Я утоплю вас в своей нежности. Часть 1

Я чувствую — уже мгновения отделяют меня от команды «фас». Эти у стенки готовы, им только дай знак.

Не, ребята, я тоже не зря около актёрскую специальность имею.

— А за мной нету ничего, — спокойно начинаю я. — Я в отказе изначально. Мне хотели дать десять лет по сто тридцать второй, но перебили на сто тридцать пятую, дали два. Всё очень просто.

Хоть меня никто не спрашивает, я сразу выкладываю всё.

— Десятилетнюю девочку какая‑то мразь хватает за задницу и убегает. Через полчаса — куртка похожая — цепляют меня, абсолютно бухого, и пакуют.

— А опознание? — спрашивает кто‑то сбоку.

Я не поворачиваюсь к нему. Отвечаю по ходу:

— Девочка с мамой и бабушкой сидели в коридоре отдела. А меня после допроса минут пятнадцать держали перед ними, якобы собирались куда‑то везти. Девочка смотрела, запоминала. Во время же самого опознания следак с мамой ей помогали. Я даже в протоколе на это жалобу писал. Там отмечено.

Внятно стало получаться плохо. Устал. Молчание. Переваривают.

— Приговор есть? — спрашивает Мото, глядя мне в глаза.

Киваю. Разворачиваюсь назад, машу рукой в сторону коридора:

— Всё в бауле. Все документы.

— Ладно, — небольшая пауза. — Живи как считаешь нужным.

Мне немного непонятна эта фраза, но то, что не просят предоставить документы, — уже до хрена делов. Мне поверили. Трогать никто не будет. Дикая эйфория охватывает меня. Именно этого момента выяснения в зоне я ждал и боялся больше всего.

Выдыхаю.

Как обычно, в экспрессивной форме Миша рассказал свою историю. Уверенным тоном и демонстративным игнорированием, страшно вмятым назад глазом — такое ощущение неживым, механически уродующим его травму — он расположил к себе почти мгновенно.

Я не курил уже несколько дней: в карантине ни у кого не было, а в клубе публика собралась такая, к которой обращаться не было желания. Все мои запасы с тюрьмы закончились. Я с жадностью накинулся на предложенный чифир — то есть всё выяснили за столом, меня можно допустить. Это необходимая обязательная процедура.

Спрятал в кармане пачку «Явы», кинутую каждому из нас. Мото представил высокого худого немногословного молодого парня как смотрящего за бараком — Коля Колючий.

Я выпил чай и, для приличия посидев пару минут, пошёл курить. В коридоре меня немедленно окружили загадочные земляки с просьбой:

— Покурим? Есть сигарета?

Второй вопрос был поменьше мере глупостью — а они прекрасно видели, мне только что дали. Ощущение избавления от страха перед возможной расправой — я же даже в теории не знал, что по понятиям могут со мной сделать — сделало меня добрым и щедрым.

Один из земляков, благополучно раскурив мою сигарету, упрекал, предупреждал меня:

— Ты аккуратнее будь. Не раздавай всё. Потом ты к ним обратишься — тебе ничего не дадут.

Я весело посмотрел на его желчное лицо.

Не знаю, с какими переживаниями я сидел полторы недели в карантине. Любой громкий звук, любое резкое движение, попавшее в твоё поле зрения, заставляет тебя сглатывать комок за комком.

Сейчас же я трепещущим, мокрым сердцем курю, смотрю на синее небо, ставшее для меня близким и умиротворяющим, а они — отстранённым и плоским. И вместе с этим — впереди спокойно обживаюсь. Я такой же, как все.

— Ничего страшного, — говорю я.

Собеседник смотрит на меня как на блаженного. Насрать.

— Ты откуда? — С центра.

Выкидываю хаба и заканчиваю не начавшийся разговор. На хрен ты нужен со своими распросами по стандартной схеме: «Ты откуда сам? Кого знаешь с района? Чем занимался?» и тому подобное.

