Я утоплю вас в своей нежности. Часть 1

Возвращаюсь в барак. Сразу же подбегают с вопросами. Любой поход в штаб наводит зэков на размышления — а не стукач ли ты.

— Из воспитательного отдела вызывали, — говорю. — Хотят, чтоб я праздник сделал. В клубе.

— Зачем?

— Там приезжает комиссия какая-то. Надо по общим их, блядь, показателям.

Кивают. Несильно, но поверили. Хотя, даже если не поверили, с моей статьей куда хуже.

Остаюсь на улице. Начинаю сочинять. Жалко, нет чая. Выпить бы крепкого, чифирнуть, раскинуть фантазию.

Итак, что это будет? Сказка. Хохма. Королевство, царство-государство. Государство, нацеленное на исправление осуждённых. Исправный лагерь. О! Государство «Исправа»! Ебать, я - Солженицын!

Главный герой, конечно, Иван. Хочет исправиться. Вот и фабула.

Сама собой появилась песня из фильма «Генералы песчаных карьеров». И новые слова под неё.

Иван выходит. Поёт про свою грустную жизнь. Потом царь появляется. Начальник колонии, то есть. Что-то ему причёсывает про режим. Как за жили-были…

Тут моя буйная фантазия выдаёт фортель. Появляется Электрик. Чинит, носится, суетится. Работает, другими словами. В полупантомиме рассказывает непутёвому Ивану о пользе труда. Оставляет его на испытания. Герой встречает засиженного, ушлого зэка. Пытается развести Ваню на вещи. Герой \молодец\ его отшивает. Победитель встречается с активом. Три веселых парня. Собираются исправляться. Вроде даже что-то поют.

В общем, за сутки наебенил сценарий с песнями.

Почитали. Покивали. Одобрили.

— Собирай народ, — говорят. — И начинай.

Пришёл в барак. В эйфории. Но нету удовлетворения. Халтура всё это сраная. По большому счёту — и копейки не стоит. А впрочем — хоть чем-то близким к специальности займусь. Разомнусь.

Собираю народ.

Удалось подтянуть одного барыгу, которому важно покровительство ментов. Двух козлов по протекции начальника воспитательной работы. Ещё одного пассажира. И как довесок — Саша.

Это отдельная песня. Он обиженный. Живёт отдельно. За всеми его передвижениями следят несколько определённых человек. И много энтузиастов.

Саша — это суровый преступник? Страшный мокрушник? Маньяк-педофил?

Нет. Всё очень просто. Саша — вольный гей. Он манерный, милый мальчик. Сидящий за кражу. Чисто девушка. По его словам, зарабатывал проституцией. Очень вероятно.

Его запихнули к нам на локалку из соображений безопасности. Козлы не позволяют себе никаких вольностей. А на блатном бараке может произойти всё что угодно. Начнут ебать все подряд. Разорвут несчастной Сашеньке всё её трогательное очко.

Теперь же она у меня будет актёрствовать.

Собрались в клубе. Познакомились.

Прочитал пьесу. Раздал скопированные роли. Сразу столкнулся с капризами творческих работников.

Завпромкой, исполняющий царя, захотел костюм. А Сашенька вообще отказалась. Зная не понаслышке типичные черты характера пидорасов, я подумал: девочка хочет, чтобы её уговаривали. Отложил разговор до следующего раза.

Разошлись учить текст. Дай бог, если пару раз прочитают. Но мне это не очень важно. Такой объем за две недели осилим. Тем более, по первому впечатлению ребята к творчеству способны. Не дураки. Да и ладно.

Несколько дней репетируем в комнате с непонятным назначением. Там ремонт и ковролин на полу. То ли она для психологической разгрузки, то ли для встречи с представителями других, исключая православную, религиозных конфессий.

Текст все выучили. Ножками мы всё прошли неоднократно. Артисты захотели на сцену.

А вот тут загвоздка. Музыканты, считающие себя старожилами, не желали уступать нам сцену. Мотивируя тем, что музыка всем понятна и интересна. А то, что мы собираемся предложить — непонятно. Да и вообще…

Со скандалом мы вырываем три дня в неделю. Окончательно став для музыкантов кровными врагами.

