Я утоплю вас в своей нежности. Часть 1

Обстановка в хате недружная, если вообще слово «дружба» применимо к тюрьме. Я, считай, большую часть времени сплю, изредка что-то отвечаю на вопросы — не больше не меньше. Куда я отправляюсь — не представляю, еще пару месяцев, и конечный пункт.

Рома рассказывает со смехом свою делюгу в очередной раз. Он отымел знакомого, что-то у него постоянно клянчившего. Разойдясь, он вспомнил еще что-то, и я стал вслушиваться:

— Короче, корешу моему, синюшнику, на этой же точке — он дисками торговал — подходит дед, постоянно у него берущий детскую порнуху. «Слушай, — говорит, — а сам смущается, мямлит. — Я такую там черненькую девочку видел, можешь найти? Никаких денег не пожалею».

У кореша натурально засвербило, счётчик защёлкал, в глазах — нули. «Не вопрос, — говорит. — Организуем девочку». Базарит он, как сутенёр. «Телефон оставь. На днях позвоню». Уходит мужик. Кореш чешет репу: что делать-то? Денег хочется, а где этому извращенцу девочку взять — вопрос. Звонит барыге. Объясняет ситуацию. Тот вообще на боках: «Да не парься, братан. Организуем твоему педофилу девочку. Пусть платит только». Договариваются. Созванивается кореш с дедушкой — мол, всё нормально, завтра можно пересечься. Определились. Кореш договаривается, чтоб пораньше с «девушкой» пересечься, обсудить детали.

— Встречаемся на площади. Издалека вижу — реально малолетка идёт: метр пятьдесят, сложения как у девочки, чёрненькая. Вот это удача. Как щас вкручу старика! Девушка приближается. И чем ближе она подходит, тем больше какая-то хрень чувствуется. Поравнялась. Ёб её мать… Стоит передо мной сморщенная тридцатилетняя высохшая нарколыга. Без калитки, гангрена сквозь колготки тёмные просвечивает. Из детского у неё только непонятно короткая стрижка, из-за которой кореш её за малолетку и принял.Рассказывает, Рома начинает давить тизера от смеха:

— Короче, задница полная. Не прокатит. Точно, а дед уже трезвонит. «Иди, — говорю этой шмаре, — домой». Та равнодушно кивает и уходит. Она вмазанная в сопли, ей вообще по херу, где шататься. Деду объясняю: родители девочку спалили, пока не получается. Но надежду пусть не теряет. Ёбнуться, каких только пассажиров не увидишь.

Хохочем. Я просто заваливаюсь, заливаюсь, картинку представляю себе: вытягивающееся лицо неудавшегося сутенёра и приближающееся к нему упоротое уёбище. Это, можно сказать, весёлый день. Повеселившись, каждый вспоминает забавные истории из жизни. Пьем чай, что-то курим. Я отдыхаю. Здесь я никому не нужен. У всех стрёмные истории, и третировать меня лично отдельно никто не собирается. Готовлюсь. Ибо ждёт меня дальше неизвестность. Пересылки, этапы — всё это ещё предстоит встретить и пережить.

Неожиданно простужаюсь и пишу заявление в медчасть. Принимают вежливые врачи, выдают мне упаковку антигриппина. Там два блистера по 10 таблеток: одна платформа — аспирин, вторая — димедрол, перемешанный с чем-то. Радостный возвращаюсь в хату. Принёс развлечение. Оставляю себе четыре колеса, остальные отдаю. Закидываемся, и через час меня плющит, расслабляет, тянет медленно и неторопливо поговорить. Сплю двое суток с перерывом на туалет и еду. Офигенно для здешних мест я оттянулся.

Медленно и неумолимо подполз день этапа. Вроде еду в Пермь. Что там — толком никто не знает. После долгого перерыва меня вновь трясёт и колбасит. Одним из первых меня спускают в собачник. Там ещё никого нет, я забираюсь подальше. Забивают за час почти до отказа. Поздний вечер. Чифир. Воспоминания. Стараюсь избегать вопросов «а ты за что?» и разговоров вообще. Подхватываю любую постороннюю тему. Психую страшно. Уже отметил среди этапников потенциальных противников. Очерченные скулы, гуляющие желваки, злой взгляд, перебегающий с одного на другого — что-то оценивают.