— Лёха, иди сюда! — зовёт кто‑то из барака.

Я, естественно, его не знаю.

— Что надо‑то?

Неприятный осадок от страха поднимается изнутри.

— В проход, к Колючему подойди.

Голос миролюбивый, но я не люблю аудиенции у этих «сильных мира сего». Шнырь провожает меня к тому, кто сидит на постели — нам уже представили великана, Бус положенец в бараке, Коля Колючий. Рядом с ним Миша — уже вообще с непонятным выражением лица. Из‑за его травмы невозможно понять, что у него на уме. Просто тупая уродливая маска на тебя смотрит — и всё.

Перед ним стоит полная кружка чая.

— Падай, — приветливо показывает мне великан.

Я сажусь.

— Погнали.

Коля отпивает два глотка и передает Мише. Меня и Мишу вроде размораживают. После того как я бухал со смотрящими, никто не может меня никуда загнать, определить и так далее. Естественно, только если я чего‑нибудь не накосячу. Внимание ко мне все равно повышенное. Пока, по крайней мере.

Начинаю жить. Прошло почти полсрока. Впереди бесконечный год. Очень долго. Очень. Успокаиваюсь, приживаюсь, и просыпается дикий голод. В столовке кормят сносно, но мне катастрофически не хватает. Тащу с собой хлеб и тайком во время прогулок закидываюсь.

За столом нас сидит восемь человек. Ставится девятка, большая алюминиевая кастрюля, из нее торчит поварешка. Приносится чайник. Хлеб мы получаем на входе, в маленьком окошке из пекарни. Оптимально либо попасть за стол последним, чтобы накладывать и можно было чуть побольше себе положить, либо попасть за стол с каким‑нибудь небедствующим, который ходит в столовую исключительно из‑за отметки. Во время еды по графику в бараке находиться нельзя, будет нарушение. Тогда можно забрать его порцию. Съешь две каши, хлеб сэкономишь, днем точишь. Вот это хорошо.

Засыпаешь голодным. Не всегда можно есть ужин: перемешанные с костями рыбные остатки, части совершенно несъедобные, кислая капуста. Почти все идет свиньям. Вот свиньям хорошо. И просыпаешься голодным, думаешь о каше. Ненавидишь себя за эту чертову зависимость от желудка. Бесит. Он подчиняет тебя чувству голода целиком, выкидывая все остальное: мечты, размышления. Невозможно даже читать на голодный желудок.

Чай получается попить крайне редко. Я уже забыл чувство бодрости от крепкого купца. Очень редко меня приглашают попить двое земляков. Остальные сторонятся. В большей степени из‑за моего намеренного отчуждения. Пермяки живут достаточно обособленно, не кучкуются по землячеству. В лагере большая часть местных, но много и иногородних. Со всех концов России.

Прекрасная традиция: на день рождения те, у кого есть возможность, заваривают ведро чифира, вываливают конфеты и несколько пачек сигарет. Барак оживает в такие дни на час‑полтора. Оживленный гул. Попили, что‑то обсудили, покурили, посмеялись. Не так уж все и плохо.

Курить у меня тоже нет. Это вторая унизительная проблема. Проснувшись, ты перебираешь в голове всех, кто сейчас пойдет курить, и выглядываешь тех, к кому обращался совсем недавно. И из оставшихся отбираешь безнадежно отказывающих, и остается пара‑тройка человек, к которым надо попытаться подойти до выхода из барака, попросив оставить покурить. Иначе в парадной их встретят обитатели верхнего барака, еще более нищие, чем мы, и накинутся на беднягу группой.

Делюга осложняется временем суток. Человек только проснулся, и ему совсем не хочется вступать ни в какой диалог, ни тем более, выкуривая сладкую утреннюю сигарету, наблюдать рядом измученные попрошайничеством глаза страждущего. И, конечно, не всегда мне удается поймать кого‑то. Ведь не один я такой хитрый.

Незаметно, между делом, проходящего из умывальника человека, вытирающего лицо или спешащего в туалет, тормозишь:

- Андрюха, пойдешь курить - оставишь?

