Ничей

Ему нравилось не только то, что показывали, но и сам факт дороги: что можно ехать кудато, где всё устроено иначе, и складывать это «иначе» у себя в голове.

Дома в их комнате на столе уже несколько дней лежала расчищенная сестрой полоска — она заранее освободила место «для подарков, когда меня наконец возьмут». Птичка встала туда легко, как будто действительно всё это время ехала не просто в рюкзаке, а к этому прямоугольнику на столе. Он поставил её и только тогда почувствовал, что поездка полностью закончилась.

Регистр: Объект N01: эпизодически фиксируются сновидческие конструкции, опережающие поверхностный слой реальности. Итог: уровень сознательного доступа без изменений; наблюдение продолжить.

Глава 11.

Экскурсию отменили на обычном уроке.

Завуч зашла в класс, что-то сказала Нине Васильевне. Та выслушала до конца, кивнула, дождалась, пока дверь закроется, и только потом повернулась к ребятам.

Сначала она сказала, что музей сегодня «не принимает группы». Потом — что экскурсию переносят на другое время. Потом уже коротко и понятно:

— Деньги вам возвращают. Всё, что приносили от родителей. Заберёте и дома обязательно отдадите обратно.

Фамилии пошли по списку. Дети по одному подходили к столу, брали конверты; кто-то радовался, что «не надо ехать», кто-то хмурился. Бумага шуршала, стулья скрипели.

Его вызвали ближе к середине.

Конверт был чуть мятый. Внутри — знакомая купюра и мамина подпись на маленьком листке. Больше ничего. Он взял его двумя пальцами, как предмет, у которого уже есть маршрут: от мамы — в школу, из школы — обратно к маме.

— Не потеряйте, — сказала Нина Васильевна. — Это родительские деньги. Отнесёте домой, понятно?

Он кивнул. Слово «отнесёте» легло как стрелка на схеме: школа — дом. Без развилок.

Он сел и положил конверт во внутренний карман. Так он оказался ближе к телу, чем к парте.

На перемене Егор нашёл его быстро.

Вынырнул из-за спин, будто продолжал разговор, которого ещё не было.

— Пошли в буфет, — сказал он.

— Зачем? — спросил Алексей.

Егор слегка коснулся пальцем его кармана, даже не заглядывая.

— Нам же вернули, — сказал он. — Экскурсии нет. А деньги есть. Мы же всё равно уже заплатили. Давай сделаем себе маленький праздник вместо экскурсии.

Слово «праздник» прозвучало так, будто речь шла о чёмто законном, как о награде, которая и так положена.

Алексей вспомнил фразу про «дома обязательно отдадите».

— Эти надо вернуть, — сказал он. — Маме.

— Вернём, — легко согласился Егор. — Просто не сразу. Сегодня — ты на свои угощаешь нас двоих. Завтра — я так же. Чтобы почестному. Никто не проигрывает.

«Сегодня ты, завтра я» легло между ними ровной палочкой. Не как шёпот про тайну, а как правило, которое можно написать в тетрадке.

— А если мама спросит? — всё-таки уточнил Алексей.

— Я своей уже отдал, — не моргнув сказал Егор. — Сразу. У нас всё просто. Скажу, что вернули попозже, и всё. Главное — мы с тобой договорились.

В голосе Егора было что-то лёгкое, привычное: как будто такие договоры он уже заключал не раз и каждый раз всё обходилось.

Алексей посмотрел в окно. Там шла обычная перемена: кто-то бегал, кто-то стоял у стены, кто-то ел бутерброд. Никаких знаков, куда правильно повернуть.

Он снова ощутил конверт у груди — как точку на схеме, от которой может идти вторая стрелка, не только домой.

— Один раз, — сказал он. — И всё.

— Один раз, — тут же повторил Егор. — Я запомнил.

Он улыбнулся так, будто они только что придумали что-то удачное, почти хитрое, но всё равно честное.

В буфете пахло сосисками, булочками и сладким чаем.

Обычно он покупал одну булочку и брал чай в кружке. Сейчас поднос сразу стал тяжелее. Егор, не спрашивая, положил на него пирожное, ещё одно, булочку с корицей, пару простых булочек и два пакета сока.

— Этого хватит, — сказал он. — И это всё равно меньше, чем экскурсия.

Деньги доставал Алексей. Купюра вышла из конверта спокойно, без сопротивления. На прилавке она выглядела так же, как любая другая купюра в очереди.