Стараюсь с ними не пересекаться и одним из первых падаю в тряпки. Спящего-то точно никто трогать не будет — своего рода «я в домике».

Утро. Завтрак. Готовимся к отправлению. Входит мент с пачкой дел. Колотун усиливается. Вот он — момент истины. Сейчас я буду вынужден произнести свою статью. И как я ни стараюсь промямлить цифру, 135 — слышь, услышат все. А это как красная тряпка для желающих гнобить.

— Морозов Сергей Евгеньевич, 1978 года рождения, статья 161-я, часть вторая, срок два года. Илюхин Олег Петрович, 1981 года рождения, статья 158-я, часть третья, срок пять лет.Мент начинает, конвойный:

И так постепенно, конвойный называет почти всех, остаются единицы. Мне представляется: сейчас названных уведут, останутся остатки, а это уже не толпа, здесь попроще. Это когда толпа заведётся — хрен остановишь, а так, поодиночке, никто особенно не любитель выступать.

— Алексей …ич, — начинаю машинально, не слыша своего голоса, теряющего силы где-то по пути от лёгких к горлу. — 1974 года рождения, статья 135-я, срок два года.Моя фамилия…

И сразу же, словно по взмаху волшебной палочки, по какому-то невидимому движению кукловода, несколько человек поворачивают любопытные головы ко мне. Ну вот и началось. Я отмечаю среди них Лёху, известного своей общительностью на галере и очень лояльно, по-приятельски общавшегося с одним из сидевших в нашей хате подельников, изнасиловавших девушку на пикнике. Мне кажется — при кипише я смогу апеллировать к его здравому смыслу, но следующие события разочаровывают меня.

— Там нет частей. Одна часть, до трёх лет, — отвечаю я.Перекличка закончена, конвой ушёл. И этот же самый Лёха начинает расправу. — А какая часть у тебя? Какая часть? — спрашивает он.

— И смотри, сидел так тихо всё время! Никому ничего не рассказывал. Думал, пропетляет по-тихому!За Лёхой возникает призрак любых подобных разборок — маленький бойкий шкет в кепке набекрень. Он суетится, но близко ко мне не подходит, а прыгает рядом с Лёхой, подначивает:

— Слышь, ты, — повышает голос Лёха. — А чего ты так вольготно сидишь? - Парень такой, блядь, простой. Бумаги у тебя далеко? Или у адвоката все, с собой не возишь?Я просто чувствую, как растёт, разбухает эта ненависть ко мне окружающих. Ширится, заполняет пустые мозги, щекочет кулаки.

— У нас такой сидел крендель. «Фигня, — говорил, — прокладка мусорская. Да там и не было ничего, и терпила, мол, совершеннолетняя конченая шлюха». А потом заезжает к нам один пассажир и прикалывает, что у этого ублюдка серия изнасилований детей. Похищал, насиловал, несколько эпизодов. Жаль, его к этому времени перевели уже куда-то. Ну и? — повернувшись ко мне. — Есть приговор?Он повернулся к остальным, с интересом наблюдавшим за разворачивающимися событиями:

— Сейчас, сейчас всё выясним! Тоже маньячило скрытый. Так-то по виду и не скажешь. Маскируется, сука, привык!Я медленно, стараясь не выдавать мандража, достаю из папки, лежащей как раз сверху баула, бумаги. И протягиваю ему. Берёт, начинает читать. Шкет исходит на говно:

— Да у него здесь доказуха полная.Лёха отрывает глаза от приговора и, потрясая им, выдаёт резолюцию, без малейшей с моей стороны надежды на апелляцию:

— Доказуха чего?..Я с удивлением смотрю на него:

— Ты что, блядина, ещё зубы показываешь?! Заткнись на хрен! — прыгает на меня шкет.Баран! Что там доказали-то?

