Ничей

— Алексей, знаешь какойнибудь стишок? Расскажи.

Он кивнул.

Стих у него был — тот, который мама когдато повторяла со Стасом, а он запомнил сам. Не потому что учил, а потому что слова однажды легли в голову и остались.

— Только громко и выразительно, — сказала женщина.

Он встал и начал читать.

Первую строку сказал громко — так, чтобы точно было слышно за дверью. Вторую — ещё чуть сильнее, стараясь, чтобы каждое слово было «с выражением». На третьей строке женщина подняла ладонь.

— Стоп, — сказала она, чуть поморщившись. — Не надо так. Мы же в школе, а не на стадионе.

В уголке губ у неё мелькнула улыбка — не злая, но такая, как бывает, когда ребёнок делает всё слишком всерьёз.

Мама тоже улыбнулась, коротко и чуть виновато.

— Вы сказали громко, — тихо объяснила она. — Он так и понял.

— Понимаю, — кивнула женщина, уже мягче. — Ничего. Будем учить, что «громко» — это не обязательно «во весь коридор».

Она что-то записала в бумаги, не показывая, что именно.

Алексей сел обратно.

Он чувствовал, как тепло от громкого чтения постепенно уходит из груди, а вместо него остаётся странное ощущение: сделал ровно, как попросили, и всё равно «слишком».

Мама расписалась там, где ей показали. Его ни о чём не просили — только стоять рядом и иногда отвечать глазами.

Когда они вышли из школы, солнце уже сильно било в асфальт.

Возле крыльца стоял мотоцикл — чёрный, блестящий, с широким сиденьем. На нём сидел старшеклассник в расстёгнутой куртке.

— Марина Сергеевна! — крикнул он маме. — Ну что, пополнение?

Они перекинулись парой слов. Потом парень посмотрел на Алексея.

— Хочешь, вокруг школы прокачу? Один кружок.

Он кивнул раньше, чем успел подумать.

Его посадили сзади и велели держаться крепче. Мотоцикл вздрогнул, под ним загудело, и всё сразу поехало быстрее, чем он привык.

Воздух ударил в лицо. Школа, деревья, забор, дорожка — всё понеслось мимо слишком быстро. Он не успевал складывать это в схему. Ничего нельзя было остановить, поправить, разложить по местам.

Он сильнее вцепился в куртку старшеклассника и впервые ясно подумал: а если мы сейчас упадём? Если врежемся? Если колесо поедет не туда?

Страшно было не потому, что что-то уже случилось. А потому, что всё происходило слишком быстро и решал не он.

Круг закончился почти сразу.

Мотоцикл остановился у тех же ступенек. Земля снова стала неподвижной.

— Ну как? — спросил старшеклассник.

— Нормально, — сказал он.

Но колени под штанами слегка дрожали.

По дороге домой он шёл рядом с мамой и думал о том, что одно и то же место можно пройти пешком, медленно, по линиям. А можно пролететь вокруг него так быстро, что ничего не успеешь понять.

Школа была уже совсем близко. И от этого внутри становилось не только тревожно, но и странно интересно.

Регистр:Объект N01: этап дошкольной подготовки завершён.Среда: домашний контур → расширен до школьного периметра.Наблюдения: повышенная чувствительность к скорости изменений, буквальная обработка инструкций, фиксация несостыковок между заявленным и наблюдаемым.Решение: перевести объект N01 к следующей фазе интеграции — начальная школа.

Часть 2

Глава 7.

(Здесь почти всё у тебя уже отлично, я только чуть подчёркиваю его «смотрение» на людей, чтобы позже «рентген» звучал точнее.)

Утром первого сентября он шёл в школу не один.

Мама — посередине, в одной руке букет гладиолусов, в другой — его ладонь. С другой стороны Стасик подпрыгивал на каждом стыке плитки, будто проверяя, все ли на месте.

— Не отставай, — сказала мама. — Сегодня тебя доведём, завтра дорогу сам будешь знать.

Дорогу он уже знал по линиям: три поворота, один двор, два перехода, длинный забор с облупившейся краской. Но когда рядом шли мама и брат, привычная схема казалась завершённой — как рисунок, на котором наконец появились подписи.

Во дворе школы было тесно и шумно.

Дети в белых рубашках и с бантами, взрослые с букетами, учителя в светлых блузках. Громкоговоритель хрипел, из него то обрывалась речь, то вылезала музыка. Над головами болтались шарики. Всё двигалось сразу, и он чувствовал себя внутри большого роя.