Кассирша взяла её, пробила, в ящике кассы звякнуло. Никаких особых взглядов. Никакого «а это точно ваши деньги?». Всё происходило так, будто маршрут купюры всегда был именно таким.

Они сели у окна.

Егор ел с явным чувством праздника. Жонглировал кусочками, шутил, сравнивал пирожные, говорил, что им повезло: «и в музей не надо, и сладкое есть». Сок пил большими глотками, откидывался на спинку стула.

Пирожное было мягким, крем — очень сладким, булочка — тёплой. Алексей чувствовал вкусы, как всегда. Только вместе с ними подмешивалось ещё одно ощущение — как будто под знакомой мелодией вдруг заиграл другой, лишний слой.

Он ел медленнее.

Одно пирожное он почти сразу отодвинул в сторону.

— Не хочешь? — удивился Егор. — Нормальное же.

— Хочу, — сказал он. — Я Вике отнесу.

— А, — протянул Егор. — Ну да. Правильно. Ей тоже что-то.

Алексей аккуратно завернул пирожное в несколько салфеток, проверил, не протекает ли крем, и положил в рюкзак, отдельно от тетрадей. Так этот кусочек «праздника» получил своё назначение: не просто сладкое, а подарок тому, кто почти никуда не ходит и редко бывает «на экскурсиях».

От этого стало чуть легче дышать.

Когда прозвенел звонок, «сегодня ты, завтра я» уже почти не вспоминалось. День снова занял голову задачами, упражнениями и переменами. Только конверт в кармане был пуст, а рюкзак — тяжелее на одно пирожное.

Домой они шли вдвоём со Стасиком.

Стас шёл вперёд и всю дорогу рассказывал про новый уровень в игре. Руки у него работали так, будто он по-настоящему перепрыгивал ямы и бился с кем-то невидимым. Алексей кивал в нужных местах и считал повороты.

Конверт в кармане теперь был просто прямоугольником воздуха. Рюкзак чуть тянул плечо.

У подъезда Стас сорвался вперёд, как всегда. Он же задержался на ступеньке, поправил лямку, проверил, не смялось ли пирожное.

Дома пахло супом.

Мама была на кухне, волосы убраны, рукава закатаны. Она одновременно помешивала кастрюлю и смотрела на чайник.

— Ну как экскурсия? — спросила она обычным тоном.

— Её отменили, — ответил он. — Музей не принимает группы. Нам деньги вернули.

Он достал из кармана конверт и положил на стол. Пустой конверт легче было показать, чем сразу объяснять.

Мама заглянула внутрь, провела пальцем по сгибу, будто проверяя, не прилипло ли что-нибудь.

— Пусто, — спокойно сказала она. — Значит, эти деньги уже успели побывать где-то ещё.

Он молчал.

— Я сейчас говорила с мамой Егора, — добавила она так же ровно. — У них экскурсию тоже отменили. Ему деньги вернули, и он принёс их сразу. Без буфета.

Слова «принёс их сразу» будто встали отдельно, не рядом с его пустым конвертом, а чуть выше.

— Поможешь мне догадаться, где были твои? — спросила она тем же спокойным голосом.

Он почувствовал, как внутри стало теснее.

— Мы… ходили в буфет, — сказал он. — Я купил нам. На перемене. На эти деньги.

— Понятно, — сказала она. — Это вы с Егором придумали?

— Он сказал, что мы всё равно уже заплатили, — торопливо произнёс он. — Что сегодня я покупаю на нас двоих, а завтра он тоже. Чтобы почестному. Я думал… что это как договор.

На слове «Егор» внутри что-то дрогнуло: образ того, кто «сразу принёс», и того, кто предлагал буфет, не складывались в одного человека.

Она опёрлась ладонью о стол.

— Знаешь, я сейчас даже не пытаюсь вспомнить, сколько именно там было, — сказала она. — Не в сумме дело. Я тебя просила одно — донести до дома. Ты решил по пути сделать по-другому. Мне важно, чтобы ты это сам увидел. Не для того, чтобы тебя ругать, а чтобы ты понимал, где свернул.

Он кивнул, глядя в стол.

— Я боялся, что ты расстроишься, — честно сказал он.

— Я расстроилась, — ответила она. — Но если ты сейчас честно рассказываешь, мне уже легче. Деньги мы не вернём, и дело не в этом. Просто в следующий раз я хочу, чтобы ты сначала мне сказал, а потом уже менял маршрут.