Хорошие отношения у меня остаются лишь с солистом Борей, поющем при любом удобном случае «Рюмку водки на столе», и бас-гитаристом Димой. Тот вообще ничего не соображает и не воспринимает происходящее вне своего инструмента.

С Сашей получилась действительно проблема. Он категорически против. Сам репетирую хитрого зэка вместо него.

Начальник по воспитательной работе приходил пару раз на репетиции. Как мне показалось — остался доволен. Услышал душераздирающую песню Ивана. Увидел барыгу, несколько лет торгующего всем, что продается и покупается, в роли электрика, который рассказывал про необходимость трудиться и соблюдение безопасности. Потирая брюхо, ушёл. Он напоминал мне старо пародийного Горбачёва. Импозантного, глупого, богатого.

Ребята втягиваются. Кайфуют.

Это самое главное. В этом «произведении искусства» важна не его художественная ценность. Просто обмен положительными зарядами между участниками. Все и так страдают без понимания.

День премьеры. Показываем для администрации и козлов, нагнанных для массы. Своего рода генеральная репетиция. Комиссия приезжает через три дня.

Закулисье. В просторной гримёрке смеёмся, нервничаем, готовимся. Я волнуюсь. Вдвойне — за себя, за всех, за общее восприятие.

Поехали.

Ваня побежал, вернулся. Показывает большие пальцы. Значит — приём супер.

Сцена с электриком. Мой выход. Наигрываю. Утрирую, как тридцать три слона. Но благодарные, непритязательные зрители хохочут и аплодируют. Не сумев сбить Ивана с правильного пути, я ухожу.

Появляется жизнерадостный актив. Занавес.

Начальник благодарит лично. Благословляет на показ перед комиссией. Но самое приятное — похвала зэков. Прожжённых, циничных людей. Пусть это даже и актив, козлы. Но и от них услышать: «Старик, интересно сделал, мы смеялись» — дорогого стоит.

Даже такая моя халтура понравилась.

Мне показалось, я приобрёл в лагере какой-то вес. Хотя это, конечно, смешно.

Больше всего для меня откровение — внезапно проснувшаяся жажда творчества у моих обращённых адептов. За мной бегает высохший от героина барыга. Десятка срока за убийство. Просит сочинить продолжение этой истории. Его зацепило сценическое творчество.

Я же перегорел. Особенно после разговора с завхозом клуба. Тот прямо сказал: без инициативы администрации ничего делать не надо. Ну и нет никакого желания делать продолжение. Сколько ни сочиняю — ничего не получается. Завхоз — парень недалёкий, но цельный. Что называется, мужичок. Ветеран чеченской. После неё, видимо, так и не адаптировался к воле. Стал воровать. Теперь вот мне рассказывает как жить… А я слушаю. Мне все почти что-то рассказывают. Я таким, блядь, идеальным слушателем стал за это время, хоть в колбу и в музэй эталонов.

Вновь затянувшееся буднями наше болото разрывает новость. Министерство культуры Перми в рамках театрального фестиваля «Территория» проводит конкурс. Лучший рассказ — четыре странички максимум.

По лучшему тексту будет поставлен спектакль в рамках этого фестиваля. Говорят, приедет какой-то английский режиссёр. Фестиваль российский, масштаб огромный. Голова кругом.

Сажусь сочинять. Буквально за пару дней выдаю сагу. Парень расстается с девушкой. Уже на пути к своему дому слышит взрыв. Разворачивается. Бегом назад. Во дворе любимой видит — взорвался её дом. Прямо в районе её окон.

Герой влетает в парадную. Пробивается сквозь поваленные стены. Слышит крик ребёнка, задыхающегося под обломками. Но он не может остановиться. Бежит наверх, к квартире любимой. Врывается, ищет её — не находит. Потом его, в полубессознательном состоянии, выводят эмчеэсники.

В толпе зевак он встречает свою любовь. Живую. Вылезающую из машины его знакомого.

Потом он долго носит цветы на могилу той самой девочки, которой не помог.

Трогательно до глубины души. Сентиментальность — это одна из отличительных черт заключённых. Такие, блядь, ми-ми-мишки.

