках. Холод был не острым, а липким — обволакивал.

Он вдохнул и сразу почувствовал: здесь влажнее. Воздух тяжелее ложился в грудь, как будто в нём было больше воды.

— Вот наш конец ноября, — сказала мама. — Самое подходящее время, чтобы заболеть.

Сказала почти шутя, но тут же поправила его шарф.

Он только кивнул. В голове всё ещё не находилось примеров, когда от такого воздуха с ним что-то происходило.

До гостиницы ехали автобусом. За окном тянулись дома, которые отличались от московских больше не формой, а тем, как они стоят: плотнее, ниже, ближе к воде. Ветер время от времени бил в боковые стёкла.

Гостиница оказалась запутанной.

Коридоры шли полосами, поворачивали под прямым углом, упирались в такие же коридоры. На полу — одинаковый ковролин, на стенах — одинаковые светлые полосы. Двери с номерами почти не отличались одна от другой. Лестницы были в разных концах, таблички с этажами — не там, где он их ожидал.

Мама шла впереди с пачкой ключей и списком комнат. Стас пытался запомнить номер «их» комнаты и делал вид, что не боится заблудиться. Остальные дети тянулись цепочкой, кто-то шептал рядом:

— Если отстанешь, так и будешь тут жить.

Алексей шёл ближе к середине и по привычке начал считать.

Три поворота вправо, один налево. Сначала окно, потом картина, потом нужная дверь. Он отметил, где висит огнетушитель, где на стене окно, где просто пустой отрезок. С первого раза схема была не до конца ясной, но внутри уже начертался простой маршрут: лестница — поворот — коридор — их комната.

В Зимний они пошли на следующий день.

Залы сменяли друг друга: золото, колонны, зеркала, картины. Люди на стенах были выпрямленными и нарядными, с серьёзными лицами. Мама рассказывала группе, кто где изображён, что за время, что за события.

Он слушал вполуха, больше смотрел. На то, как падает свет на лица, как написаны руки, как в одних портретах ощущается живой человек, а в других — просто краска.

В одном зале он вдруг сам остановился.

На одной из картин женщина сидела у пианино. Платье светлое, спина прямая, голова чуть повернута. Но в первую секунду он смотрел не на неё, а на инструмент.

Крышка с знакомым изгибом. Панель над клавиатурой с тем самым рисунком. Ножки — такие же, как у пианино, стоящего у них дома. Даже угол, под которым была видна клавиатура, совпадал с тем, что он видел каждый день.

Он сделал шаг ближе.

— Мам, — тихо позвал он, не отводя глаз от картины. — Смотри.

Мама подошла, проследила его взгляд, посмотрела сначала на пианино, потом на женщину.

— Похоже, — сказала она. Потом уже увереннее: — Это оно. Наше пианино. И это — твоя прапрабабушка. Та самая графиня из альбома у бабушки.

Он вспомнил ту карточку: выцветший снимок, та же женщина, тот же инструмент в другом ракурсе. Тогда это была просто «графиня из нашей семьи когда то давно». Теперь тот же инструмент стоял и у них в комнате, а он на нём с трудом проигрывал гаммы.

На секунду всё выстроилось в линию: этот зал, картина, бабушкин альбом, их квартира, он за пианино. Пианино оказалось не просто тяжёлой мебелью, а предметом, который уже был здесь, в этом городе, в другом времени.

Мама повела группу дальше. Он задержался ещё на секунду, потом пошёл следом.

В метро они спустились после музея.

Эскалатор был длинный. Свет — равномерный и холодный. Стены — гладкие. Воздух становился суше с каждым метром вниз, звук — гуще.

Он почувствовал знакомое ещё на середине: как в сне. Не картинку, а внутреннее «я уже здесь был».

Станция подтвердила это.

Платформа — узкая, вдоль неё тянулась линия панелей. Когда поезд подошёл, сначала появился низкий гул. Когда он остановился, панели начали двигаться вместе с дверями: разошлись, открыли проход, потом снова закрылись.

Он стоял рядом с мамой, держась за поручень, и смотрел. Голос объявлений, шум детей, шаги — всё на секунду ушло на второй план.

Кто-то из ребят спросил:

— А зачем к дверям ещё одни двери?

Один из взрослых, шедший рядом, ответил:

— Чтобы тоннель не затопило, если вода пойдёт. Тут же рядом река.

Поезд тронулся. Панели снова сложились в ровную стену, и станция исчезла в тоннеле — странно знакомая, как место, которое сначала приснилось, а потом попалось по дороге.

Дни в Питере тянулись цепочкой.

Они ходили по улицам, где дома были ниже и плотнее. По набережным, где вода была тёмной и тяжёлой. По мостам, где ветер продувал насквозь. Мама рассказывала про осаду, революции, писателей. Дети часть слушали, часть ждали, когда «отпустят».

Он запоминал город слоями.

По звуку: шуршание машин по мокрому асфальту, стук капель по зонтам, гул в арках, шаги в подъездах. По воздуху: влажный холод, от которого к вечеру становилось тяжелее двигаться. По свету: день без настоящего солнца, как длинное серое утро.

В столовой еда была другой.

Супы жирнее. Чай слаще, чем дома. Котлеты одинаковые. Он ел и сравнивал: «дома легче», «у нас не так солоно». Когда подворачивалось что-то незнакомое, почти всегда пробовал — не чтобы понравилось, а чтобы понять, как это «по-другому».

В сувенирном киоске у одного из музеев он долго вертел в руках маленькие вещи на полке. Магниты с видами города казались слишком плоскими, открытки — как картинки из телевизора. В конце он выбрал небольшую стеклянную птичку: прозрачную, с чуть синеватым крылом. Такая могла стоять на столе или прятаться в ладони. Он расплатился, попросил завернуть в бумагу и убрал коробочку в дальний карман рюкзака. До дома она должна была доехать целой.

К концу поездки один из мальчишек из группы всё-таки слёг — сначала жаловался, что мёрзнет, потом его оставили в гостиничном номере с термометром и лекарством. Мама по вечерам ещё раз пересчитывала детей по фамилиям и просила всех надевать шапки.