Она чуть улыбнулась, совсем слабо:

— С булочками как раз всё ясно. Вы дети. Мне важно, чтобы ты не прятался.

Он выдохнул.

В этот момент он понял, что никакого «верни» не будет. Но от этого внутри всё равно оставалась отметка: здесь он поступил не так, как договаривались.

— Хорошо, — сказал он. — Я запомню.

— Вот это главное, — кивнула она. — Всё, иди переодевайся.

Он вышел из кухни и на секунду прислонился спиной к стене в коридоре. В голове крутились две фразы: «Егор сказал, что уже отдал» и «Егор принёс их сразу». Они не совпадали. Он понимал, что люди иногда поразному рассказывают одно и то же, но здесь разница была слишком прямой. К Егору он теперь присматривался уже не только как к тому, с кем можно «договориться», а как к тому, кто легко меняет версии по дороге.

В комнате он первым делом вытащил из рюкзака свёрток из салфеток. Крем чуть приплюснулся, но не вытек.

Вика лежала на кровати, смотрела в потолок. Рядом — книжка с картинками и коробка с карандашами.

— Привет, — сказал он. — Я тебе коечто принёс.

Она повернула голову.

— Из музея? — спросила она автоматически. Слово «музей» у неё было отдельной полочкой: место, куда ходят другие.

— Нет, — честно ответил он. — Из буфета.

Он развернул салфетки. Пирожное выглядело так, будто специально ждало именно её.

— Ты почему мне? — удивилась Вика. — Там же вкусно.

— Потому что ты никуда не ходила, — сказал он. — Пусть хоть пирожное к тебе сходит.

Он попытался улыбнуться. Получилось криво, но она будто не заметила.

Вика аккуратно взяла пирожное, поднесла ближе.

— А ты? — спросила она. — Ты ел?

— Ел, — кивнул он. — Там было много всего.

Он сел на край её кровати и смотрел, как она откусывает маленькие кусочки, стараясь не испачкать одеяло. В этот момент пирожное казалось на своём месте. Не чужим.

Про деньги он не говорил. Это была его собственная задача, не её.

Вечером он сидел за столом и раскладывал перед собой свои деньги.

Купюра, пара помятых бумажек поменьше, несколько монет, открытка, в которой лежала подарочная купюра от бабушки. На листке в клетку он писал цифры, складывал, вычитал. Сумма то сходилась, то расползалась — то он забывал монету, то считал её дважды.

Теперь это были просто его деньги. Не те, что он обязан вернуть, а те, через которые он мог сам проверить: сколько для него стоит такой «праздник».

Он поймал себя на том, что мысленно всё равно сравнивает две суммы: ту, что была в конверте, и то, что лежало перед ним. И каждый раз, когда получался разрыв, внутри что-то дёргалось.

Он закрыл глаза и ещё раз прокрутил день: конверт, буфет, стол у окна, мамины слова на кухне, фраза про Егора. В одном месте чётко вспыхивала развилка, где он мог сказать «нет» и не сказал.

Листок он не стал показывать маме. Сложил его и положил в тетрадь по математике, между страницами с задачами на сложение и вычитание. Деньги убрал в коробку.

«Это мой долг самому себе», отметил он. Не в рублях, а в памяти.

С языком к тому времени всё было иначе.

Французский он учил уже третий год. Сначала буквы, потом простые фразы, диалоги из учебника. Слова, которые все повторяли хором, давно стали привычными.

Учительница включала записи с носителями не первый раз. Но всякий раз, когда новый голос звучал из динамика, у него внутри что-то щёлкало на своё место. Интонации, паузы, то, как фраза идёт вверх или вниз, ложились сразу.

— Повтори, — говорила она.

Он повторял. Почти так же, как на записи. В классе кто-то усмехался, кто-то пробовал за ним.

— У тебя ухо, — сказала учительница однажды. — Ты язык слышишь.

Ему казалось естественным: услышал — значит, можно сказать. Как будто рисуешь уже знакомую линию.

А вот когда нужно было писать, рука снова отставала. Слова спотыкались на бумаге, буквы догоняли мысль, в тетради оставались исправления. Похоже было на то, как он позже будет играть музыку: внутри уже всё сложилось, а снаружи нет.

В музыкальной школе это почувствовалось особенно ясно — и закончилось одним движением.