Стас махнул кому-то из своих и тут же исчез в своей стае. Мама подтолкнула его ближе к центру, туда, где собирали первоклассников.

— Встань здесь, — сказала она. — Я буду вон там, у забора. Видишь?

Он кивнул. Мама уже была частью другого круга — взрослого.

Музыка вдруг стала громче, знакомая мелодия прорезала общий шум. Та самая, которую он слышал по телевизору и в детском саду. Голос сверху бодро пел про то, как учат писать буквы и считать, не путать острова с городами, не обижать малышей, дружить крепконакрепко и любить добрые книжки.

Слова звучали как список обещаний.

Если здесь «учат малышей не обижать», значит, в школе так и будут делать. Если учат «крепко дружить» и «дружбой дорожить», значит, не должны бросать просто так. Песня была не просто весёлой — она казалась договором, который школа заключает со всеми сразу.

Он решил, что это правда. И что раз уже так поют, подругому быть не может.

После линейки взрослых немного отогнали в стороны.

К каждому первокласснику подошёл старший — высокий мальчик или девочка в белой рубашке и с галстуком. Им говорили: «Возьми за руку и отведи в класс». Так стаю делили пополам: сверху и снизу.

К нему подошёл старшеклассник, которого он уже знал.

Тот самый, что недавно возил его вокруг школы на мотоцикле. Без куртки и железа под ним он выглядел почти подругому — просто старшим, аккуратным. Но голос был тот же.

— Ну что, гонщик, — тихо сказал он, чтобы слышал только он. — Пошли знакомиться со своим первым «Б».

Он вложил ладонь в его руку.

В прошлый раз этот человек вёз его вокруг школы так быстро, что ничего не успевало сложиться в картинку. Теперь тот же человек должен был провести его медленно, по ступенькам, в новый мир. Это казалось правильным началом.

Коридор был прохладным и менее шумным, чем двор.

Шаги гулко отдавались по плитке, пахло краской и мокрой тряпкой. Слева тянулись двери в классы, справа — окна во двор. Он шёл рядом со старшеклассником и по привычке считал: сколько дверей до поворота, сколько шагов от входа до их таблички. Первый этаж уже складывался в простую схему, где у него тоже должно быть своё место.

У двери с надписью «1 „Б“» старший остановился.

— Вот твой класс. Запоминай, — сказал он. — Если что — спросишь дежурного.

Дверь была приоткрыта, изнутри шёл шорох стульев и детские голоса. Старшеклассник отпустил его руку. Дальше он должен был войти сам.

Класс встретил его светом и ровными рядами.

Парты стояли в три ряда, доска — зелёный прямоугольник напротив двери. У окна — цветок в горшке, под окном батарея. Учительский стол чуть сбоку. Он быстро прикинул: у первой парты слишком близко к доске, у последней — далеко и видно не всё. Середина казалась правильной — видно и доску, и дверь, и кусок окна.

Он сейчас же занял место в середине ряда.

Стул скрипнул, когда он его резко отодвинул и так же резко подвинул обратно. Портфель стукнулся о ножку парты. Он уцепился руками за край — как за поручень — и почувствовал, как постепенно успокаивается дыхание.

Дети рассаживались, родители отходили к стенам.

Учительница представилась, улыбнулась классу, сказала несколько привычных фраз про «наш дружный первый „Б“». Он вставал и садился вместе со всеми, но каждый раз чуть раньше или позже, чем остальные — тело ещё привыкало к новому общему ритму.

Рядом с шумом опустился стул.

Мальчик, который сел справа, задел его ногой, портфель плюхнулся на пол, крышка откинулась. Он быстро закинул его обратно, достал ручку, открыл тетрадь и сразу начал чертить в уголке какие-то квадраты и стрелки.

— Тут нормально, — сказал он, глянув на Лёху. — Не у стены и не под носом у доски.

— А у стены что? — спросил Лёха чуть поспешно.

— У стены прячутся, — коротко ответил мальчик. — А тут всё видно.

Имени он ещё не услышал, но уже понял: этот сосед тоже видит класс как схему, только сразу рисует её на бумаге.

Именно в этот момент он заметил её.

На третьей парте у окна сидела девочка со светлой косой и белым бантом. Сначала он увидел не косу, а глаза — большие, светлые, чуть внимательнее, чем у остальных.

