Ничей

Вика не плакала.

Она просто лежала и дышала. Потом едва заметно повернула голову — не к свету, не к матери, а в его сторону. Веки не раскрылись, но движение было точным, как у кошки на подоконнике, которая выбирает, куда смотреть.

Он задержал дыхание.

Внутри на секунду стало очень тихо. Ни троллейбуса, ни дыма, ни узла в животе. Только её дыхание и его собственное, которое почему-то выровнялось рядом.

Он наклонился чуть ближе и очень тихо сказал:

— Живи.

Где-то сбоку Стасик фыркнул — то ли от неловкости, то ли от того, что не нашёл своих слов. Бабушка молчала, держа в руках пакет с вещами «для мамы».

А он стоял и слушал, как два дыхания — её и его — попадают в один ритм.

Глава 3.

Он не сразу понял, что Вика теперь «живёт здесь».

Сначала был только шум. Дверь хлопнула, в коридоре зашуршали пакеты, бабушка сказала «тише», мама — «аккуратней». Его несколько раз отправляли «не мешаться», и он ходил из комнаты в комнату, как по новому месту, хотя это была та же квартира.

Через какоето время всё улеглось.

Бабушка ушла на кухню, гремела посудой и шепталась сама с собой. Мама прилегла на диван, не раздеваясь, и на минуту закрыла глаза. В комнате остались простые вещи: кровать, диван и новая деревянная кроватка у стены, которой ещё недавно не было.

Алексей остановился в дверях.

Вика лежала на спине, укрытая тонким одеялом почти до подбородка. Лицо уже было не такое красное, как в роддоме, но всё равно ещё не похоже ни на кого из знакомых ему людей. Здесь, дома, её дыхание казалось тише, чем там, где пахло хлоркой.

Он подошёл ближе.

Кроватка пахла свежим деревом и порошком. От неё тянуло теплом — не батарейным, а живым. Вика чуть повела носом, будто пробовала воздух, и на секунду приоткрыла рот, но не проснулась.

В коридоре скрипнула доска, на кухне звякнула тарелка — обычные звуки дома. Он прислушался: ничего в этих звуках её не тревожило.

Он положил ладонь на край кроватки.

Сегодня его руки уже держались за поручень троллейбуса, за бабушкино запястье, за край больничного одеяла. Теперь — за это дерево. Не от страха, а чтобы не уходить слишком далеко.

Вика шевельнула пальцами под одеялом, будто хватала когото во сне.

Он стоял и слушал два дыхания: её — чуть частое, и своё — которое рядом почему-то становилось ровнее и медленнее.

В этот момент квартира тоже казалась другой.

Как будто к схеме «мама — бабушка — Стас — он» добавилась ещё одна точка, и теперь линии между ними надо было прорисовать заново. Место, где раньше была просто стена, стало отдельным маленьким центром.

Стас заглянул в комнату, постоял в дверях.

— Смотри, не разбуди, — сказал он автоматически, как взрослый, и тут же убежал дальше по коридору, стукнув плечом о косяк.

Алексей не двинулся.

Он не знал, как правильно «не разбудить». Просто стоял и смотрел. Ему не хотелось уходить. Мир стал чуть больше — и впервые от этого не стало страшно.

Из кухни позвала бабушка:

— Алексей, иди, помоги.

Он ещё секунду постоял, запоминая, как именно лежит её одеяло и на каком уровне начинается тёплая складка. Потом убрал ладонь с бортика и вышел.

Тепло в комнате осталось позади, как маленький свет, который теперь никогда не выключится полностью.

Глава 4.

Ему было пять лет, и во дворе уже всё было «разделено».

Турник — старшим. Песочница — тем, кто пришёл раньше. Скамейка под окном — бабушкам. Про него говорили коротко:— Это из второго подъезда. Странный.

Летом взрослые стали чаще говорить шёпотом.

У машины во дворе стояли двое, курили и повторяли одни и те же слова: «танки, Белый дом, Ельцин». Вечером телевизор светил дольше, голоса там были сердитые и серьёзные. Он не понимал, что именно случилось, но чувствовал: взрослые чего-то боятся.

А во дворе всё равно делили песок.

Он стоял у края песочницы.

Внутри трое строили «крепость». Мальчик в красной футболке — громкий, командует. Девочка в розовой куртке лепит башни. Ещё один мальчик бегает с палкой — то меч, то флаг.