На сольфеджио он по-прежнему легко угадывал интервалы. На слух подбирал простые мелодии. Учительница говорила, что у него очень хороший слух, и это звучало как факт, а не похвала.

Но на фортепиано всё шло по-другому.

На экзамене нужно было сыграть заданное произведение. Ноты он знал. Руки помнили последовательность. В голове это произведение звучало чуть шире, чем в тетради: с какими-то внутренними акцентами, которых не было в печати.

Он сел, поклонился, положил пальцы на клавиши и начал играть.

Первые такты прошли по плану. Потом музыка внутри пошла чуть быстрее. Там уже случился следующий поворот фразы, а пальцы ещё были в прошлом. Он пытался догнать, но разрыв только рос: внутри уже звучало дальше, чем он мог сыграть.

В какой-то момент он отчётливо понял: так будет всегда. Мысль и слух побегут впереди, пальцы не догонят. Он будет всё время играть хуже, чем слышит.

На этом месте он остановился.

Просто убрал руки с клавиш, аккуратно встал посреди произведения и, не глядя ни на экзаменационную комиссию, ни на учительницу, повернулся и пошёл к двери.

Кто-то окликнул его по имени, кто-то шумно отодвинул стул, но он сделал ещё пару шагов и вышел в коридор.

Так его музыкальная школа закончилась одним моментом — без формального решения, без разговоров о будущем. Всё уже было решено внутри в ту секунду, когда он поднялся из-за инструмента.

Позже, дома, он смог объяснить это словами. Но тогда, в коридоре, было только гулкое эхо от собственного шага и очень спокойная мысль: «я не хочу всё время немного врать музыке».

В школе тем временем готовились к выпускному спектаклю.

Классная долго вспоминала, кто как читает стихи, кто не боится доски.

— Лёша громко читал, когда мы только поступали, — сказала она. — Помните? Встал и не сбился ни разу.

В итоге одну из главных ролей дали ему. Не самую «геройскую», но ту, где много текста и много разных состояний.

Он получил тонкую распечатку сценария, принёс её домой. Слова быстро ложились в память, как французские фразы. Но на этот раз ему было важно не только запомнить порядок.

Он ходил по комнате и пробовал говорить текст по-разному. Стоял, как персонаж. Дышал чуть иначе. Менял голос. Он замечал, как меняется чувство внутри, когда он говорит не «от себя», а как будто через другую линию.

На репетициях это оказалось заметно.

— Он как взрослый актёр, — сказала кто-то из учителей в коридоре. — Подхватывает интонацию и не теряется.

Боря был его партнёром по сцене. На репетициях он держал текст крепко, не выпуская. С ним было надёжно: если кто-то забудет очередную фразу, Боря подхватит.

Света тоже участвовала в спектакле. Не главная роль, но заметная. В те моменты, когда они оказывались на сцене одновременно, Алексей особенно следил, как она стоит, куда смотрит, как делает паузы. Ему хотелось быть с ней в одной общей мелодии сцены.

За день до спектакля он впервые за долгое время по-настоящему заболел.

С утра было странное состояние: голова тяжелее, чем обычно, тело будто плохо слушается. В школе всё ещё держалось на привычке. Ближе к вечеру его знобило.

Мама потрогала лоб и почти сразу сказала:

— Температура. Ни в какой спектакль ты завтра не пойдёшь. Здоровье важнее.

У неё было трое детей. Для неё это всегда стояло первым: никаких дополнительных рисков ради праздников.

Для него спектакль был уже частью договора: с классом, с Борей, с учительницей, со всеми, кто репетировал. Он дал слово выходить и говорить текст. Они на него рассчитывали.

— Но я обещал, — сказал он. — Если меня не будет, сцена не сложится.

— Сцена переживёт, — ответила мама. — У меня трое, и мне важно, чтобы все были живы и более-менее здоровы. Заболеть посерьёзнее из-за спектакля — глупо.

Они спорили тихо, без криков.

Он говорил про долг перед классом, про то, что «так нельзя — подводить своих». Она — про то, что любой праздник можно пережить без одного ребёнка, а вот организм — не всегда.

В конце они договорились: посмотрим утром. Это было временное перемирие, а не решение.

К утру температура спала почти до нормальной, но тело ещё было вялым, как после длинной болезни. Голова работала ровно, без всплесков, только иногда звуки становились чуть глуше, как если бы кто-то прикрывал ладонью уши.

