Я утоплю вас в своей нежности. Часть 1

Я и ещё пару человек, видимо, имевшие представление о подобных разводках, смотрели на них с сожалением. Азеры же, думая: «Не волнуйтесь, щас всё решим», заколотили в дверь. Через минуту открылась кормушка.

— Чего колотили? — медленно спросил один из боровов, и тон его внушал сильное беспокойство.

— Они закивали. — Но... тут как бы... мы вдвоём...Азеры радостно закивали — мол, они колотили. И начали наперебой объяснять причину кипиша. Козёл выслушал их, спокойно закрыл кормушку и открыл хату. — Здесь вы спите? — показал он на ближайшую к нему шконку справа.

— Вальтом легли, пидоры! — крикнул на них здоровяк, и азеры мгновенно исполнили команду. — Вот так спать будете! Ясно вам?!Не успев договорить, они сломались от жёстких ударов в сплетение, рухнули друг на друга от резкой двойки в челюсть.

— Ещё претензии есть?В ужасе азеры закивали. Козёл осмотрел хату:

Всеобщее молчание. На подвиг противостояния никто не готов. Активист выходит, закрывает за собой дверь. Жаловаться бесполезно. На две недели мы оказались в пространстве полного беспредела.

— Я ничего не понимаю... Мы полчаса назад договорились, что мы ему десятку на двоих завтра закидываем. А он взамен нам нормальные условия создаёт. Это нормальные условия? Как это понимать?! Пирожками нас угостил — и вот... Что за договоры такие?Когда закрылась дверь, азеры уселись на шконке с оторопевшими лицами. Как так? Ничего не понимают. Тот, который поумнее, приятель или брат, в прострации смотрел перед собой. И первый начал объяснять, обращаясь к нам:

— Этот транзит называется. ПФРСИ у них. Мы здесь где-то на две недели, я узнал это ещё в «столыпине», потом Пермь. А вы куда?Кто-то, ухмыляясь, смотрит в сторону, кто-то сочувствует. Я спрашиваю: — А вы куда едете? — В каком плане? — спрашивает азер.

— Ёб твою...— Да никуда, — удивляется азер. — Мы здесь. Сюда приехали сидеть.

— Завтра вас отделят и поднимут в карантин, потом в зону, раз вы здесь сидите.Все смотрят на них как на полных идиотов. — И что, договорились с родными о десятке? Азеры кивают. — Да вы понимаете, — влезает молодой крепкий парень, — что завтра вас переведут в карантин, и десятка ваша просто так здесь капнет? А вас ещё на новом месте трясти начнут. — Как карантин?.. — азеры обалдело переглядываются.

А второй брат сидит рядом. Оба схватились за голову.Первый схватился за голову: — Я еле-еле упросил папу деньги прислать! Что делать, если я ему ещё завтра позвоню? Он нас пошлёт!

— Готовимся к отбою! — закричали на галере, и мы стали разворачивать матрасы, моментально забыв про трагедию азеров.

Развернув свой, я обнаружил внутри грязную, мокрую, нестерпимо воняющую аммиачными испражнениями подушку.

Лечь, опустить на неё голову, прижаться к ней кожей я мог бы, наверное, только под дулом пистолета. И, положив её под матрас, отыскав на нём более-менее сухой, чистый кусок, я прилёг. Несмотря на страшное неудобство и дикий нервяк, я вырубился почти мгновенно.

И, даже не успев увидеть внятный сон, услышал резкое: «Подъём!» — доносившееся с галеры. — «Готовимся к зарядке! Построились!»

Ничего не соображая, мы кое-как распределились по хате. Выстроились на зарядку. Отвратительнейшее утро. Самое мёртвое и беспросветное за последнее время. Сейчас я чётко ощущаю себя подопытным микроорганизмом в исследовательской лаборатории какого-нибудь американского триллера. Под непонятную музыку — гул, а не мелодию, доносящуюся с галеры, — мы выполняем немыслимые упражнения, очерёдность которых кто-то указывает извне.