Раньше он только смотрел из окна или проходил мимо, держась за бабушкину руку. Сегодня бабушка сказала:

— Иди, поиграй. Я из окна посмотрю.

Сказала так, как будто разрешила.

Он спустился во двор.

Песок был тёмный, влажный, хорошо лепился. Воздух пах сыростью, кошками из подвала и жареной картошкой из чьегото окна.

Мальчик в красной футболке заметил его первым.

— Ты кто? — спросил он, не переставая копать.

— Алексей, — сказал он. — Из второго подъезда.

Так было правильно: имя и откуда.

— Будешь стены делать — заходи, — сказал мальчик. — Ров — наш.

Он спрыгнул в песочницу.

Под ногами было чуть холодно. Место нашлось само — сбоку, там, где стенка уже осыпалась и песок завалился внутрь.

Они копали молча.

Гдето наверху крикнули: «Домой!», по асфальту проехал старый велосипед, на лавочке бабушки громко обсуждали новости:— Опять танки по телевизору.— Лишь бы не война.

Слова «танки» и «война» он слышал на маминых уроках истории. Здесь, на песке, они звучали странно, как будто кто-то перепутал времена.

Первым начал мальчик в красной футболке.

— Ты криво роешь, — сказал он второму и толкнул его плечом.

Толчок был не сильный, но проверочный — посмотрел, отойдёт тот или нет. Второй смялся, отступил, промолчал.

У Алексея внутри что-то сжалось — маленький тугой комок, как тогда в троллейбусе, когда становилось слишком жарко и пахло гарью.

Он посмотрел на свои руки. Одна продолжала ровнять стену, другая сама потянулась туда, где песок сильнее всего осыпался.

— Нормально я ро́ю, — пробормотал второй.

— Нормально — это когда я сказал нормально, — ответил красная футболка.

Остальные засмеялись. Алексей — нет.

Ему хотелось пересчитать всех:один толкает,один терпит,один смеётся.От этого легче не становилось, но так было привычно — сложить всё в ряд.

— Чего застыл? — бросил ему красная футболка. — Подгребай.

Он стал подгребать. Но не там, где показал «главный», а там, где стена уже крошилась, рядом с башнями девочки в розовой куртке.

Она заметила первой.

— Ты странный, — сказала она спокойно, без обиды и без смеха.

Он вздрогнул сильнее, чем от толчка.

— Почему?

Она чуть повела плечами.

— Они толкаются, а ты внутри сжимаешься, как будто тебя. И строишь не там, где велели, а там, где падает.

Он подумал. Это было очень похоже на правду.

— А ты не сжимаешься? — спросил он.

— Я отворачиваюсь, — ответила она. — Если смотреть, потом внутри всё дёргается.

Слово «дёргается» точно подходило к тому комку в животе.

Сверху из чьегото окна донёсся голос диктора:— …у здания Белого дома стоят танки…Окно хлопнуло, звук оборвался.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Лена. Я из третьего.

— Алексей. Из второго.

Теперь это уже было не «отчёт», а маленькая карта: он — тут, она — там, посередине песочница.

Мальчик в красной футболке в это время решал, кого толкнуть следующим. Алексей видел, как у того напряглись плечи и сжались пальцы на палке.

Он сказал то, что уже сложилось в голове:

— Если ров тут глубже, вода уйдёт.

Он показал ладонью туда, где тот только что копал.

Мальчик остановился.

— Откуда ты знаешь?

— Тут ниже, — сказал Алексей. — Вода сюда пойдёт. Стена развалится.

Он не был уверен, но в голове линия рисовалась именно так.

Красная футболка посмотрел на песок, на его руку, потом — на Ленины башни.

— Ладно, — сказал он. — Тогда ров тут, а вы стену там.

Толчок, который уже почти полетел в чьёто плечо, тихо ушёл в песок.

Комок внутри у Алексея стал чуть меньше. Он впервые заметил: иногда одно короткое предложение может поменять, куда пойдёт чужая сила — в человека или в землю.

С балкона сверху крикнули:

— Лено, домой!

Девочка в розовой куртке поднялась, стряхнула песок с колен.

— Завтра придёшь? — спросила она у него.

Он не был уверен, можно ли обещать «завтра», но в голове уже появились три точки: он — из второго, Лена — из третьего, песочница — между.

— Приду, — сказал он.