— Если что-то пойдёт не так, сразу уходишь домой, — сказала мама, застёгивая ему рубашку под костюмом. — Никаких «ещё чуть-чуть». На самом спектакле будешь, а после сразу возвращаешься.

Он кивнул. Внутри был странный сплав: немного слабости и много решимости. Реплики он знал почти наизусть. Пугало не забыть слова, а перепутать себя с тем, кого должен играть.

В школе пахло гримёркой и мокрыми куртками.

Коридор перед актовым залом был забит детьми в костюмах: кто-то в парике, кто-то в шапке, кто-то держал в руках пластиковый меч, который всё время норовил задеть соседей. Учительница режиссёр ходила вдоль стены, как дирижёр, который перед выходом проверяет не ноты, а людей.

— Готов? — спросила она у него, останавливаясь на секунду.

— Да, — сказал он. Голос прозвучал чуть глуше, чем обычно, но ровно.

За кулисами свет был жёлтый и плотный. Сцена казалась отдельным миром, отделённым от их обычного класса не только занавесом, но и тем, что там всё уже придумано заранее.

Когда объявили начало, в зале стало шумно по-другому: не как на перемене, а как в большой комнате, где все притворяются тихими, но не до конца.

Он вышел на сцену в первый раз и сразу почувствовал, что здесь всё перевернулось.

Свет из зала бил в глаза, лица расплывались темнотой. Он видел не людей, а движения: как кто-то наклоняется вперёд, как кто-то поправляет шарф, как блестит окуляр камеры, если кто-то из родителей снимает. Его собственный голос звучал чуть не его — собраннее, чем обычно. Слова, которые он дома просто читал, здесь ложились по-другому, как будто от них действительно что-то зависело.

Он говорил реплики и чувствовал, как тело двигается так, как они репетировали: шаг в сторону, поворот головы, пауза, взгляд. Иногда ловил себя на том, что забывает про то, где стоит кулиса, а где край сцены. Был только прямоугольник света и те, кто в нём.

Сцена с Борей была одной из главных.

Они уже десятки раз прогоняли её в классе, но сейчас она казалась другой. У Бори голос тоже изменился, стал чуть громче и твёрже. Он говорил свои слова и одновременно проверял, совпадает ли интонация с тем, что они придумали на репетиции. Когда всё совпадало, внутри у Алексея появлялось чувство правильности — как когда угол в оригами сходится точно.

Иногда он успевал услышать сбоку короткий шёпот учительницы. Не слова, а вздох: «фух». Это «фух» означало «не подвели».

Чем дальше шёл спектакль, тем легче становилось говорить чужие слова. В какой-то момент он поймал себя на том, что ему нравится быть этим персонажем: чуть смелее, громче, прямее, чем он сам. Так, как будто ему на время дали ещё одну грань, и никто не будет спрашивать «почему ты такой», потому что всё списано на роль.

Финальная сцена прошла без сбоев.

Аплодисменты сначала были просто шумом, потом сложились в понятный рисунок: хлопки ближе, хлопки дальше, кто-то свистнул, кто-то крикнул имя. Он стоял в шеренге с остальными и кланялся, чувствуя, как костюм чуть тянет в плечах, а голова стала тяжёлой — не от температуры, а от прожитого.

После спектакля коридоры снова стали обычными, но ещё какое-то время шли по инерции громко.

Дети бегали, кто-то уже переоделся, кто-то стоял в костюме с пакетом в руках. Родители искали своих, учителя благодарили, кто-то вручал цветы тем, у кого были «главные роли». Звук был рваный, без общего ритма, как будто спектакль кончился, а люди ещё не успели вернуться в свои обычные места.

Он стоял у стены, держа папку со сценарием, и ждал маму. Голова была тяжёлой от света и напряжения, но приятной тяжестью. Он чувствовал одновременно усталость и странную лёгкость — как после сильной грозы, когда воздух становится другим.

Когда поток людей стал редеть, Света догнала его в коридоре.

— Ты сегодня был совсем другой, — сказала она, останавливаясь рядом. — Такой… настоящий.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы переключиться с чужих реплик на свои. В голове по инерции крутились фразы персонажа.

— Это же роль, — выговорил он. — Там всё написано.

— Не всё, — покачала она головой. — Так не напишешь. Это ты уже сам.