И проникновенно заглядываешь в глаза. Во взгляде надежда и спазм от унижения. Если покуришь с утра — вроде как день удастся. Если нет — обычный голод перемешивается с никотиновым и совсем забивает голову, тоскует.

Я хожу в клуб, но смысла от своего там пребывания не вижу совсем. Каждый день просиживаю, наблюдаю их глупые, бездарные репетиции. Это все от безысходности, но больше делать нечего. В клуб подтянули Мишу, у которого появилась вполне приличная Yamaha. Периодически лабухам подыгрывал. Порой Миша устраивает концерты в отряде для блатных. У него все хорошо.

Я спустя месяц успокоился, разморозился. Хожу в свободное время, думаю, по локалке. Мото со мной здоровается, интересуется, как у меня дела, поддерживая мой дух и мое положение в отряде.

Режим лагеря оценить я не смогу. С одной стороны — блатные, смотрящий, даже в режиме на отряде обсуждение вопросов без козлов, сбор общего. С другой — и завхоз. У завхоза много полномочий, с ним советуются, оглядываются на мнение ментов, идут навстречу. И что‑то уж совсем непонятное мне — блатные уходят по УДО.

Но в бараке хорошо. Утром, закинув завтрак, можно завалиться на заправленную кровать и спать до обеда, укрывшись фуфайкой. Только успей спрыгнуть по крику «Внимание!». В пищёвке плитка — жарь что хочешь, были бы продукты. Хочешь продать что‑нибудь — пожалуйста, барыга слева за стеной. Забирайся по выломанным кирпичам и меняйся, продавай. У нас в отряде барыги нет, потому что он считается режимным, больше влияния ментов. Засунули меня сюда, скорее всего, из соображений безопасности. Хозяину нужны творческие в клубе.

В один из одинаковых никчемных дней, весна, но никакого одушевления нет, я решаю, что это последний — больше я в клуб не приду. Мы обедаем все вместе, и вечно меня задевающий красавчик вновь что‑то пытается выяснить про мою делюгу. Доводит, доводит, и под конец выплевывает:

- Да это все понятно. Ты мразь. Вот что, - спокойно заканчивает он.

Я знаю, что в столовой висят камеры, да и драк я побаиваюсь — вдруг остальные накинутся. С наибольшим собранным достоинством парирую:

- Сам ты мразь. Отъебись от меня.

Провокатор делает вид, что ничего не слышал, продолжает есть. Но тут дело принимает веселый оборот, непонятно почему взрывается Миша:

- Я тут стараюсь, отбиваюсь от провокаций на эти сраные статьи, а ты гриву опустил и оскорбления хаваешь!

Орет он на всю столовую. Это очень удачный ход. Громкий, почти истеричный крик — еще у Диккенса это есть — наводит на размышления: человек, издающий его, прав, он борется за свои слова.

Я теряюсь, тихим голосом отвечаю:

- Да угомонись ты, идиот. Куда ты лезешь? Я разберусь сам.

- Так значит, он прав?! — исходит на говно Миша.

Вся столовая с интересом наблюдает. Разборки на людях нечастые, они не приветствуются. Хочешь разбить ебло кому‑то — уединяйся или подкарауль без свидетелей.

- Ты мразь! — и я понимаю, что он делает. Он работает на палево.

Резко поднявшись над лавкой — Миша сидит напротив — он бьет меня наотмашь по голове, не причиняя боли, но заставляя дернуться назад и уронить скамейку.

Я на секунду растерялся. Упавшая скамейка, вероломное нападение. Мишу уже оттаскивают, с определенной улыбкой глядя на меня: "Мда, не боец".

- Заткнись ты, придурок, провокатор долбаный!

Миша шипит в робу , негодует, рвется продолжить бой, зная, что никто его не отпустит.