Резко привстав пытаюсь ударить его. Но он, вовремя распознав, начало движения, отпрыгивает назад, и слева уже Лёха, кинув на скамейку бумаги, бьёт меня в челюсть. Совсем не больно, дерётся малыш плохо. Я хватаю его, он пытается меня оттолкнуть, и меня вдруг резко тянет назад. Кто-то обхватил мою шею рукой, валит меня на пол. Рядом стоят шконки, я держусь за стойки. Лёха повисает на верхних и бьёт меня ногами. Хаотично попадает по куртке, ногам, не причиняя мне никакой боли. Захват сзади с меня сняли. Понимаю — просто лучше молчать. Особо забивать меня никто не собирается, ну и терпеть мои возражения на их «праведный гнев» никто не будет.

— Ебало завали своё! — уже больше для проформы рявкает Лёха и отходит перемывать мне кости к приятелям.

Я понимаю — пока всё закончено. Можно расслабиться. Достаю сигареты (спасибо парням, дали пачку на этап, а то вообще бы с ума сошёл). Закуриваю «Винстон». Полегче. Но это начало, и по физиономиям неприятелей я понимаю — они в ожидании реванша. Никак нельзя было допускать такое поведение с моей стороны.

Открываются двери, по очереди вызывают с вещами. В моей голове — муравейник: как избежать поездки с ними? Остаться, сказавшись больным? Пожаловаться на них? Попросить отдельное купе в «столыпине»? И всё равно ведь по этапу дальше пересечёмся, и будут издевки, и вообще — это не выход. Услышав свою фамилию, добровольной жертвой иду на Голгофу.

В «столыпине» вижу — они выглядывают, высматривают меня, предполагая, что сейчас я ломлюсь к ментам. Тем, что оказываюсь с ними в купе, удивлены и пока молчат.

Понимаю, раз они наверху... Купе представляет из себя три яруса: внизу шесть человек, дальше две параллельные шконки, между которыми закрепляется ещё одна доска, образуя широкую площадку (здесь обитают ещё четверо), и двое на самом верху — ещё две параллельные доски. На площадке я могу остаться лишь внизу, и спать придётся сидя.

— На этапе никто не спрашивает, ни за что. Да и вообще — во всём надо разбираться и смотреть в первоисточники. Вот приедет в лагерь, там всё и определится. Пока не лезьте к нему.Да, редко за поездку появляется физиономия то этого Лёхи, то его кореша (внезапно за компанию меня возненавидевшего), физиономии периодически отпускают какие-то колкости в мой адрес. В конце концов они так настраивают против меня всё купе, что со мной никто не общается и не чифирит. Правда, всё это продолжается до тех пор, пока на одной из остановок к нам не закидывают видавшего виды полосатого. Он осаживает желающих меня подербанить:

Благодаря мужику еду дальше в относительном умиротворении. Мне даже кипяток передают. Черти задроченные. Стадо. Тот, кто недавно просил у меня закурить, один из первых был за то, чтобы меня отодвинуть. Это называется — до выяснения.

Вдруг на самом деле я стрёмный какой-то, в жопу трахаюсь или в пилотку ныряю, а тут серьёзные, только-только от стакана с портвейном отлучённые мужики? Зафаршмачиться боятся.

— По очереди! Первый пошёл! — выбегаем в автозак.Едем, как выясняется, в Обухово. Никто толком не знает, что там. Приезжаем уже под вечер. Февраль, стемнело давно. На улице крепкий, злой минус.

Забили, суки, битком, сидим друг на друге. Ехать недалеко. Внутри тусклая-тусклая лампочка, так лучше — не видишь выражений лиц сидящих перед собой. Та мысль, что любой просто ждёт момента доебаться, не покидает и мучает меня. Кто-то закуривает, и дышать становится вообще нечем. Свежий сигаретный дым, перемешанный с запахом автозака — то ли свежепокрашенного, то ли чем-то обработанного от возможной заразы, — перехватывает дыхание, мутится голова.