Она сделала маленькую паузу, будто проверяя, успевает ли он понять. Потом быстро наклонилась и поцеловала его в щёку. Легко, почти как раньше мама, когда он приходил из детского сада, но с другим ощущением.

Щека мгновенно стала горячей сильнее, чем от температуры утром.

Света тут же отступила на шаг назад.

— Мне к маме, — сказала она быстро. — Пока.

И убежала по коридору, смешавшись с теми, кто ещё не разошёлся.

Он остался на секунду один, с папкой, костюмом и этим коротким движением губ, которое уже невозможно было развидеть.

По дороге домой он мысленно положил рядом два дня.

Один — с буфетом и пустым конвертом. Там он был «не собой» в отношении к маминым словам и деньгам: слышал внутри одно, делал другое, подстраиваясь под чужую схему. После этого хотелось отменить всё назад и зачеркнуть.

Другой — со спектаклем. Там он тоже был «не собой» — говорил чужие слова, ходил, как другой человек. Но после этого ему не хотелось всё отменить. Наоборот, хотелось сохранить это ощущение, как ещё одну грань себя, которую он только что увидел.

Он сформулировал это так, как умел: в одном случае после «не себя» нельзя спокойно смотреть людям в глаза, и очень точно запоминаешь место, где свернул не туда. В другом — можно идти дальше, как будто ничего не сломалось, а стало чуть целее.

Он ещё не знал, кем станет. Но уже довольно точно чувствовал, кем быть не хочет.

Глава 12

Утром он шёл в школу уже не только с портфелем, но и с плеером в кармане куртки. День, когда он купил его на рынке, запомнился как маленькое личное «до» и «после»: до этого музыка была либо в голове, либо чужой — из телевизора, чьих-то колонок во дворе, случайных магнитол в автобусах. Теперь у него появился свой кусок звука, который можно было включить, когда мир становился слишком шумным или слишком пустым.

Деньги он собирал долго. Мелочь из маминых «сдач», редкие купюры, которые бабушка давала «на мороженое», но он не всегда тратил. Монетки лежали в банке из-под кофе под кроватью, как ещё один секретный аккумулятор. Когда банка стала тяжёлой, он пересчитал всё несколько раз — в уме и вслух — и понял, что хватает на простой кассетный плеер и пару пиратских кассет. Вечером, когда все думали, что он делает уроки, он иногда пересчитывал не числа, а обложки книг на полке: прикидывал, на какие ещё хватит, если очень будет надо, и всё равно возвращался к плееру. Музыку в голове можно было крутить и так, а вот переключать её по кнопке — ещё нет.

На рынке он долго вертел в руках одинаковые серые коробочки с кнопками «play» и «rewind», прислушивался к словам продавца и к тому, как щёлкают крышки. Выбрал не самый красивый, а тот, у которого кнопка «стоп» нажималась чётче. Внутри это казалось важнее: если уж останавливать, то сразу.

Кассеты в коробке лежали вперемешку: рок с обложками, где всё чёрное и красное, поп-сборники с яркими лицами, старые альбомы, у которых обложка уже выцвела. Он брал их в руки, переворачивал и пытался по обрывкам названий понять, что внутри. Первой он выбрал тот сборник, где названия песен складывались в одну линию, как будто это была не россыпь, а маршрут. Это всегда было для него важно — чтобы даже список выглядел как дорога, а не куча.

Дома, надев наушники, он понял, чего именно не хватает в «мертвой» музыке, которую крутил телевизор. В большинстве песен она была как пустой коридор: слова идут, звуки есть, а той внутренней мелодии, которая живёт у него где-то за ушами, нет. В хорошей музыке — неважно, рок это, классика или странный инструментальный трек — он слышал сначала эту линию, а уже потом всё остальное. Попса, где всё было собрано по шаблону, казалась ему как аккуратно нарисованный, но пустой план квартиры, где никто не живёт.

С книгами было похоже. К этому времени он уже давно читал не только «для детей». Мама приносила с работы тонкие повести и толстые романы «про взрослых», и он проглатывал их так же, как теперь слушал сборники: до последней страницы, пока внутри не наступает тишина. Он никогда не пользовался закладками — просто закрывал книгу, запоминая разворот: рисунок абзацев, строчку, на которой остановился. Утром пальцы сами находили нужную страницу, как будто между ними и бумагой был свой маленький маршрут. Книги и музыка становились двумя способами выключить мир, когда тот начинал звучать слишком грубо.