— Приготовились к бритью! — крик с галеры, и распахиваются двери хаты.Резко — тишина. Зарядка закончена.

— Пять минут на бритьё! — кричит козёл, и мы в панике перед таким ограничением хватаем станки, забегаем в хату.Рядом на стене висит ткань с кармашками, куда каждый из нас накануне положил станок.

Естественно, нет ни пены, ни геля, ни даже мыла мы не успеваем взять. Смочив водой пятидневную щетину, до слёз деру уже тупой бритвой жёсткие волоски и проклинаю, что родился мужчиной. Парни мучаются не меньше моего, раздирая даже до крови лицо. Наконец пытка закончена, ополаскиваем лицо под тонюсенькой, чуть текущей из крана струйкой. «Это тоже у них, — думаю, — входит в систему пыток, продумано до мелочей».

— Приготовились к обходу! Разделись до пояса, построились!Сдаём станки. Раздаётся крик, и бегом вылетаем на галеру, кладя станки, и обратно. Только присели на шконки отдохнуть от неожиданной нервотрёпки, как вновь:

Разделись. Построились. Стоим. Трясёт от холода и страха. Обход проходит медленно, наша хата где-то посередине. Слышно, как в соседних отрепетированно здороваются, затем — какие-то слова, двери закрываются. Наша очередь.

Выбежали на галеру. Перед нами — четверо ментов и одна медсестра, потому что врачом её назвать не могу. Полковник здоровается с нами. Гаркаем в ответ отрепетированно.

Медсестра по очереди осматривает нас, заставляя повертеться перед ней. Наконец-то осмотр закончен. Мы в хате, одевшись, согреваемся, растирая себя. Ждём завтрак. От психоза и холода хочется есть.

Через полчаса полной тишины что-то гремит. Подойдя к двери, убеждаемся — это баланда едет. Мы почти не общаемся. Нет настроения. Все так унижены вчерашним, что это надо ещё пережить, свыкнуться с этим, оправдать как-то себя внутри, согласиться, и лишь потом возвращаться в реальность. Иначе ты сам для себя не понимаешь свой статус.

Через минут двадцать подъезжает с тачкой баландор. Не реагируя на наши вопросы и даже не смотря на нас, он накладывает кашу и наливает чай. Раздав всё это в наши протянутые руки, он захлопывает кормушку и уезжает. В тишине мы съедаем еду и, помыв посуду, отдаём обратно.

— К уборке приготовились! — орут козлы, и распахиваются хаты.После завтрака мы сидим и молча ждём чего-то. Тишина, ничего не происходит. Медленно погружаюсь в дремоту, стараюсь не залипать надолго. На галере начинается движение.

Выходим на галеру. По очереди нас выстраивают у стены. Козлы разбивают нас на группы. Тряпки, вёдра, щётки, крики — общее месиво. В начале галеры выстраивают меня и ещё двух парней. Принесено ведро с пеной. Всё выливается прямо на пол, и так раз десять. Вся галера — по колено в пене. С ужасом я смотрю себе под ноги и не понимаю, как вообще с этим справиться.

— Тряпки взяли! — командуют козлы. — Поехали!

— Быстрее, блядь, шлюхи выебанные!И, присев прямо в мыльную воду, мы начинаем собирать тряпками пену с водой, выжимаем в ведро.

— Вы что, пидоры, охуели?! Слышь, ты, пидор?! — спрашивает козёл убирающего рядом со мной парня.И мы, мокрые от пота и мыла, с дикой скоростью собираем пену, выжимаем. Собираем, выжимаем. Собираем, выжимаем. Но не видно конца-края этому потопу.

— Слышь, ты, шлюха! Надо отвечать — «пока нет». Понял? — парень кивает. — Пока ты не пидор. Пока! Быстрее давай!Тот с огромными от ужаса глазами отвечает: — Нет.