Работы собирают со всего лагеря. Что само по себе меня удивляет. Я не предполагал здесь наличия конкуренции. Думал — из-за отсутствия предложений главный приз мой.

Проходит полторы недели. Лагерь собирают на линейку. Вызывают человек десять.

В том числе меня.

Министр культуры Пермского края поздравляет нас, благодарит за участие. Дарит каждому подарки.

А главный приз? Вот, думаю, момент истины. Щас лагерь весь узнает, с каким талантливым человеком они сидят.

— Главный приз за рассказ «Бабочка»…

Какая на хрен «Бабочка»? Хотя я, кажется, не озаглавил рассказ. Это сделали за меня.

— …вручается…

Тут, конечно, сомнений быть не может. Имя не моё.

Сука. Татарин какой-то лысый выползает с просветлённым лицом из строя лауреатов. Ему вручается огромный торт. Зависть и желчь переполняют меня. К ним приплетается ещё и дикое желание сладкого. Торт такой аппетитный. Уж очень хочется прочитать его писанину и сравнить. Ведь по его рассказу ещё и сцену поставят.

Расстроенный иду к своей локалке.

Со всех сторон сбегаются голодные зэки.

— Дай посмотреть, что подарили! Угостить есть чем-нибудь?

Уже ненавижу этих зэков, этот подарок и вообще всё. Хочется кинуть этим сявкам пакеты и уйти в барак.

Открываю. Со всех сторон заглядывают любопытные. Со злостью смотрю на них:

— Да отвалите! Самому дайте посмотреть!

Но на лицах вижу совершенно непонимающие гримасы. Мол, что ты кобенишься, мы же тоже хотим.

Отворачиваюсь. Отхожу.

Более-менее тактичные ретируются, пожимая плечами: капризный какой. Остальные тянутся за мной. Их не остановит ничего. Словно бродячие голодные дворняги, учуявшие пищу. Тянутся за тобой, несмотря на палку руках. Страшно, но голод пересиливает.

Чёрт с ним. В пакете — несколько пачек с разными видами чая.

Сгущёнка, конфеты, что-то ещё.

Увидев чай, толпа сразу начинает:

— Лёха, вот этого насыпь! Ну чуть-чуть!

Жаба душит страшно. Чувствую запахи хорошего чая и представляю, как эти нехристи будут осквернять . Заваривать на его основе чифир.

Почти бегством спасаюсь в бараке. Добираюсь до прохода. Здесь пытаюсь минимизировать потери. Узость расстояния между шконками мешает количеству просителей.

Под несмолкаемое «дай» прячу расфасованный приз. По нескольким карманам и в тумбочку. Разворачиваюсь. Иду открыто, игнорируя просителей, на кухню.

Разочарованные, рассерженные, они уходят. Бросают мне в спину всякие гадости. В том числе:

— В другом бы лагере насильник вообще бы всё отдал!

Меня передёргивает. Но стараюсь не показывать. Не слышу, и всё. Я немного победил.

В клубе позднее встречаюсь с татарином, написавшим победивший рассказ.

Совершенно не похож на преступника. Открытое лицо. Большие глаза. Очень спокойный голос. Ведёт себя нарочито корректно. Ссоры избегает, на провокации не реагирует.

Провести он может кого угодно. Только не человека, видевшего немало масок комеди дель арте.

За этим спокойствием прячется какая-то клокочущая неудовлетворённость. Жажда чего-то. И непонимание, в чём конкретно желание.

У него перкуссия. Играет на ней. Разговаривает с тобой с блуждающей улыбкой.

Затеял с ним разговор. Понял — недалёкого ума. Смесь из буддизма, христианства и ислама.

Дали четыре года за гашиш. Точнее — за попытку контрабанды.

Он ездил по Индии. Там на каждом углу курят. Приобщался к вековой культуре. На волне эйфории взял в дорогу с собой совсем немного гашиша. Исключительно с целью личного употребления.

На таможне озвучил свою трактовку. Из аэропорта татарин поехал прямо в тюрьму.

Там он пользовался неким авторитетом и неприкасаемостью. В зоне затянул себе перкуссию. Долбил на репетициях в клубе.