Она кивнула, будто проверила его на правду, и побежала к подъезду.

Во дворе снова начали делить палку, ров и места у турника.

С лавочки бабушка позвала:

— Алексей, недолго! Сегодня опять по телевизору говорить будут.

Он постоял ещё немного, запоминая, кто рядом с кем стоит и кто за кем повторяет движение. Потом поднял голову.

Наверху, в окне их кухни, мелькнула бабушкина фигура.

Он поднял руку. Бабушка тоже подняла — коротко, как галочку.

Ему стало чуть спокойнее от мысли, что теперь у него есть не только кухня и телевизор с «танками», но и двор. И люди, у которых внутри тоже дёргается, просто каждый делает с этим своё: кто толкается, кто отворачивается, а кто пытается подгрести песок в нужное место.

Глава 5.

Он не знал, что видит мир как-то особенно.

Ему казалось, что так у всех: всё должно складываться по линиям. Комната — не просто комната, а набор прямоугольников: окно, шкаф, стол, кровать. Двор — круг песочницы, полоска турника, две дорожки к подъездам.

Когда взрослые говорили «поверни направо», внутри у него каждый раз включалось своё «перед этим». Надо было на секунду остановиться, представить, где сейчас дверь, где окно, с какой стороны стена, и только потом выбрать, какое «направо» они имеют в виду.

Пауза была короткой, но он её чувствовал — как щелчок.

— Ну что ты опять тормозишь? Просто направо! — говорили иногда.

Он не спорил. Просто делал свой маленький внутренний круг: «вот дверь, вот окно, вот я», и только потом поворачивал. Ему казалось, что подругому нельзя — иначе легко перепутать. Он думал, что все так делают. Просто у каждого своё «просто».

Вечером, когда телевизор шипел чемто непонятным, а мама проверяла тетради, бабушка иногда доставала с полки тяжёлый альбом.

Обложка была твёрдая, с тёмным, почти стёртым узором. Страницы шуршали поособенному — не как тетради, а как сухие листья.

— Только руками не дёргай, — говорила она. — Тут наши.

«Наши» означало тех, кто был до него.

На одной из страниц была фотография женщины в длинном платье, с гладко убранными волосами. Лицо серьёзное, руки лежат на коленях, а рядом — тёмное пианино, очень похожее на то, что стоит у них в комнате, только на снимке оно будто свежее и выше.

— Это прапрабабушка, — говорила бабушка. — Графиня была. Музыку любила.

Слово «графиня» звучало как из сказки. Он не знал точно, что оно значит. По картинке было понятно только одно: тогда у людей были другие платья и стулья, а пианино — почти такое же.

— То самое? — спрашивал он, кивая на инструмент в углу комнаты.

— Оно, — кивала бабушка. — С тех пор и стоит. Всё пережило: и революцию, и войну, и нас.

Он смотрел то на фотографию, то на пианино.

На снимке клавиши были чуть светлее, у них — потемнели от пальцев. Но форма — та же. Казалось, если провести рукой по крышке, можно дотронуться до того времени.

Он осторожно трогал край страницы, стараясь не задеть уголки.

Теперь, когда он подходил к пианино, он иногда вспоминал эту женщину в длинном платье. Ему казалось, что оно помнит не только их дом, но и её. И от этого старое, тяжёлое пианино становилось не просто мебелью, а чемто вроде длинной нитки, которая тянется от той фотографии до их кухни.

Пианино стояло у стены столько, сколько он себя помнил.

Тёмное, широкое, чуть ободранное по углам. От него пахло старым деревом, лаком и пылью — так пахли не новые вещи, а те, которые жили ещё до него. В детстве ему казалось, что пианино старше не только бабушки, но и самой квартиры.

Сначала это был просто большой запретный предмет.

— Не стучи по клавишам, — говорила мама. — Это не игрушка.

Он проходил мимо и иногда ладонью проводил по боковой стенке — быстро, так, чтобы не успели заметить. Дерево под пальцами было гладким и холодным.

Однажды, когда он уже мог достать до крышки без табуретки, бабушка сказала:

— Если аккуратно — можно открыть. Только не долби.

Он поднял крышку обеими руками. Она оказалась тяжелее, чем думалось.

Под ней лежали ряды белых и чёрных клавиш. Они сразу понравились ему своей правильной формой: всё в линию, всё одинаковое, только цвет разный.