Я поправляю скамейку, извиняюсь зачем‑то перед столовскими. Ну и идти мне надо туда же, куда увозят его. Пробуксовываю, давая возможность ему отойти на безопасное расстояние. Но иду за ним.

- Да я таких, как он, слизняков пачками душил, давил! Еще чего мне будет пиздеть! Мразь конченная!

Всему есть пределы. И даже несмотря на то, что мне не хочется с ним связываться, мужское достоинство зудит.

- Закрой голову, дьявол! Я тебе сам башку сейчас откручу! — кричу ему в спину.

Миша затыкается и со смехом машет в мою сторону: мол, видали какой. Еще и выпендривается.

Относительная тишина. Приходим в клуб. Тут начинается третья серия.

Миша фолит.

— Кто тебя родил? Воспитал-то такого?! Такая ты нечисть, противно просто! — кричит. Вертит башкой из стороны в сторону. Ищет поддержку зрителей.

Выводит меня из себя. Сраное поведение. Но в открытую драку он не полезет. Кричит надрывно. Для публики. Как кот в борьбе за территорию.

Я всё равно буксую. Всё осознаю, но буксую. Подбегаю. Вместо нормального хука — хватаю за руки. Мешаю ему драться. Вижу это. Одновременно кричу, ругаю его. Смешной финт. Нелепый. Вместе с тем продолжаю держать. Он не сопротивляется. Совершенно обмяк.

Нас растаскивают. Какими-то хитрыми измышлениями меня делают крайним.

— Пиздец тебе в бараке, — расходится Миша. — Лучше туда вообще не заходи. Похороню.

Рефлекс по инерции. При повышенных тонах предательски подбирается страх. Трезвый рассудок понимает: желай он меня реально размотать — здесь самое удобное место. Всё на его стороне. Лишних нет. Камер нет. В отряде в разы неудобнее. Там свидетелей масса. Тьма козлов, ожидающих любого конфликта, чтобы вынести ментам. Плюс блаткомитет, смотрящие за положением. Беспредел пресекают.

Понимаю. Но всё равно боюсь.

До вечера буду трястись. Буду проходить на негнущихся ногах мимо его шконки. Там постоянно куча народу. Сидят в гостях. Слушают игру на гитаре.

Впрочем… Проползал этот вечер. И туда, и сюда. Нарочно. У кого-то особенность — отдалять неизбежное. Я же напротив. Быстрее бы это произошло. Прошел мимо несколько раз. Хотя совершенно незачем было.

Сидит боец. Улыбается всем. Поет. Пьёт чай.

Ну вот как бы и вся история. Зачем всё это было устраивать?

Лишь спустя пару месяцев мы с ним как ни в чём не бывало возобновили общение. «Как ни в чём не бывало» — а здесь у всех так. Какие варианты? Сидеть ещё нос к носу годы.

Пустые мои дни. Делать нечего. Ни с кем практически не общаюсь.

Самые светлые дневные моменты — книги. В библиотеке нашёл Фриша и Фолкнера. Утопаю в них. Либо погружаюсь в мечты. Наматываю ленточки в локалке по давно избранному пути: посередине, от забора до центра и обратно.

Шаг. Еще шаг.

Написал знакомому. Попросил помочь, выслать посылку. С ума схожу. Полгода без элементарных вещей — не выдержал.

А пока — жду. Приглашения от земляков на пару глотков чифира. Или ещё какого замечательного стечения обстоятельств.

Ни хуя по быту нету — следствие отсутствия режима в лагере. Всё болтается и шатается.

Огромная, грязная общая помывочная. Широкие гранитные скамейки. Старые четыре пары кранов. Каждую нашу помывку собирается очередь. Все хотят набрать воду.

Отстоял минут 5–7. Вся баня занимает почти час. Отряд моется партиями.

Набираешь таз. Сначала стираешь. Оставляешь чисто выжатые вещи в мешке. Потом моешься прямо в тазу. Сполоснул его, набираешь чистую воду. Долго намываешься. Трёшь себя мочалкой. Главное — не потратить всю воду раньше времени. Остатками поливаешь мочалку. Окатываешься с головы до ног. Идешь в безрадостную очередь под душ.