Он смотрел на секунду дольше, чем обычно смотрят на одноклассников.

Обычно в такие моменты отворачиваются или начинают корчить рожицы. Она просто посмотрела в ответ — спокойно, чуть прищурившись, будто проверяя, кто это такой. Уголки губ едва двинулись, как короткое «угу» без слов.

Он дёрнул взгляд вниз, ручка сильно черканула по чистому листу.

В груди стало теснее, но не неприятно — скорее непривычно. Он ещё не знал, как её зовут, но отметил про себя: у окна сидит девочка с такими глазами, при встрече с которыми внутри на секунду становится тихо, даже если вокруг всё так же шумно.

К обеду первый «Б» перестал быть просто шумной комнатой.

В схеме «ряды парт — доска — окно — дверь» появилось две особые точки. Мальчик рядом, который рисовал стрелки и видел нелепости так же, как он. И девочка у окна с большими светлыми глазами, которая спокойно выдержала его взгляд.

Школа уже не была безликой станцией из песенки.

Песня обещала учить не обижать и дружить крепко. Он принял это всерьёз и решил, что здесь так и будет. А в этой стае у него неожиданно появились свои — один по мысли, другая по глазам.

Глава 8.

Про Свету к тому моменту он знал немного, но этого хватало.

Что она любит сидеть у окна. Что на перемене не бежит первой в коридор, а чуть задерживается, складывая тетради ровной стопкой. Что если кто-то громко шутит, она сначала смотрит на того, кто сказал, а потом — на тех, кто смеётся.

Ему нравилось за этим наблюдать.

Он вообще много смотрел на людей. Не по одной детали, а сразу целиком: лицо, руки, как сидят плечи, как меняется шея, когда человек смеётся или злится. Иногда он успевал заметить, как за одну секунду лицо проходит три состояния: сначала человек хочет что-то сказать, потом передумывает, потом делает вид, что ничего не было. Эти переходы его интересовали больше самих слов. Иногда ему говорили: «Не смотри так», — и дёргали плечом, будто отмахиваясь от невидимой руки. Он не понимал, что именно в его взгляде «так».

Света этого не говорила.

Иногда, заметив его взгляд, просто спрашивала:

— Что?

— Ничего, — отвечал он. Это было правдой. Он ничего не пытался этим сказать. Просто проверял, какое у неё сейчас лицо.

О том, что у неё скоро день рождения, он узнал на уроке.

— Ребята, у Светы в пятницу день рождения, — сказала учительница. — Можете нарисовать открытки или принести маленькие подарки. Главное — от души, а не дорого.

Слово «пятница» зацепилось. У него было несколько дней.

По дороге домой он перебирал варианты. Шоколадку могут принести многие, если дома дадут деньги. Открытку из киоска купить ещё проще. А денег дома немного: недавно мама говорила бабушке, что «к школе всё дорого» и «зарплату опять задержали».

Просить отдельно «на подарок» не хотелось.

Дома он открыл ящик под столом, где лежали пустые коробки. Там было всё сразу: упаковка из-под печенья, обувные коробки, куски картона.

На кухне мама разговаривала с бабушкой.

— В магазине масло опять подорожало, — говорила мама. — И сахар. До зарплаты ещё неделя.— Переживём, — отрезала бабушка. — Главное, чтоб дети не голодали. Игрушки сами себе найдут.

Он слушал крайним ухом. Слово «игрушки» почему-то запомнилось.

Ему нравилось, что из таких вещей можно собирать новые.

Замок придумался сам, из того, что было под рукой.

Он разрезал большую коробку из-под печенья, развернул её и посмотрел на плоскость. Если из этого сделать стены, а из обрезков — башни, получится крепость. Не как в книжке, но своя.

Мама заглянула на кухню, увидела картон на столе.

— Только не устраивай тут свалку, — вздохнула она. — Если режешь, режь аккуратно.

— Я аккуратно, — сказал он.

Ножницы всё равно иногда уходили в сторону. Башни получались разной высоты, стены — неровными. Он подклеивал углы скотчем, прижимал пальцами, ждал, пока схватится. Когда четыре стены замкнулись, внутри образовалась пустота. Ему понравилось, что у вещи появился свой внутренний объём.