Он нажал одну — осторожно, кончиком пальца.

Звук вышел глубокий и чуть глухой, как будто изнутри. Нажал другую, повыше, — тоньше. Ещё одну. Мелодии не получалось, но сам принцип был понятен: надавил — ответило, отпустил — замолчало.

Это успокаивало.

В отличие от людей, пианино не передумывало. Каждый раз при тех же пальцах было то же самое. Белые клавиши были белыми, чёрные — чёрными, они не меняли цвет от настроения.

Через несколько дней мама, глядя, как он снова и снова поднимает крышку, сказала:

— Раз тебе интересно, давай попробуем музыкальную школу. Всё равно скоро в обычную.

Слово «музыкальная» звучало почти как «дополнительная». Но пианино было здесь, дома, и ряд клавиш казался знакомым. От того, что школа будет про это, становилось немного легче.

Снаружи музыкальная школа выглядела как обычное здание: те же окна, та же дверь. Внутри был другой звук.

Коридор был длинный и узкий. По обе стороны — двери. Из-под каждой двери вылезали кусочки музыки: где-то — тонкая «лестница» из нот, где-то — одно и то же «ля-ля-ля» голосом, где-то кто-то ошибался и начинал сначала. Коридор был как длинная полоска, утыканная этими звуками.

Преподавательницу он услышал раньше, чем увидел.

Когда мама открыла нужную дверь, рядом резко хрустнуло — как будто кто-то откусил сухарь прямо у уха.

За пианино сидела женщина с туго стянутыми волосами. На стуле рядом лежал прозрачный пакет с сухарями.

— Заходите, — сказала она. Голос был почти как хруст: сухой и короткий.

Мама быстро сказала: «Алексей, почти семь, дома пианино», добавила ещё пару фраз, которые он пропустил. Женщина кивнула, будто поставила галочку.

— Встань сюда, — сказала она ему. — Сначала стоим, потом сидим. Покажи правую руку.

Внутри у него щёлкнула привычная схема. Надо было на секунду найти себя: вот дверь, вот окно, вот он.

Рука поднялась не та.

— Это левая, — спокойно сказала она. — Ничего. Ещё раз.

Во второй раз он сделал, как уже однажды придумал: от себя. Представил, где левая, где правая, словно держит воображаемую гитару, и поднял другую руку.

— Так. Садись.

Клавиши были как дома, только гладче, звук ярче.

Она раздвинула ему пальцы, поставила каждый на своё место.

— Сейчас покажу простое упражнение, — сказала она. — Смотри.

Она сыграла несколько нот подряд, медленно. Этого хватило: у него в голове звуки сразу выстроились в дорожку. Он уже слышал следующий звук, ещё до того, как она его нажимала.

— Теперь ты. Медленно. Считай до четырёх.

Он начал.

Внутри мелодия уже бежала вперёд: первая нота, вторая, третья, четвёртая. Пальцы отставали. Один зацепил соседнюю клавишу.

Сбоку громко хрустнул сухарь.

— Не торопись, — сказала она и легко стукнула его по пальцу костяшкой. — Руки должны успевать за головой. Ещё раз.

Он попытался сделать наоборот: удерживать в голове только ближайшую ноту, пока не прозвучит. Как будто тянуть поводок у собственной мысли. Пальцы двигались осторожнее, чем хотелось.

Через несколько тактов он всё равно промахнулся — теперь уже опоздал.

Ещё один хруст. Ещё один лёгкий удар по пальцу.

Внутри упражнение звучало ровно и целиком. Снаружи всё время где-то сдвигалось. Между тем, что он «уже знает», и тем, что удалось сыграть, оставалась щель. Это ощущение он запомнил лучше самих нот.

В конце занятия учительница вытащила из пакета новый сухарь, на этот раз не откусывая.

— Голова у него бежит, — сказала она маме. — Руки подтянутся. Главное — чтобы слушал меня, а не себя.

Он услышал и «голова бежит», и «не себя», просто пока не знал, куда это положить. Слова легли отдельно, как камешки, которые ещё не вошли в рисунок.

Книжка про устройство мира пришла раньше обычной школы.

Мама принесла тонкую книгу с картинками зверей и радуги.

— Это Библия для детей, — сказала она. — Здесь написано, как всё начиналось. И как люди раньше это себе представляли.

Сначала ему всё показалось очень ровным.