— Тьфу, сука, — шепчет курящий, и внизу, под ногами, маленькими искорками тушится сигарета.— Кто там курит, вашу мать?! — кричит конвойный, сидящий напротив нашей двери-решётки, когда запах наконец доходит до него. — Не-не, гражданин начальник, — раздался хриплый, с иронией, голос. — Мы пару тяжек — и всё, выкинули уже. Зачем судьбу дрочить! — Щас «Черёмухой» залью! — орёт конвойный.

— На выход! — командует старший.Подъезжаем. Шлюз.

И, словно издеваясь, называют фамилии сидящих в самом конце. Им приходится протискиваться между плотно сидящими, получая в спину тихие ругательства. Кое-как вышли. Идём через зону. Темно. Справа — два барака, стоящих перпендикулярно, в несколько этажей. Зона большая. Через плац проходим медленно к торцу какого-то двухэтажного здания справа, защищённого локалкой. Открывается дверь, заходим. Слева на крыльце появляются зэки. Сопровождающие выходят, прикрывая за собой локалку. Сейчас, я уверен, на лицах их блуждают сладострастные улыбки. Вот и всё.

— На корточки! По парам сели! Ебало вниз! Быстро, животные! — закричали со всех сторон одновременно несколько человек.

Для нас, только вышедших из чёрных централов, это кажется розыгрышем. Медленно оглядываюсь по сторонам, присаживаемся. Но наше замешательство — лишь до первых валяющихся и корчащихся от боли соэтапников. Нет, это не шутки. Вцепившись в баул, я сижу на корточках, изучаю молнию на нем. На улице порядка минус двадцати. Руки, ноги замерзают в секунду. В голове вертится: что сейчас будет с нами? Куда мы попали?

— По парам! С первых! Заходим в на шмон! — кричат козлы.

— Сидеть, животные, молча! Не разговаривать! Внимание! У кого есть запрещённые предметы — отдавайте сразу. Иначе будет пиздец, если найдём мы или милиция. Телефоны, сигареты, наркотики. Давайте, давайте поактивнее!А это именно козлы. Суки и козлы. Я проклинаю всё на свете — так получилось, сижу почти в конце. Ждать помещения долго. Но я немногое потерял.

— Ещё раз повторяю! — взрывается козёл. — Если мы найдём — пожалеете, что родились!Я слышу, кто-то напуганный поднимается, что-то рассказывает. — Иди сюда! — кричат ему, уводят, вижу краем глаза, в помещение.

— У кого 131-я, 132-я — поднялись, идём сюда!Вдруг программа меняется:

Меня страшно колотит. Зубы чуть не крошатся от трения. Челюсти болят, так я их стискиваю. Впереди — согнутые спины, словно сложенные огромные тюки с вещами, безжизненно застыли в ожидании неизвестного, страшного, неизбежного. Вокруг нас — ночь. Пустая, холодная, абсолютно глухая к нашим просьбам, мольбам и страху. По углам наверху локалку освещают тусклые фонари, лишь обозначающие наши очертания. Яркий свет вырывается на крыльцо из здания, когда выходит за следующей партией один из козлов.

— Повторяю, блядь! У кого 131-я, 132-я — сюда бегом!

Ещё сильнее вжимаю голову в плечи. Формально я не имею к этому отношения. Ведь у меня 135-я. Но понятно, что речь идёт о сексуальных преступлениях. Будь что будет. Посижу пока. Отдалить как можно дальше столкновение с непонятным злом — единственное моё желание. И даже мороз, затёкшие от неподвижного сидения ноги не тревожат так, как представление, что там могут сделать с людьми, осуждёнными по этим статьям.

Ну, как ни оттягиваю, возглас: «Следующий! Следующие двое! Ты что тупишь, мразь? Иди сюда!» — относится ко мне.

В помещении тепло, светло, оживлённо. Из комнаты в комнату кто-то периодически перебегает. Мои коллеги по этапу стоят перед лестницей из десятка ступенек лицом к стене, держа перед собой баулы. Я становлюсь рядом. По очереди нас дёргают в одну из комнат, начинается обыск. Взрывают всё: сигареты, чай, выворачивают шмотки, разбирают бритвы, кипятильники, ломают обувь. Ищут что-нибудь запрещённое. Всё это делают зэки. Мне же везёт, у меня не так много вещей.