Он сделал ворота: вырезал прямоугольник в передней стенке, оставив снизу полоску, чтобы створка держалась, изнутри приклеил бумажную полоску — что-то вроде петли. Ворота открывались нехотя, но открывались.

Оставался вопрос: что положить внутрь.

Просто замок казался недоделанным. Хотелось, чтобы внутри было что-то, ради чего всё и затевалось.

У киоска возле остановки, где продавали булочки, жвачку и мелочи, у кассы стояла пластиковая коробочка с колечками. Тонкие, пластмассовые, с прозрачными «камешками». Бабушка давала ему на булочку чуть больше, чем она стоила. На один раз можно было выбрать не булочку.

Он остановился, прикинул в уме суммы, выбрал одно кольцо — простое, с небольшим прозрачным «камнем», который ловил свет, если его поворачивать.

— Девочке берёшь? — спросила продавщица.

— У одноклассницы день рождения, — ответил он. Без подробностей.

Кольцо в ладони было лёгким и отдельным. Само по себе — как блестяшка из киоска. Просто принести его в пакете казалось слишком быстро: достал — и всё. Хотелось, чтобы подарок жил чуть дольше.

Он положил кольцо внутрь замка, в центр, на кусочек старого платка, который бабушка когда то порезала «на тряпки».

Если открыть ворота, кольцо было видно сразу. Если нет — замок оставался просто картонной крепостью.

Сестра сразу заметила замок.

— Это кому? — спросила она, уже тянувшись руками.

— Однокласснице, — сказал он. — Только ворота не трогай.

— Там что-то есть? — глаза у неё загорелись.

— Есть, — честно подтвердил он. — Но не для тебя.

Она немного обиделась, но всё равно обошла замок кругом, потрогала башни, проверила, не отвалятся ли. Он запомнил места, где она нажимала сильнее, и там подклеил ещё раз.

Пятница началась как обычно.

Уроки шли один за другим. На перемене перед поздравлениями одноклассники обсуждали подарки:

— Я конфеты принесла.— А у меня наклейки.— А у меня блокнот, с машинками.

Его пакет с замком был больше других. Он всё время перекладывал его из руки в руку, проверяя, не прорвалась ли ручка.

После звонка Нина Васильевна сказала:

— Сейчас поздравим Свету и пойдём на следующий урок. Только без лишних криков.

Тише не стало.

Подарки начали отдавать с первых парт. Открытки, шоколадки, маленькая игрушка. Света благодарила коротко, немного смущённо.

Он собирался подойти, когда шум чуть уляжется.

Шум не укладывался.

— Лёх, а ты что прячешь? — крикнул кто-то сбоку. — У тебя там дом целый!

Несколько голов повернулись к нему. Отступать уже казалось странным.

Он подошёл к Светиной парте, поставил замок.

— Это тебе, — сказал он.

Сказал ровно, но короче, чем обычно.

— Ого, замок! — сразу воскликнул кто-то. — Принцесса Света!

— Во, кольцо! — добавил знакомый голос с задней парты. — Всё, жених объявился.

— Целуйся! — выкрикнул кто-то ещё просто потому, что в таких местах обычно так кричат.

Слово «принцесса» прокатилось по классу, кто-то засмеялся, кто-то повторил. Слово «жених» зацепилось громче других.

Света смотрела на картон.

Он видел, как её взгляд скользит по башням, по воротам, по неровным краям. Она аккуратно поддела пальцем створку. Ворота чуть заедали, но всё-таки откинулись.

Внутри блеснуло кольцо.

Смех стал громче, как будто кто-то добавил ещё один слой шума.

Света покраснела. На секунду подняла глаза на него — короткий, негромкий взгляд. В нём было и неудобство, и спасибо, и страх сделать что-то «не так» при всех.

Она взяла кольцо двумя пальцами, как будто боялась уронить, и быстро надела на палец. Не показывая, не играя. Скорее, чтобы оно не лежало на виду.

— Спасибо, — сказала она. — Очень… необычно.

Слово повисло между ними. Ктото тут же передразнил:

— Необычно! — и класс снова захихикал, уже больше по инерции.

Он заметил, что опять смотрит прямо на неё. Так, как всегда: чуть дольше, чем остальные, сразу на всё лицо, пытаясь разглядеть, что именно поменялось, когда кольцо оказалось у неё на руке.

— Не смотри так, — сказала другая девочка. — Страшно.

— Как? — спросил он. Вопрос был не из упрямства, а от непонимания.