Сначала темно, потом свет. Потом вода, суша, растения, звери, люди. Каждый шаг отдельно, как дни по расписанию: вот первый день, вот второй. Он воспринимал это как план: пункт за пунктом. Это напоминало его собственные схемы: комната — шкаф, окно, стол; тут — «свет, вода, земля».

Чем дальше, тем меньше всё сходилось.

Бог любил людей, но иногда заливал всё водой. Одних спасал, других — нет. Одному отдавал землю, другого выгонял. Это было похоже на взрослого, который сегодня хвалит, завтра за похожее ругает и говорит, что это «для твоего же блага».

— А почему он их так сильно наказывает, если любит? — спросил он.

— Так написано, — ответила мама. — Люди делают плохое, вот и получают. Но он всё равно их любит.

Она говорила знакомыми словами, от которых другим, наверное, становилось понятнее. Ему — нет. Внутри это было как линия, которая идёт прямо, а потом вдруг ломается без объяснения.

— А он может ошибиться? — спросил он после паузы.

— Бог — нет, — сказала мама. — По книжке — точно.

Он промолчал. Внутри это снова не сложилось.

Он дочитал книжку до конца, потому что не любил бросать. Истории были яркие, но общей схемы у него не вышло. Пока он просто принял: «так рассказывают взрослые». И глубоко отметил другое: то, что написано в книжке, не до конца похоже на то, как всё выглядит в жизни.

Глава 6.

Школа появилась в его жизни раньше, чем он сам в неё вошёл.

Она уже жила дома: в маминых тетрадях с красными пометками, в запахе мела от её кофты, в Стасиных рассказах про звонки, перемены и учительницу, которая «видит всё». На кухне всё чаще говорили: «форма», «тетради», «первое сентября», «в какой класс». Для него школа была чемто вроде станции, название которой уже давно слышно в вагоне, хотя сам поезд ещё не остановился.

Стасик про школу рассказывал поразному.

Иногда — важно, как будто уже знает что-то большое: где лучше сидеть, кому не отвечать, как прятать дневник, если там замечание. Иногда — зло, если задавали много. Алексей слушал и складывал из этих рассказов своё представление: школа — это много людей, звонок, коридоры, тетради в клетку и вещи, которые надо делать вовремя, даже если не хочешь.

Потом начались сборы.

Мама повела его на рынок в жаркий день, когда асфальт был мягким на вид, а воздух стоял густой, с запахом пыли, рыбы, мокрой капусты и дешёвых духов. Она держала его за запястье, а в другой руке был список: рубашки, брюки, сменка, тетради, обложки, пенал.

На рынке всё висело и лежало слишком близко друг к другу.

Между рядами были узкие проходы, где люди тёрлись пакетами и локтями. Белые рубашки висели стеной. Ранцы стояли на верхних полках, свисали лямками, как пустые спины.

— Это на вырост, — говорила мама, прижимая к нему одни брюки.— Эти не надо, дорогие.— Нам ещё тетради брать.— И Стасу сменку смотреть.

Она говорила не жалуясь, а считая. Так же, как считала картошку, дни до зарплаты или страницы в чужих тетрадях.

Ему дали выбрать портфель.

Один был яркий, с машиной и красной молнией. Другой — тёмносиний, простой, почти без ничего. Он потрогал сначала первый: ткань была жёсткая, блестящая. Потом второй: мягче, тише на вид.

— Какой? — спросила мама.

Он ещё раз посмотрел на оба.

Яркий был как будто уже не совсем его — слишком заметный, слишком требующий, чтобы на него смотрели. Синий казался спокойнее.

— Этот, — сказал он и взял простой.

Мама только кивнула.

Ему стало легче, как будто он вовремя убрал руку от вещи, которая потом всё равно оказалась бы лишней.

Тетради пахли бумагой и клеем. Обложки липли к пальцам. Пенал щёлкал железной застёжкой. Всё это складывали в пакет, и школьная жизнь понемногу становилась не словом, а вещами, которые можно уронить, понести, разложить на столе.

За несколько дней до первого сентября в дом пришли гости.

Среди разговоров, чая и тарелок мужчина в светлой рубашке поставил на стол чёрную коробку.

— Смотри, чудо, — сказал он. — Нажал — и сразу фотография.

Слово «сразу» понравилось ему почти так же, как «фотография». Обычно фото где-то делали потом. Здесь всё происходило на глазах.