— Вы быстро, выходи давай! Покидай всё обратно, — кричит над ухом козёл, — потом сложишь!

Не имея ни малейшего желания возражать, делаю как сказали. Тяжелее богатым маменькиным сынкам: их хорошие вещи, месяцами аккуратно складываемые в пакетики, теперь перемешаны, разорваны, выпачканы. И никому нет дела до их печальных взглядов, провожающих прячущиеся в глубине баула уже грязные шмотки. Обыск закончен.

Всех нас вывели на галеру и вновь расставили лицами к стене. На галере чисто, светло, по стенам — камеры. По очереди заходим.

— Глаза в пол! Даёте доклад: кто вы, по какой статье сидите, ну и на вопросы отвечаете! Всё понятно?! Не слышу!Один из козлов (я насчитал троих высоких, крепких козлов) кричал:

— Давай первый! — он показал на дверь.Слабыми голосами отвечаем: — Да...

В конце галеры, кроме серых железных, как двери хат, была деревянная белая дверь в кабинет. Рядом на стуле устроился среднего роста, с крупной кучерявой башкой отморозок с бесцветными, безжизненными глазами. По очереди заходим туда, и кто-то быстро, а кто-то через продолжительное время вылетает. Не задерживаются.

— Иди становись, придурок! — кричит один из высоких молодому парню с огромными, полными ужаса глазами, перебежками вставшему в конец и держащему дрожащими руками разорванную в клочья куртку, вывернутую и разрезанную сумку, рваный пакет с вываливающимися из него покромсанными шмотками.

Оказывается, этот парень, испугавшись наказания за найденную, возможно, сим-карту, сказал, что она у него есть. Только не помнит, куда её положил.

Козлы издеваются и злорадствуют над пареньком. Так испугались лишь первоходы. Поскольку «полосатые», даже если что-то имели, благоразумно молчали — найдут так найдут. Ему разрезали всю одежду: джинсы, куртку, баул по швам, выпотрошили все мешки, перемешав типа случайно чай с кофе, а мыло с кашей. Потерянный, испуганный насмерть парень стоял, упирался лбом в стену и пытался удержать отдельные тряпочки, бывшие раньше его вещами, забитые собранными вперемежку пакетами, чаем, мылом, зубной пастой, носками и сумками. По большому счёту ему надо было выкинуть основную часть — безвозвратно испорченную, но он боялся что-то спросить и бережно прижимал всё это к груди.

- По трое заходим.

— По трое, блядь, дебилы! — крикнул он, резко схватив за шиворот последних двоих так, что затрещала материя.Справа вышел активист из ещё одной двери в служебное помещение. Стоящие рядом, толкая друг друга, протиснулись вовнутрь.

— Трое, пошли! — высовывается козёл.Я напрягся: что там такое? Но криков, громких голосов оттуда не было слышно, значит, не бьют. И то хорошо. Достаточно быстро все проходят через эту комнату, и вот уже моя очередь.

Мы быстро заскакиваем в комнату.

Там стоят два низеньких стола, на которых лежат листки бумаги и ручки. Полумрак, непонятный интим.

С ужасом и недоумением парень встаёт на колени. Много месяцев спустя он станет завхозом церкви, будет очень серьёзным, рассудительным и порой в чём-то непреклонным.— Один сюда! — он расставляет одного из нас у первого стола. — На колени вставай!

— Руку... руку бери, ручку бери! — и, повернувшись к нам, расставляет нас с разных сторон другого стола.

— На колени вставайте!

Рявкает сука. Я понимаю смысл: при высоте столов так удобнее писать. Но в силу общего расклада, слыша эту фразу, меня начинает коротить.