Наконец мероприятие закончено. Наша партия идёт через плац в локалку. Забрасываем шмотки на натянутые верёвки. Там уже сушится бельё предыдущей партии. Надо умудриться. Найти себе пару метров под футболку, полотенце, трусы, носки.

Хорошие, новые вещи суши где-нибудь в бараке. Под контролем. Иначе с улицы рискуешь их больше не принести. Свистнут.

Остальные шесть дней ошиваешься так. Обливаешься в старых ржавых раковинах. Там же стираешь носки. Моешь ноги.

Если у тебя есть возможность — дай сигареты. В бане тебе постирают шмотки. Найдёшь хороший порошок — будет даже чисто. У меня таких возможностей нет. Да и появятся — на марафет точно не потрачу. Слишком сильно я изголодался.

А вот оказывается, у меня много друзей!

Обычно мой проходняк пустует. Завалится упавший зарик или кто-нибудь случайно подойдёт. Сегодня — заполнен под завязку. Очередь от дверей.

Я получил посылку.

Сначала идут наводящие вопросы: от кого, где живу, есть ли фотки. Затем рамки приличий отбрасываются. Друг на друге. Передо мной, согнувшись над мешком, стоят шесть человек. Высматривают. Выглядывают, чем поживиться.

— Братан, дай чаю. Ну децл, ну!

— Блядь, да разошлись вы уже!

Пропускают сокамерника с недовольными лицами. Этот человек трётся со смотрящим. Серьёзный.

Я просил побольше чая. Забыл уточнить, что мелколистового. Его лучше заваривать в чифир. Пришло три кило прекрасного для здешних мест крупнолистового. Еще сигареты, сахар, конфеты, сгущёнка, кофе, тортик. Так, по мелочи.

Я в эйфории. Ситуацию не контролирую.

Очнулся — меня раздербанили более чем наполовину. Настойчиво убираю всё оставшееся в сторону. Обделённые расходятся с ненавистью. Разочарованы в своих надеждах.

Последним подходит шнырь завхоза.

— Лёха, дай тортика кусок, — говорит не просительно. Утвердительно.

Это меня злит. Охренели совсем.

— Нет возможности, — говорю ему прямо в глаза.

Пауза. Кивает, уходит.

Через полчаса меня переселяют. На шконку в глубину барака. Там темно и душно. Рядом со мной ночью, после отбоя, включается замечательная радиостанция — «Радио Болид» пермского производства.

После 22:00 начинается шоу. Ведущий позволяет себе пошлости. Уёбищно шутит. Упоминает чью-нибудь грудь.

Я в опале.

Половина посылки всё ещё под прицелом. Периодически заплывают охотники, стрелки — те, с кем раньше старался церемониться. Побаиваюсь. Уделяю внимание — ох уж эти идиомы здешней романтики — лишь приближенным блатным.

Но настроение выровнялось. Нет постоянного голодного психоза. Нервяка. Унизительного попрошайничества типа «оставь покурить». Когда хочу — завариваю себе чай. Поднимаю его. Благо мне и кипятильник зашёл. Листовой чай прекрасно заваривается. Моя кружечка стоит на определённом месте. Раз у меня что-то есть — я имею на это полное право.

Кроме этого я скинулся на общее. Хотя по понятиям не должен. Колючий меня выручал неоднократно.

Также, как и я, одиноко ходит по локалке светленький, с непропорционально большой головой земляк Саша. Из Беларуси. В последнее время окопался в Питере. Тихий. Спокойный. Меня он расположил к себе.

Получил два года по 111-й статье, часть вторая. Выстрелил в ногу из травмата приятелю. Нажрался, а тот собирался подраться с ним. Никто ему не помогает. Соответственно — у него ни хрена не было.