Все в клубе его терпели. Потому что договориться с ним ни о чём не было никакой возможности. Он улыбался, кивал. И делал по-своему.

Я увидел в нём возможность более-менее аналитического, критического общения. Завёл однажды разговор о чём-то возвышенно-умном. И столкнулся с обычной косметической стенкой снобизма. Снобизма, не основанного, по большому счёту, ни на каком глубоком анализе.

Тоже пустышка.

С тех пор обида за неполученный приз соединилась с высокомерным презрением.

Башкой-то я понимал, почему выбрали его рассказ. Он был о боге.

Интерпретация притчи о Боге, являющемся людям в разных обличьях. Реакции людей и типы искренности веры. Конечно, по смыслу готовящегося фестиваля вера, Бог — всё подходило идеально. Вот, мол, какие у нас нежные зэки. Чувствуют как, прям, блядь, бабочки.

Ладно, оставим. У меня по карманам моей сраной душонки распихано столько говна, что невероятным усилием останавливаю себя от мощной эякуляции желчи.

Предстоящий театральный эксперимент никто кроме меня серьёзно не воспринимает. «Сказали: примешь участие – УДО по зелёной». Такое отношение.

Вызывают в клуб. Приехали.

Входим. Всего около двадцати добровольцев. Осторожно втискиваемся в ворота клуба и по проходу движемся к сцене.

Там стоит стол. Два стула. Молодой человек с круглым лицом. Чуть старше — с вытянутым. Сразу чувствуется – не наш.

У молодого немного растерянно бегают глаза. Второй же внимательно вглядывается в нас. Изучает. Но очень корректно. Словно говоря: «Не обессудьте, наблюдаю с чисто профессиональной точки зрения, не как за зверьми».

Оба в клетчатых лёгких рубашках. Причём на переводчике — ну а кто это может быть ещё — она почему-то дороже и качественнее. Заигрывает англичанин с нами, что ли? Ладно, не будем лезть. Всё-таки ребята занялись не самым безопасным делом.

— Здравствуйте, меня зовут Алекс, — не переставая нервничать, переводит парень в рубашке подороже. — Я театральный режиссёр. Живу в Англии. Осуществил немало подобных проектов. В лагере в Бельгии, в тюрьме в Англии. И вот сейчас меня пригласили в Россию. У вас своя специфика, национальные особенности.

Мы хихикаем. Специфика. Понятное дело — у нас особенная стать. Аршином общим не измерить. Гордимся тем, что выделяемся. Правда, спроси любого из присутствующих — объясни, чем? Не сможет сформулировать.

Духовитые мы. Как мне представляется эта духовитость — огромный, истребляющий всё живое перегар, потребляемый.

Алекс рассказывает.

— Две недели мы будем репетировать, — переводит парень. — Потом покажем в рамках большого государственного театрального проекта «Территория» спектакль. Он состоит из трёх инсценировок по произведениям Бабеля, Чехова и, \собственно говоря, татарина\. Приедет Пермский городской театр. Поможет нам с костюмами, светом.

Забегали нетерпеливые мысли. Хочется повидаться с коллегами по цеху. Прикоснуться к людям, касающимися театра.

Алекс предлагает после вводного инструктажа поучаствовать в этюде. После этого, на следующий день, он будет распределять роли.

Задание: ожидание автобуса.

Втроём устраиваемся на импровизированной остановке. Каждому — предлагаемые обстоятельства. Папа с сыном. Уволили с работы. Едут с рыбалки. Буквально пару минут.

Один поворачивает голову налево. Приставив руку к глазам, усиленно вглядывается вдаль. Другой суетится. Спрашивает, где же он.

Алекс прикладывает палец к губам.

— Молча, — переводит парень в рубашке подороже.

Я, вспомнив про сына, обыгрываю присутствие ребёнка. Глажу его по голове. Заглядываю в глаза. И лишь потом, повернув голову, вглядываюсь вдаль. Забываю про ребёнка, отпускаю его. Полностью переключаюсь на изучение дороги. Спохватываюсь. Судорожно глажу по воображаемой голове. Лихорадочно соображаю, как ещё можно его обыграть. Виновато улыбаюсь. Поднимаю глаза на Алекса. Предполагаю — он качает недовольно головой.