— Что ты завис?! — кричит мне над ухом козёл. — Шевели батонами, дьявол! Быстрее, шлюхи! Быстрее!Мы собираем, выжимаем. Пена не кончается, нет моральных сил. Ты не понимаешь, зачем это, что преследуется. Самое страшное — делать бессмысленную работу, да ещё и в страхе сделать плохо.

И мы собираем пену, и вот уже половина галеры каким-то немыслимым образом прошла. Хотя бы есть ощущение возможного окончания этой работы.

Как идиотская гримаса, в голове всплывают воспоминания: однажды мы на всю ночь забурились в бильярдную на Пестеля, где администратором работал мой однокурсник. И играли, пили, выходили на улицу, с кем-то ругались, чуть не подрались из-за девчонок…

Ну вот и всё, галера закончена. Дикий, бессмысленный — потому что такое количество пены необходимо для площади в разы больше — спринт закончен. Мы расходимся по хатам. Умываемся. Вновь сидим в полной тишине.

Матрасы мы сдали с утра, поэтому располагаемся на холодных железных прутьях. В тишине и спокойствии начинает рубить. Но это чревато. Никто из сокамерников меня не толкнёт. Если увидит козёл в кормушку — получу хорошо. Тут на галере что-то гремит. С удивлением переглядываемся. Обед. Уже? Так и есть. Незаметно пролетело время, и наступил обед.

После еды, выданной тем же всячески отворачивающимся баландором, ещё больше клонит в сон. Ни книжки, ни игры. Даже смеяться здесь запрещено. Мы слышим, как захохотали соседи, и козлы мгновенно ворвались, избили всю хату.

Время тянется нудно, бесконечно. Больше всего опустошает понимание: ни сегодня, ни в ближайшее время ничего приятного и хорошего не произойдёт. А будет лишь хуже и хуже. И вот это понимание приземляет, угнетая и придавливая, девальвирует твою личность.

Где-то около трёх часов мы собираемся на прогулку, и нам разрешают взять из баула сигареты. В тесной, маленькой локалке гулять и шататься невозможно. Ты в состоянии лишь, протискиваясь сквозь уже сколоченные группы, пройти её в поисках знакомых. Но мне искать некого. Сигареты у меня ещё есть. Я курю и дышу воздухом. За час стояния почти на одном месте успеваешь хорошо замёрзнуть, и возврат в камеру весьма даже желателен.

— Я, короче, припрятал, — говорит один парень, показывая пачку «Петра».Мы сидим, отогреваемся, ждём ужин. Вот и он. Съели. День прошёл. Да, до отбоя ещё несколько часов, но мы немного поотвыкли и начали общаться.

По здешним порядкам это преступление, ведь сигареты выдаются только на прогулку, с собой иметь нельзя. В хате — нервная эйфория. Сигареты надо спрятать, иначе всем нам пиздец. Наконец, с долгими стараниями находим отверстие над плафоном лампы, висящей посередине. Почему-то нам кажется, сюда козлы не сунутся.

— Ну что, покурим одну на всех? — спрашиваем хозяина сигарет, трясясь от страха и от желания.

Мы начинаем разрабатывать план процесса. Он должен быть выверен до мельчайших подробностей, иначе, если козлы учуют запах, страшно представить, что будет. Так, у открытой форточки стоят двое. Один курит, судорожно наслаждаясь, второй ждёт, чтобы быстро перехватить сигарету после трёх затяжек коллеги. Один человек приник ухом к двери и слушает галеру. В хате его ничего не сбивает — все передвигаются на цыпочках и не разговаривают. Те, кто не участвуют в процессе, сидят не шелохнувшись. Ещё один человек стоит в глубине хаты на столе, на уровне форточки, и полотенцем гонит воздух, быстро, по потолку. Пятый стоит, нагнувшись у включённого на полную мощность крана-соска, и так же гонит воздух в воду — вода хорошо поглощает запах, он гонит полотенцем, связанным «морковкой». Трое терпеливо ждут своей очереди, все меняются.