— Как будто насквозь, — отмахнулась она. — Как рентген.

Ктото сделал вид, что закрывается руками от лучей. Ктото фыркнул. Для них это была ещё одна шутка.

Он перевёл взгляд вниз, на картон.

Замок стоял с открытыми воротами. Внутри было пусто. Башни — разной высоты, края — неровные. Теперь это бросалось в глаза сильнее, чем дома. Мысль, что именно не так, была где-то рядом, но словами не ловилась.

По дороге домой он несколько раз прокрутил в голове этот день.

Не то, как кричали «жених», а три момента: как её пальцы тронули картонную дверцу, как внутри блеснуло кольцо, как портфель чуть выдал выпуклостью то место, где лежал замок. Голоса одноклассников в этой перемотке звучали просто общим шумом.

Через пару недель у входа он заметил на стенде листок:

«Кружок оригами. Бумажные модели. Точность линий».

Он стал иногда оставаться после уроков. Складывал бумагу по сгибу, проводил ногтем, добивался резкого, чистого залома, подгонял угол к углу. Когда фигура получалась ровной, внутри становилось чуть спокойнее — как будто хоть в одном месте всё наконец сходилось так, как надо.

Глава 9.

Эта мысль сидела в голове несколько дней и никак не уходила.

Сначала она появилась вечером, когда бабушка читала вслух про пиратов и сундук с золотом. В книжке всё было понятно: есть карта, есть крестик, есть люди, которые идут по стрелкам и в конце обязательно что-то находят. В какой-то момент ему стало интереснее не то, как пираты делят золото, а как бы его одноклассники делили добычу, если бы оказались на месте пиратов.

Он слушал дальше, но уже представлял не чужой остров, а школьный двор, рощу за спортплощадкой, их класс, высыпавший на улицу после уроков. В книжке у каждого пирата была своя роль: жадный, трусливый, честный до глупости. В его голове вместо них становились Боря, отличник, хулиган, Света и ещё несколько знакомых лиц. Он не знал ещё, кто окажется кем на самом деле, и именно это было интереснее всего.

Сначала мысль казалась слишком книжной, как будто чужой. Но за пару дней она перестала быть просто картинкой из истории на ночь и потихоньку превратилась в план. План был простой: карта, место, люди.

Карту он рисовал вечером за кухонным столом, когда бабушка уже ушла спать, а мама мыла посуду. Взял лист в клеточку из старой тетради, карандаш, потом ручку. На листе появились знакомые вещи, только без названий: длинный прямоугольник школы, маленький квадрат двора, чёрточка забора, круг — это рощица за спортплощадкой. Дальше он провёл кривую линию тропинки, нарисовал пару условных деревьев и крестик там, где собирался закопать коробку.

Он специально ничего не подписывал словами. Было важно, чтобы карта выглядела как настоящая: немного непонятная, с лишними штрихами и странными поворотами. Если смотреть недолго — просто бумажка. Если чуть дольше — уже почти обещание.

Потом он чуть состарил лист над чайником. Держал бумагу обеими руками, терпел горячий пар, пока она не становилась мягче. Края осторожно обжёг над конфоркой, следя, чтобы огонь не пошёл дальше нужного. Получилось не так красиво, как в книжке, но достаточно неровно, чтобы захотелось подумать, что ей много лет.

Коробку он нашёл у бабушки в комоде — жестяную, изпод карамелек, давно пустую. Хлам для клада собирал по квартире не за один раз, а по чутьчуть: старый ключ неизвестно от чего, фасолину, блестящую пуговицу, монетку, сломанную игрушечную машинку без одного колеса. Вещи были самые обычные, но по отдельности каждая могла показаться важной, если достать её из земли в нужный момент.

Про записку он подумал в самый конец. Сначала просто сложил небольшой прямоугольник бумаги и подержал его в руках, прикидывая, что должно быть написано внутри. Потом всё-таки вывел печатными, неровными буквами несколько слов и положил листок в коробку сверху. Что именно он написал, знали пока только он и сложенный вчетверо бумажный прямоугольник.

Клад он закопал в выходной, когда во дворе было шумно, а в школьной роще — пусто. Взял с балкона маленькую лопатку, ту, которой летом ковыряли землю на грядке, и пошёл «гулять». Роща начиналась сразу за сеткой спортплощадки: несколько деревьев, немного земли, вытоптанной ногами, мусор. Он выбрал место между двумя корнями, где земля была мягче, выкопал яму размером с коробку, аккуратно опустил её внутрь и засыпал обратно. Сверху разровнял и бросил пару старых листьев.