Но Алекс не смотрит на меня. Он наблюдает за другими. Нельзя же на него смотреть. Законы жанра, ёбт. Чё то я выехал…

Вновь беру за руку воображаемого ребёнка. Треплю по голове. Смотрю то вниз — приблизительно по росту десятилетнего мальчика. Или у меня шестилетний получается? Или… Да в конце концов?!.. Мейерхольд, что ли, приехал?

Хлопают входные двери и почти за мгновение зал заполняется людьми. Они непривычно странные. На плечах у троих — профессиональные камеры. Кто-то несёт провода, чемоданы. Кто-то — какие-то пульты.

Входят деловито. Осматриваются, примеряясь. Мы для них — не более чем декорации для их следующего фильма.

За ними входит расслабленный парень. Потому что «мужик» для него не подходит. Его я узнаю сразу. Видел очень часто по телеку. Помню его неспешную манеру речи. Вроде немного картавит.

Это Кирилл Серебренников. Как я понял — худрук всего этого проекта.

За ним выплывает довольный замполит по воспитательной работе. Ему разъяснили, кого он сопровождает. Он проникся значимостью происходящего. Рыщет по нашим физиономиям. Остановившись на мне, загорается. Машет мне рукой. Что-то говорит Серебренникову. Тот кивает. Спокойно, без любопытства — или это профессиональное — оглядывает меня.

Подхожу.

— Вот. Я говорил о нём. Окончил театральный институт в Питере, — лебезит замполит.

Кирилл кивает. Протягивает мне руку.

«Да, парень, наверно, сильно тебя трепануло, раз с таким образованием ты здесь», — говорит его немного высокомерный, снисходительный взгляд.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — отвечаю. — Очень приятно вас здесь видеть. Повеселее будет.

От волнения, теряюсь.

— Поможете, если что? — абстрактно интересуется Серебренников. Уже потерял ко мне интерес. Осматривает за моей спиной мизансцену из участников.

— Конечно. Всё, что в моих силах.

Выкидываю ладонь со своим горящим сердцем. Никому, которое, понятно, даже в далёкой перспективе не нужно.

Возвращаюсь на сцену. Коллеги по цеху смотрят на меня с интересом. Продолжаем сцену ожидания автобуса. Люди с камерами исследуют зал. Примеряются. Мне приятно знать, что я понимаю смысл их передвижений. С чувством превосходства исподтишка наблюдаю за открытыми ртами зэков.

— Это документалисты, — поясняет наше недоумение Алекс Дауер. — Они будут снимать наши репетиции. Вашу жизнь между ними. А потом смонтируют фильм. Но вам необходимо подписать договор. О том, что вы разрешаете использовать ваши изображения. Того требует законодательство в этой сфере. У нас в Великобритании — он старается подчеркнуть величие собственной страны, что ли, используя название? — кстати, всё то же самое.

Мы, блин, счастливы. Мол, у нас всё по-взрослому. Правовое государство. Цивилизованный рынок. Раз в тюрьме заключённым предлагают оформить сделку, спрашивают согласие. Почти Европа. На полшишки.

Представили нам документалистов. По очереди все выполнили этюд с автобусом, и мы разошлись.

Я остался доволен. Хотя бы частичка прежнего родного, всплывшего грела и заполняла.

На следующий день мы зашли в зал. Я заметил поставленную доску.

Нам что-то хотят объяснить. И прямо с места в карьер Алекс, поздоровавшись, начал нас грузить психологическими выкладками. Рисовал схемы с надстройками, выводами, причинами. Рассказывал нам, почему мы здесь оказались и как с этим бороться.

Половина отведённого времени прошла впустую. Потом занимались дыханием.

Мне не терпелось перейти к самому главному — распределению ролей. Тут, рассчитывал, справедливость восторжествует. Восстановится. Меня выберут на какую-нибудь главную роль. До этого момента я не наблюдал выделения моего дара. Таланта. Исключительности, блядь, в конце концов.