Я небольшого альтруизма человек. Но за разговоры по душам угощаю чаем. Оставляю покурить. Рассказываю о своих планах по организации мебельной фирмы. Он слушает. Соглашается. Даёт советы. Устраивает меня как приятель ещё и потому, что не клянчит. Довольствуется тем, что предложу сам.

Уютненько как-то стало.

Однажды помощник — тактичное название шныря завхоза — готовит рандолики. Жарит хлеб. Угощает нас с Саней. Я постоянно подогревал его: то чай дам, то сахар, то кофе.

Вдруг кипиш. Скорее всего — из-за неприязни завхоза ко мне. Тортик он помнил до самого освобождения.

Вопрос: откуда взялось масло для хлеба, который я ел?

Куча вопросов шнырю. Чьё масло? Откуда масло? Помощник теряется. Завхоз нажимает. И шнырь, спасая свою шкуру, кивает на Сашу. А Саша, недолго думая, заявляет, что это моё масло. Якобы мне его дал земляк со столовой.

Я ни сном ни духом. Интрига плетётся.

Прикалывается один молодой пермяк из приближенных к блатным. Одиночка, вечно кого-то высмеивающий.

— Что, Лёха, отблагодарил тебя землячок за хлеб-соль? — скалится.

Я в непонятке.

— Саша, кореш твой, — уточняет весельчак.

— Реально не понимаю тебя. Шутишь?

— Весь барак веселится, а ты не знаешь? Саша сказал, когда его к завхозу на ковёр вызвали. Будто ты крысишь со столовой масло и жаришь на нём хлеб.

Я застыл. Побежали мерзкие мурашки холодного пота.

Обвинение серьёзное. Как для красного лагеря — запрещено ПВРом обмен, продажа и так далее. Так и для чёрного. Ни под каким предлогом положняк брать нельзя. Тем более из столовой. Столовая, где все продукты поположняку — это общее. Если ты взял что-то — кому-то не досталось. Это крысятничество.

В голове сумбур. Человек, с которым я делился. Выделил его из основной массы. Для меня это непростое решение. На свободе-то с трудом схожусь с людьми, а здесь и подавно. И этот челок делает мне такую пакость. Причём изощрённо выдуманную. Подставляет ещё и моего земляка из столовой.

В бешенстве ищу Сашу по бараку. Нахожу. Шиплю, как гадюка:

— Пойдём в раздевалку.

Все конфликты, грозящие перейти в рукопашную, следует осуществлять именно там. Без свидетелей. Правило, конечно, не распространяется на блатных. Они могут уебать и в бараке, где угодно. Но только по делу. Супер основание.

Саша плетётся за мной. Пропускаю его вперёд. Закрываю дверь. Он стоит, опустив глаза. Мне становится его жалко. Даже бледные веснушки боятся.

— Ты что делаешь? Как ты мог-то? Объясни мне!

— Лёха, меня Рома — это шнырь завхоза — попросил… Ему бы влетело, если бы узнали. Масло было завхоза, а Рома нас угощал…

Саша смотрел в пол. Как провинившийся ребёнок.

Злость перевесила жалость. С возмущением хватаю за грудки.

— А меня не жаль?! Я что тебе плохого сделал?! Ты со мной хлеб ломаешь! Чаем, что есть, с тобой делюсь!

В голове появилось перечисление всех угощений. Меня закоротило.

— А ты мне такую подставу?!

Понурился. Именно это слово здесь подходит. Потому что вижу — эта гадина не особенно переживает. Стоит и молчит.

— Короче. Пройду УДО – ломись с отряда. Переломаю тебя на хер.

Я уверен — ничего, конечно, не будет. Но хотя бы так… напугаю.

Вечером из очереди за хлебом у столовой меня выдёргивает парень. Сытая, откормленная физиономия. Немного с презрением спрашивает:

— Ты такой-то?

Я киваю. Ноги предательски слабеют.

— Пойдём.

Как конченая овца плетусь за ним. Ничто не мешает мне сказать: «Иди на хуй». Но меня так забили за этот срок, что стараюсь избегать конфликтов с теми, кого не знаю. Хотя правильнее, конечно, игнорировать. Но хорошие мысли приходят слишком поздно.