— Ручки взяли. В правом верхнем углу пишем, — он даёт образец, такой же, только со своими данными. — «Начальнику учреждения от такого-то, тогда-то осуждённого»... и так далее. Написали? Быстрее давайте! Теперь посередине: «Заявление». Написали? Дальше под диктовку: «Травмы, ссадины мною получены...» Вы откуда приехали? С Лебедевки? Значит, пишем: «...во время пребывания в изоляторе 47/4 по адресу: ул. Лебедева. Претензий к администрации ИК Обухово не имею». Число сегодняшнее, подпись, суки.

Страхуются. Если кого-то переломают — предъявят собственноручное заявление. Становится ещё более жутко. То, что ты пишешь — это как «в моей смерти прошу никого не винить» с пистолетом в чужой руке у твоего виска. Что у них на уме, толком не знает никто. Насколько далеко они могут зайти? Трясучка, холодеют пальцы, почти не чувствую ручку. Ноги ослабели, не могу подняться.

— Встали, пидоры! На выход! — собрав наши заявления, кричит козёл.

Мы выбежали на галеру. Уткнувшись лбом в стену, руки за спину. Я уже забыл, но подходила моя очередь на собеседование к главному. Кто там за дверью — мент, главкозёл? Лучше уж мент. Пока я предполагал возможные варианты развития событий, подошла моя очередь.

— Заходишь, смотришь перед собой в пол. Отвечаешь быстро и чётко, — консультирует меня мерзкий тип. Вблизи видны огромные проблемы с кожей — оспа, перемешанная с гнойниками, усыпала всю морду.

— Ну? — беззлобно говорит он. — Кто ты? Давай всю шапку.Стучу, заходя. Смотрю, как и сказали, перед собой. Краем глаза вижу силуэт, понимаю — это зэк на диване, наблюдает. Пауза.

— И что ты сделал? — ровно, почти равнодушно спросил зэк.Я тарабаню, как в милиции: — Такой-то такой-то, такого-то года рождения, статья 135-я, срок два года общего режима. — 135-я — это что? — Развратные действия в отношении несовершеннолетних, — дрожащим голосом, преодолевая сухой твёрдый комок, предательски выросший в горле, говорю я.

— Понятно. Родные есть? — так же спокойно, почти проникновенно продолжает он.Вкратце я рассказал. Пауза. — Понятно. И сколько дали? — Два года.

— Нет, умерли все. Уже сирота. Никто не помогает.И тут я прекрасно понимаю, к чему дело клонится. Включаю дурака:

— Да где придётся. Угостит кто... Так как-то.Не смотрю на него, но чувствую — анализирует. — И что, как живёшь? — В каком плане? — Ну там... чай, курить?

Краткое молчание.

— Ладно, развратник. Выходи на галеру и на растяжку к стенке. Стой пока.— Поверит или нет?..

Я выхожу, становлюсь на растяжку справа от двери. Вроде прокатило. Больше всего я боялся из-за статьи, а тут получается — или обошлось, или поверил.

— Да обычно всё. Вон, развратник стоит.Вдруг на галере появляется мент. Небольшого роста, молоденький мусор проходит с улыбкой, глядя на расставленных по бокам галеры у стен зэков. Открывается дверь к главному козлу. — Ну что с этапом? — спрашивает, стоя на пороге, мент.

— Здесь, что ли? — мент выглядывает на меня в коридор. — Что так стоять-то? Пусть, блядь, приседает. Давай-ка, развратник, полтинничек. Сможешь?У меня подкашиваются ноги.

Не представляя, смогу я или нет, начинаю приседать. Первая десятка выходит легко. Вторая уже чувствуется. Третья — я не уверен, дойду ли до пятидесяти, и лишь предположение, что со мной будет, если не присяду, даёт дополнительные силы. Сорок. Сорок шесть. Пятьдесят. Выпрямляюсь и аккуратно оглядываюсь. По краям галеры по-прежнему стоят зэки. Ни мента, ни главкозла нет. Дал мне, сука, задание и ушёл. Мог бы и не напрягаться.

— Ноги раздвинь, — без злости требует козёл.Встряхиваю ноги, становлюсь обратно на растяжку. Выходит мент с козлом.