На всё про всё уходит от силы полторы минуты, и потом с ужесточением вся хата ещё минуты три машет полотенцами. Когда проходит пять минут с момента первой затяжки, в хате — свежайший воздух и ни малейшего намёка, что кто-то курил. Это своего рода победа. Мы довольны, что покурили, и довольны, что нам удалось обвести козлов.

Ну вот и отбой. Теперь по очереди вольтом надо спать. Мне хорошо — попался молодой, не противный парень, следящий за собой и не вонючий. Мы легли и, отвернувшись от ног, заснули на мокром от пота и влажности подвала (где он хранился) матрасе.

Следующее утро уже не удивляло. Мы привыкали. Зная, что нам ещё здесь тусоваться чуть меньше двух недель, старались свыкнуться с этой мыслью и на ощупь искали обоюдоинтересные темы для разговоров.

Если, допустим, в других условиях мы бы задавали прямые, острые, провокационные вопросы друг другу, без стеснения бередя и, обнаружив слабую сторону собеседника, высмеивали и насмехались легко, без зазрения совести, — то в этой замкнутой, непредвиденной, одинаково для всех опасной атмосфере мы почему-то становились более внимательными и чуткими друг к другу.

По очереди сегодня дежурным был я. В мои функции входили уборка камеры и доклад при появлении ментов на проверке. Я репетировал, от страха прогоняя про себя немудрёную информацию: «Здравствуйте, гражданин начальник. В камере номер десять содержится девять осуждённых. Жалоб, предложений нет. Дежурный по камере — осуждённый такой-то». Почему — не знаю, но у меня постоянно менялись местами две злополучные цифры: 10 и 09. Я то говорил про себя правильно, то получалось, что в камере номер девять содержится десять осуждённых. Стоит ли говорить — на проверке я произнёс именно наоборот.

Я стоял и ждал. Сейчас вылетит мент... И первый жёсткий удар прилетел в голень. Меня перекосило под 45 градусов вправо. Второй, сочный — в поддых. Я задохнулся и сломался пополам.

Третий удар, ожидаемо, был в челюсть — голова разлетелась, вспыхнули искры. Козёл ничего не сказал вдобавок. Развернулся и вышел.

Я медленно опустился на шконку. Никто не высказал ни буквы поддержки. Разошлись по углам, разбегаясь от несчастья, как от проказы, — только бы самих не зацепило.

День начался. Постепенно страх отошёл. Время потекло в разных размышлениях, вернее, это были мечты. Вот освобожусь — сделаю то и то... Кто-то представлял детали, и так далее. После завтрака вновь проворачиваем комбинацию с сигаретами. Покурив, довольные собой, что не попались, рассаживаемся и вспоминаем весёлые истории. Как здесь говорится — размораживаемся.

— Внимание! Свежее мясо приехало!День идёт уже по накатанному. Знаем, чего ожидать. На прогулке мёрзнем и торопимся «домой». И здесь — новое. На галерее оживление, кто-то куда-то бежит, торопится. Прислушиваемся. Вдруг резко по ушам — крик:

— Отошли от глазков! Сели на шконки! — кричат они в хаты.И омерзительный хохот. Этап. Козлы идут по кормушкам.

Мы, чтобы не дрочить судьбу, быстро рассаживаемся по местам. Хлопнули наши двери, козлы прошли дальше. На галерее начинается хаос. Крики животных-садистов, наслаждающихся унижением и страхом вновь прибывших, и сдавленные одиночные крики не выдержавших «процедуры» подопытных.

— 131-я, 132-я — в сторону! — кричат козлы, и у меня холодеет спина, словно я среди этих несчастных нахожусь. — Сюда, сука, иди, мразь! Вот он, насильник! Любишь писечки?! — кричит козёл, и слышатся глухие удары и вскрики бедняги, попавшего в этот переплёт.

Кого-то бьют особенно сильно, и, видимо, в какой-то момент понимают — переборщили, вызывают врача.