Становится скучно. Попиздели, подышали, снова запиздели… Зачем это всё? Школьничество. Взрослые, суровые люди. Никогда до этого не обучавшиеся. Сейчас все всё бросили. Назад сдали. Изменили отношение. Внимательно, как примерные первоклашки на Уроке мира, взяли ручки. И ну конспектировать за Алексом.

Начинаю рисовать в выданной тетрадке. Обложка тетрадки — физиономии Микки Мауса. Маленьких, побольше, средних. Разрисовываю их по настроению. Этот получился космическим. Этот — грустным. Этот — весёлым.

Я так увлекаюсь, что не замечаю подплывшего сбоку оператора. Снимает мои художества. Мне это льстит. Хотя тут больше зоологический интерес психиатра: что у меня, преступника сраного, в башке?

Наконец Алекс заканчивает социальную тягомотину. Предлагает вновь какие-то этюды.

Парни оживляются. На втором занятии уже нет циничных смешков, снисходительной иронии. Заинтересовало.

Размышляю над ответом Серебренникова.

Я задал вопрос:

— Это творческий проект или социальный?

Ни секунды не думая, он ответил:

— Социальный, конечно.

Чем посеял в моем, только начинающемся наливаться творческом яблоке, хорошую червоточину.

Как я и думал. Есть программа социальной реабилитации нас, выродков, к нормальной человеческой жизни. И этот спектакль — мы лишь галочка в отчётности для какого-то дотационного бабла.

Английский режиссёр здесь для придания мероприятию некоего флёра. Оттенка изысканности. Непохожести ни на что.

В такой короткий срок произведения искусства не создают. Но я надеялся — может, возможен театральный эксперимент? Ведь я давно уже не в теме.

Ладно. Хотя бы прикосновение к прошлому. Зудящему, тревожащему.

В бараке поводов для шуток пока что номер один. Меня не касается. Других участников эксперимента гнобят.

— Ну что, ты клоун теперь? Выступать можешь?

— А эти, как их… Мячики можешь? Жонглировать?

— Тут у меня два яблока, изобрази ж!

И заливается от собственной находчивости. Мне неприятно. Но я, естественно, не лезу. В тюрьме очень дорого порой обходятся такие влезания.

Ничего. И без моей помощи Денис справляется.

— На УДО по зелёной пойду осенью. Я и так красный. Что тут стрёмного для меня? — спокойно отвечает он.

До этого он был дневальным в карантине.

И да, упоминание про УДО действует на них завораживающе: казалось бы, ничего не надо делать, а тебя пораньше отпустят. Кто-то переговаривается между собой, кто-то потом к Денису подходит, спрашивает, как можно записаться к вам ещё. И уже воспрявший Денис высокомерно немножко отвечает им: набор закончен, больше уже туда никого не берут. И расстроенный — некогда только буквально недавно хаявший всю эту историю — расстроенный отходит.

Наблюдаю за людьми. Реакции разные. Артём. Чёрного цвета, смотрит на нас с пустыми, грустными глазами. Ему-то что? Не УДО — у него какая-то форма СПИДа, электронные часы, которые напоминают каждый раз о принятии таблеток. Условно здесь и условно его нет. Сидит по 131-й — тихий, спокойный, интеллигентный татарин. Ему, конечно, и на воле немного осталось, недолго точнее. Так он наблюдает за нами, за перемещениями, за тем, что нас волнует. Почти уже оттуда.

Я, словно вживаясь в его шкуру, также отъезжаю от этого барака и наблюдаю за нами, которые суетятся, бегают, какими-то делами своими занимаются. Я, который пытается в зоне найти свою творческую реализацию... Думаю, как это глупо: столько лет, я до сих пор этого не сделал, а сейчас в зоне вдруг я всего добьюсь? Тут меня заметят, пригласят в какой-то театр...

И вот это настроение — оно скачет безумно, резко, неожиданно обрушиваясь на тебя своей правдой. Ты вспоминаешь о том, сколько просрано, сравниваешь с этой глупой сегодняшней историей в театр, но давишь в себе, давишь со всей мочи этот пессимизм, чтобы хоть как-то разнообразить эти дни свои пустые этой театральной игрой. И не сойти с ума от клокочущей плазмы рефлексии и отчаяния.