Меня проводят слева через рабочий зал. Там чистят овощи. Зэки с любопытством смотрят на меня. Ещё налево. Белая, чистая дверь.

Сопровождающий открывает её. Пропускает меня вперёд. Уходит.

В комнате холодильники, полки с какими-то коробками. Тусклый свет.

Мне навстречу из-за стола, стоящего посередине, выплывает жирная свинья. Выше меня на голову.

— Закрой дверь. Кто у тебя земляк на кухне?

Мне не по себе. Но я тяну время. Пытаюсь понять, какой расклад возможен.

Не меняя интонации, свинья продолжает:

— Я тебя забью щас на хрен здесь. Мне ничего не будет.

Ноги отделяются. Но по лицу этот пидор об этом не догадается. Я молчу. Смотрю прямо ему в глаза.

— Кто у тебя земляк на кухне?

Знаю, что на нас ничего нет. И всё-таки — скорее всего, из страха — называю имя этого человека.

— Хорошо, — кивает свинья. — Как он тебе продукты передает?

Мне надоела вся эта хрень. И я соображаю как это всё вывернуть.

— Слушай. Давай позовём Сашу, от которого всё это пошло. Пусть он всё это щас повторит. Тогда я что-нибудь, может быть, объясню.

Свинья смотрит пристально. Кивает. Выходит в коридор.

— Слышь, позови этого Сашу из седьмого отряда. Который про этого… — он махнул в мою сторону. — Сказал там.

Ждём 10 минут.

Я успокоился. Мне даже весело. На таком уровне я в состоянии оценить ситуацию. Саша зассыт. Расколется.

Входит «герой». Свинья кивает ему на дверь. Закрывает, нервничая за собой. Остаемся втроём.

— Ну и что? Расскажи-ка нам, как всё дело было.

Саша бледнеет. Краснеет.

— Парни, извините меня… Рома попросил напиздеть, — начинает «герой».

Свинья прерывает его. Поворачивается ко мне:

— Иди.

Поворачивается уже к Саше:

— И что же ты, сучка…

Это последнее, что я слышу. Со злорадным удовлетворением я покидаю столовку.

Незадолго до моего освобождения Саша в срочном порядке переводится в рабочий отряд. Исчезает в соседней локалке.

А я долго испытываю мучения совести. Ведь нехотя подставил своего земляка.

Несмотря на снятие обвинений, земляка только что подвинули по карьерной лестнице. Вернули на очистку овощей. Без реабилитации.

Я тоже ссыкло.

Сижу. Читаю «Homo Фабер». Зовут в штаб. Зачем — надо узнать. У меня там никаких дел нет. В клуб давно не хожу. С операми не работаю. Хрень какая-то.

Поднявшись на третий этаж, спрашиваю дневального, кто вызывал.

— С воспитательного отдела.

Стучу. Захожу.

Мне улыбается полностью седой, но крепкий, аккуратненький подполковник. Замполит колонии.

— Приедет комиссия. И нам надо ей показать представление. Какое-нибудь. На тему «осуждённые исправляются, работают». Ну, что-то в этом роде.

— Понятно. Полит-агитка.

Смеётся. Кивает.

— Ты какого года?

— Семьдесят четвёртого.

— Значит, помнишь, что это такое.

— Конечно.

--- Получится?

--- Сделаем. Напишу сценарий — посмотрите.

— Когда сможешь сделать?

Задумываюсь. Я уже больше десяти лет ничем подобным не занимался. Но ему знать это не обязательно. По легенде я — работающий режиссёр.

— Несколько дней надо, — неопределённо отвечаю я.

— Недели хватит?

— Хватит.

— Вот и хорошо. Приноси сценарий. Утвердим и за работу. Народ я тебе подберу.

Интересно мне знать, по каким критериям ты, сытый, всегда при власти офицер, будешь мне их отбирать.