Приёмка закончена. Мы сидим и молчим. Каждый из нас, я уверен, предполагает, что произошло. Мне сейчас почему-то кажется самое плохое — убили. Если учесть рассказы об обуховском ПФРСИ, не такое уж это и событие. И ещё — ты остаёшься жить с этим навсегда. Ты очевидец, но сделать ничего не в состоянии. Хоть тресни, часть вины проникает куда-то вглубь и остаётся навсегда, лишь ожидая своего часа — разрастись, задавить тебя.

До позднего вечера — сплошное дежавю, только в звуковом плане.

Всё, что происходило недавно с нами, происходит с новоприбывшими. И ты, чтобы отвлечься от этих криков и других звуков, повествующих о страхе — быстрых шагов, шуршания одежды и так далее, — представляешь всех за дверью единой безликой массой, лишённой индивидуальности и издающей звуки лишь по причине агонии нервных окончаний.

Этой ночью мне тяжело заснуть. Я переворачиваюсь, избегая вони мокрого матраса, но это невозможно. Бешусь, психую. Сна как не бывало. Что ещё уготовлено мне на этом коротком, но насыщенном пути? Не осталось до конца срока... Срок — год и два месяца. УДО подошло уже. Уйти же по нему можно лишь из зоны — такие негласные правила. Да и к тому же, в зоне на момент подачи заявления на УДО надо пробыть не меньше полугода. Типа, за эти полгода администрация узнает тебя и перевоспитает. Ахинея. Мне положено по закону. Я не косячу. Выпускайте! Нет же.

Каждая ветвь власти в нашей стране считает: раз она не обладает законотворческими полномочиями, то право на трактовку у неё точно никто не отнимет. И эта трактовка настолько широка, что в рамках этого представления возможны чуть ли не любые изменения. Ты в данной ситуации — меньше винтика. Из этой системы ты сможешь резонировать лишь при условии недешёвой общественной поддержки. Создать прецедент, огласку — говорить начнут, начнут бояться с тобой связываться. А так — сиди в жопе мира и будь рад, что ещё жив, ведь эти трупы с этими статьями — не редкость. Убили — и спишут на гнев, ненависть сокамерников. Ну послушайте, у всех же дети... Маленькие дети остались на свободе.

Переживают... А тут такая мразь. «Простите, ваша честь, его!» И какому-нибудь убийце представляется какая-нибудь скачуха — дают по статье 64-й меньше меньшего и почти ничего не добавляют к основному сроку. После твоей смерти, спустя какое-то время — как было с Чикатило, — поймают сделавшего это. Он признается, но уже никого этот факт волновать особенно не будет.

Так что, несмотря на мой небольшой срок и уже подошедшую возможность уйти пораньше, когда именно я смогу свалить — даже не могу предположить. Ведь ещё до зоны не доехал. Из-за постоянного напряжения, яркого дневного света и от отсутствия возможности хоть чем-то заняться у меня впечатление, что я нахожусь в каком-то лечебном карцере. Где лечение сопряжено с наказанием и наоборот. Непонятное, но отвратительное ощущение.

ПФРСИ — это помещение, которое внутри зоны выполняет функцию следственного изолятора. То есть, по логике, здесь не должно быть режима, здесь просто ожидают при передвижении к конечному пункту. Но почему-то УФСИН Северо-Запада — потому что не может это происходить без их ведома — решило сделать из этого своеобразный транзитный хаб. Мол, едешь мимо, всем на тебя насрать, никто не знает — колись на явки и готовься к зоне. Кроме явок, никакого практического смысла в таком концлагере нет. Нас будут бить две недели...

Хотя. Как же я мог забыть? Деньги! Ведь в этом хаосе отжимаются неплохие бабки.

И при постоянном потоке этапов (недели — два-три этапа), если в каждом есть такие, как осевший у нас на два дня азер, то оборот вполне приличный. Можно и самим козлам торчать, и ментов кормить.