— Вот это правильно! — смеётся мент. — Прямо по орудию преступления. Так и надо.Я становлюсь шире и… получаю удар по яйцам сзади. Но больше страха в этой ситуации мне доставило само представление об этом ударе. Сам же он — то ли не получился, то ли так и было задумано — не причинил мне ни малейшей боли.

Сжимаюсь. Ещё удар. Делаю вид, что очень больно, а на самом деле вообще ничего не почувствовал. Глаза в пол. Вижу — со мной закончено. В руках козла — плоская крепкая доска. Судя по тому, как он её держит, служит она для устрашения и битья.

— Ну чего, проверим твёрдость?Подходит к одному азеру, со мной ехавшему в купе, молодому, спокойному, улыбается:

— Ишь ты, — удивляется козёл, и его лизоблюды, подойдя, смеются. — Смотри-ка! Держится, даже не пикнул. А если сильнее?И — раз! — размахнувшись, плашмя бьёт его по ягодицам. Азер вздрагивает, но молчит. Я вздрагиваю с ним, представляя и зная, как это больно.

— Молодец, — говорит козёл и оставляет его в покое. — Всё, не парься, больше не буду. — Кладёт азеру руку по-дружески на плечо.И, размахнувшись, резко, хлёстко бьёт его вновь. Азер закидывает голову назад, выгибается, но не произносит ни звука.

Азер, повернув к нему голову, радостно улыбается и кивает. Это что, «целую руку, наказывающую меня», или как там по тексту?..

Тех, с кем проведено было собеседование, имевшее, как я понял, единственную цель — пробить, есть ли возможность что-нибудь затянуть, распределили по камерам. Меня толкнули в пустую, просторную, чистую, совсем безжизненную хату первым.

Осмотрелся. Слева, друг за другом — две двухъярусные шконки, и так же справа. Посередине — привинченный стол с двух сторон, между ними — прикреплённые к полу полускамейки. У дверей слева — умывальник и очко, отгороженные лишь отходом, и прямо — большое окно, заделанное толстыми мутными, непрозрачными стеклянными блоками, подпирающими форточку.

Выбрав нижнюю шконку слева, ближе к двери, я присел на неё, ощутив расслабляющую ломоту во всём так долго напряжённом теле. Да... Секунды отдыха были мне подарены Провидением.

— Эй! — крикнул в распахнутую дверь один из козлов. — Матрас возьмёшь и обратно! Давай, блядь, бегом! — вдруг заорал он.

Я побежал в начало коридора, направо зашёл, взял матрас и обратно.

— Заебал елозить тут! — раздался голос из глубины комнаты, и я слева обнаруживаю огромную сваленную бесформенную груду матрасов с разорванной материей и вылезающей ватой.Вновь с помутившимся от страха рассудком, с расфокусированным зрением тыкаешься на ощупь в тёмной комнате, куда мы скидывали наши вещи.

— Положил на шконку пока и сел рядом! — гаркнул козёл, пропустивший меня обратно в хату.Хватаю вроде крепкий, на бегу, и бегу обратно.

Плюхнувшись на холодную железную шконку с омерзением, я стал разглядывать полученный матрас. Он был страшно грязный, мокрый — то ли от пота, то ли от умерших на нём, то ли от влажности подвального помещения. Со всех сторон вылезала вата, перемешанная с какими-то нитками и каким-то мусором. Попытавшись руками немножко расправить сваленные комки, я понял тщетность этих усилий и отвернулся от этой груды рваных тряпок.

Вскоре хату забили. Парни расселись на шконках и молча ждали какой-то очередной команды. Бодрее всех выглядел азер, получивший на галерее по заднице доской. Он улыбался, что-то планировал и ещё больше воодушевился, когда открылась дверь и закинули его брата. Брат был девятым в нашей восьмиместной хате, и, посчитав присутствующих, азеры завозмущались. Оказалось, в кабинете главкозла они пообещали завтра перечислить по десятке, чтобы нормально сидеть здесь. Главкозёл пообещал условия люкс и даже угостил пирожками.