Он ещё раз мысленно прошёл маршрут по своей карте: от школьной двери, вдоль стены, мимо спортзала, через калитку, по тропинке — до того самого места. Всё сходилось. Возвращаясь домой, он чувствовал себя так, как после решённой задачи: всё основное уже сделано, дальше оставалось только посмотреть, что получится, если подставить в эту задачу других людей.

На большой перемене он дождался, когда в классе станет шумно и пусто одновременно: часть уже выскочила в коридор, часть копалась в портфелях так, что никто ни за кем не следил.

Он прошёл между партами к проходу, по дороге на секунду задержался у одной — у Бори. Тетрадь на парте была открыта, обложка загнута. Его рука чутьчуть согнулась, будто поправляя ремень на плече, и сложенный листок тихо лёг между страницами. Обложка закрылась сама, когда он чуть подтолкнул её локтем. Снаружи осталось торчать только обожжённое ушко карты.

Никто на него в этот момент не смотрел. И это было не планом, а привычкой: он вообще не любил, когда видят, что делает что-то важное.

Через пару минут в класс вернулся Боря. Он схватил тетрадь на лету, одновременно отвечая комуто из коридора, и карта просто выпала на парту, как будто сама решила показаться.

— Смотрите, — сказал он. — Тут что-то…

К нему сразу потянулись ещё две головы, потом третья. Ктото позвал хулигана. Через полминуты карта уже лежала на Бориной парте, ещё через минуту вокруг неё стояли почти все, кто не успел убежать в буфет.

Алексей остался у своей парты.

Он не знал, кто из них первым скажет «клад», кто предложит «пойти», кто засмеётся, а кто испугается. Именно это его и интересовало. Карта была всего лишь поводом. В книжке роли были заранее прописаны, здесь они только собирались проявиться.

— Смотрите, тут крестик, — сказал один из младших.

— Да это кто-то рисовал, — скептически заметил отличник, но наклонился ближе.

— Само собой рисовал, — хмыкнул хулиган. — Карты сами не родятся.

Карта была нарисована достаточно похоже, чтобы каждый смог узнать что-то своё. Кто-то понял, где школа. Кто-то — рощу. Кто-то сразу ткнул пальцем в крест.

— Тут что-то закопано.

— А вдруг правда клад? — сказал Боря. — Пойдём и проверим.

Это «пойдём» прозвучало так, как будто решение уже принято. Нина Васильевна в это время что-то писала в журнале и до них было далеко.

— После уроков, — добавил кто-то. — В роще.

— Не пойдёте, — сказал хулиган через ряд. — Струсите.

От этого слова многие тут же захотели пойти, даже те, кто секунду назад колебался.

Света подошла последней. Она не протянула руку к бумаге, только посмотрела на неё сверху вниз. Глаза задержались на крестике, потом на обожжённом краю, потом — на Алексее. Он встретил её взгляд и отвёл глаза, как будто ему действительно было всё равно.

К звонку карта уже перестала быть просто бумагой. На последнем уроке она лежала у Бори в тетради, и весь класс как будто сидел не до звонка, а до рощи.

После уроков у центрального выхода из школы оказалось неожиданно много народу. Не весь класс, но близко к тому: человек десять–пятнадцать, если считать тех, кто уже стоял на улице, и тех, кто ещё допрыгивал по ступенькам на одной ноге, надевая ботинок.

Боря держал карту поверх тетради, как знамя. Ветер чуть шевелил обожжённые края.

— Ну что, идём? — сказал он громче, чем надо было.

— Я домой, — тихо сказал отличник. — Мне нельзя задерживаться.

— Трус, — бросил хулиган автоматически.

Отличник чуть дёрнулся, но всё же пошёл к воротам, где уже ждали взрослые. Алексей отметил про себя этот маленький разрыв между «правильно» и «хочется», но не стал смотреть ему вслед.

Остальные двинулись к калитке, ведущей к спортплощадке и дальше — к роще. Боря шёл первым, карта была у него в руках. Хулиган держался рядом, ещё пара человек прижимались к ним сбоку. Младшие тянулись цепочкой. Кто-то всё время заглядывал Борe через плечо.