Как ни странно, две недели проходят достаточно быстро, наступает день этапа. С утра мы нервничаем: поскорее бы. Непонятно почему, никакой конкретной информации об этапе не было. Мы лишь знали со стопроцентной уверенностью: больше двух недель здесь никто не содержится. День как день. Ничего не происходит. Нас не готовят, никто ничего не говорит. Начинаются домыслы — может, не сегодня? Сидим, психуем. Еда не лезет.

— Собираем вещи, выходим из камеры!Время прогулки. Собираемся к выходу. Вдруг — крики на галерее.

Направляют нас в каптёрку, где лежат наши вещи.За несколько секунд собираем пакеты и становимся у выхода. По очереди открываются хаты, и кто-то куда-то бежит. Доходит до нас. — Вышли! — кричат козлы. — Побежали!

Даже не успеваю обрадоваться, ведь это означает только одно — мы уезжаем. Все нервы, эмоции уходят на поиск своих вещей. Наконец — вот мой баул. Кидаю туда мешочек, выбегаю на улицу.

Нам раздают сухое питание с великодушным: «Можете хоть три брать». Здесь уже менты, и мы понимаем — всё, закончено. Выдыхаем.

Быстро садимся в «столыпин». Едем в Пермь. Что там впереди — неизвестно, но всяко, думаю, повеселее, чем в этом долбаном ПФРСИ. Я снова встречаюсь со своими обидчиками, забытыми на эти две недели. Наблюдают, но молчат. Ну и хрен с вами.

Едем сутки. Постепенно эта поездка становится одним большим коматозом без начала и конца. Не в силах ни лечь, ни сесть нормально, я ненадолго отключаюсь и просыпаюсь, широко зевая от кислородного голодания. В вагоне так накурено, что закуривать уже бессмысленно.

Еле доползли. Какая остановка? Узнаём — Киров. Начинаются домыслы, слухи: как там, что там? Толком никто не знает.

Полчаса едем на автозаке. Встречают спокойные менты — не психуют, не кричат. Пока хорошо. По лестнице поднимаемся на шмон. Мы уже в тюрьме. Нас много, процесс очень долгий. Шмонают дотошно. Стоим толпой на высокой, грязной, тёмной лестнице. Справа — зарешеченный проход в большое помещение, где на пяти столах перебирают наши вещи менты. Дальше — длинный коридор, слева — закрытые камеры, в конце — какой-то проход вглубь к хатам.

Где-то около двух часов занимает шмон. Распределяют по хатам. Становится понятно — собраны два или три этапа вместе. Транзит. Потом будут раскидывать по региону.

В маленькой хате справа — лишь умывальник и один писсуар. Человек тридцать пять забито в буквальном смысле. Повезло зашедшим первыми и устроившимся на скамейках. Я заходил одним из последних и оказался посередине, в толпе стоящих у своих баулов людей. Мы не можем пошевелиться, чтобы не задеть соседа.

Сначала огрызались, потом поняли: все в одинаковом положении, никто не сделает ничего нарочно. Стали переминаться с ноги на ногу, передавая стаканы из продуктовых наборов стоящим рядом с умывальником, чтобы набрали воды попить.

Бессилие, соединяющееся с безграничной злостью. Выматывает, не даёт думать ни о чём другом, кроме как о том, когда это всё закончится. За окном темнеет. Мы стоим уже несколько часов, и точно уже никто не понимает, сколько именно. Чувство голода притупилось от дикой головной боли и отсутствия свежего воздуха. Мы садимся на пол по очереди, потому что одновременно все сесть не могут.

В восемь вечера открывается дверь камеры, и мы, словно пророков, встречаем ментов. Нас раскидывают по разным камерам, и мы оказываемся уже в хатах с розетками, где можем присесть. Завариваем чифир. Пьем, разминаем тело и курим, открыв форточку. Свежий воздух, чай после длительного перерыва, возможность свободно подвигаться и присесть, чтобы ноющие болью ноги расслабились, — счастье. Хрустим галетами, устроившись на местных шконках. Ждём.