Сначала снимал гость.

Маму, бабушку, Стаса и Вику усадили на диван. Мама улыбнулась так, как улыбается соседям на лестнице, бабушка села ровнее, Стас состроил лицо повеселее. Вику посадили к маме на колени — она просто смотрела вперёд и теребила край маминого рукава.

— Улыбаемся! — сказал гость.

Щёлкнуло. Из камеры вылез белый прямоугольник. Его положили на стол, и на глазах на нём начали проступать лица.

Первый снимок получился красивый. Мама — мягкая, бабушка — спокойная, Стас — почти довольный. Даже Вика будто смотрела как надо. Всем понравилось.

— Ну вот, открытка, — сказала мама.

Потом камеру дали ему.

Она была тяжёлая и тёплая от чужих рук. Он приложил её к лицу и увидел в маленьком окошке тот же диван, только уже без готовности.

Никто больше понастоящему не позировал. Мама поправляла свитер. Бабушка смотрела внимательно и чуть устало. Стас кривил рот, будто ему всё это надоело. Вика тянулась к маминой цепочке и не думала ни про какую фотографию.

Он не загадывал ничего заранее. Просто в какойто момент нажал.

Щёлкнуло. Белая карточка вылезла и легла рядом с первой.

Когда изображение стало проявляться, оказалось, что лица на втором снимке совсем другие.

У мамы рот был чуть сжат, как перед словами «ну давайте уже». У бабушки брови сошлись строже обычного. Стас смотрел в сторону с недовольным лицом. И только Вика вышла почти такой же, как была секунду назад: серьёзной, занятой своим делом, не старающейся понравиться.

— Ой, — сказала мама. — Я тут как будто ругаюсь.

— И я недовольная, — сказала бабушка.

— Я вообще злой, — буркнул Стас. — Можно ещё раз?

— Нельзя, — сказал гость. — Что снялось, то снялось.

— Вика хоть нормальная, — добавила бабушка, присматриваясь. — Но ей всё равно, она маленькая.

Алексей молчал.

Он не хотел, чтобы получилось хуже. Просто так вышло.

Бабушка всё равно достала альбом, осторожно вклеила второй снимок на свободную страницу и под ним написала: «Фотографировал Лёша».

Он прочитал и тихо порадовался.

Значит, дело было не только в том, что все «плохо вышли». Значит, это был именно его снимок.

Фото лежало на столе, как маленький кусочек времени, который теперь всегда будет таким. Он подумал, что это немного похоже на волшебную вещь из будущего: картинка сразу есть, а вот стереть и переделать её никак нельзя.

Через несколько дней мама повела его в школу записываться.

До первого сентября оставалась всего неделя. В коридорах пахло краской, пылью и мокрой тряпкой. Гдето мыли полы, где-то двигали парты. Двери кабинетов были открыты, и школа выглядела так, будто сама готовится стать серьёзной.

Он бывал здесь и раньше — к маме на работу. Но теперь всё было иначе.

Теперь он сидел на стуле у стены среди других детей, которые тоже ждали. Рядом шуршали документы, матери поправляли воротники, кто-то повторял с ребёнком стихотворение шёпотом.

Мама была спокойна.

Она здоровалась с учителями по имениотчеству, коротко спрашивала про расписание, про набор, про то, кто берёт первый класс. Здесь она была не чужой. От этого ему было чуть легче, хотя внутри всё равно держался маленький тугой узел.

Стасик перед выходом сказал:

— Там, может, стих попросят. Ты только не молчи.

Сказал вроде постаршему, но с обычной своей важностью. Алексей запомнил.

Когда их позвали, они вошли в кабинет.

За столом сидела женщина с короткой стрижкой и папками. Она посмотрела сначала на маму, потом на него. Они с мамой обменялись несколькими взрослыми фразами — быстро, как люди, которые понимают половину слов без объяснений.

— Ну что, — сказала женщина наконец, — это и есть наш будущий первоклассник?

Мама положила документы на край стола.

— Да. Алексей.— В музыкальную уже ходит?— Да, первый год.— Читает понемногу?— По чутьчуть. Буквы знает, складывает.

Он стоял рядом и слушал, как говорят о нём, не спрашивая его самого. Это было не обидно — просто странно, как будто он одновременно здесь и чуть в стороне.

Потом женщина посмотрела прямо на него.