Через час надоедает и это. Неужели нас на ночь здесь оставят? Лишь около одиннадцати нас вызывают всех вместе, отделив от параллельных этапов, и ведут куда-то по спускающимся и поднимающимся лестницам. Баня. Отлично, это значит — нас сейчас определят по хатам.

Меня начинает колотить. Если я попаду с Лёхой и его корешем в хату, они всем расскажут сразу про мою статью — и тогда хрен его знает, что на этой пересылке может произойти. Под горячим душем, почти кипятком, я не могу согреться. Страх выедает меня изнутри, дёргаешься, извиваешься, он вылезает с кончиков пальцев, ушей и ноздрей. Отовсюду.

Помылись. Пришли на чистую галеру, разделённую локалками. В первой локалке оставляют несколько человек, остальные переходят в следующую. Во второй останется ещё часть, их закрывают в разные хаты. Лёха и его кореш со мной в остатке. Мне всё хуже. Но наконец вызывают Лёху и его друга и закрывают в отдельную хату. Вздыхаю с облегчением. С теми, с кем остался, можно не ожидать подставы. Они спокойные и флегматичные.

Входим в хату. Слева и справа у стен, в глубину — ряды сваренных двухъярусных топчанов. На вскидку, в хате человек десять.

Всех их не вижу - темно. Горит одна лампа-ночник. Встречают двое. Высокий мужик лет пятидесяти — серьёзный, спокойный, на вид благообразный (насколько вообще преступник может быть благообразным), и чуть пониже — молодой крепкий парень с открытым лицом и пытливыми глазами.

Начинаются расспросы: откуда, куда, что где слышно. И меня радует — люди правильные. Они не лезут с выяснениями, кто перед ними и за что сидит. Всё ли в порядке с прошлым — считается, порядочному человеку нечего стесняться и бояться, даже в моём случае. А если с тобой что-то не так, ты должен сам предупредить людей о своих косяках, чтобы они не выглядели потом дураками.

Если же ты не предупредил, вся ответственность лежит на тебе. Когда людей потом спросят, почему они, встретившись с этим человеком, ломали с ним хлеб, не спросили его и не указали ему место, они смогут ответить: «Мы ничего не знали». И тут действует волшебное правило — «по незнанке не катят».

Я почти всё время молчу. Деланно улыбаюсь, пью чай, делаю такой же беззаботный вид, как у моих коллег по этапу. В камере собрались в основном местные жители Кирова, ожидающие суда или каких-нибудь следственных действий. Расспрашивают про Питер, про лагеря — в общем, обычный пересылочный разговор.

Допив чай и сходив наконец в туалет по-человечески, я ложусь на крайнюю нижнюю шконку справа. Разложив матрас, укрываюсь чистым одеялом, вытянув с наслаждением ноги. Лежу и слушаю разговоры за столом. Вдруг я подрываюсь и снимаю ненавистные, прилипающие, жгущие носки. Вот это кайф, ноги дышат. Я высовываю их из-под одеяла и тихонечко шевелю, отбивая один мне известный ритм.\Эта привычка появилась у меня в двухтысячные, когда я переламывался с героина. Суставам не хватало кальция, крутило и реально ломало. Для того чтоб немного забыть о ноющем дискомфорте постоянно дергал пальцами ног, словно в такт песни. Героин ушёл – привычка осталась.\Постепенно разговоры затихают, и я погружаюсь в сон.

Утро обычное. Тюремное. Чифир, каша на завтрак, валяемся на шконках. Парни общаются, я делаю вид, что сплю. На меня никто не обращает внимания. Отдыхаю.

Под вечер начинается движуха. Стучат из соседней хаты - местные зэки просят чай, курить. Кировчане в замешательстве. Для нас это странно. На Лебедёвке и в других питерских тюрьмах может чего-то и нет, но дороги во всех их видах есть везде.