Я утоплю вас в своей нежности. Часть 1

— Как вы сейчас, позже, можете помнить, что полгода назад по этой дороге не ехал какой-то автобус, да ещё в каком-то конкретном направлении? — задаю вопрос после разрешения судьи.

— У меня память хорошая, — не моргнув глазом отвечает свидетель. — Просто оглянулся, посмотрел, осмотрелся и обратил внимание, запомнил случайно. Ты бежал от них, а не за автобусом.

— А как, откуда вы вообще знаете, как ехал или должен был ехать автобус? Навстречу мне или из-за спины? — судорожно ловлю его я.

— Да не было там никаких автобусов, — так же спокойно отвечает свидетель.

— Я протестую! — вдруг раздражается адвокат. — Я уверен, невозможно спустя полгода помнить, что там ездило и что там не ездило. Вы, когда шли в суд, видели автобус рядом со зданием суда?

— Не обратил внимания, — флегматично ответил свидетель.

— Так как вы можете помнить, были автобусы полгода назад на этой улице или нет?!

Судья решает вмешаться:

— С автобусом понятно. Есть ещё вопросы к свидетелю?

Я задаю ещё пару незначительных вопросов, и допрос свидетеля закончен.

В голове у меня сумбурные мысли, собрать их воедино не получается. Ответы блондина меня подкосили.

Далее — мама девочки. Она рассказывает всё то же самое, утверждённое, видимо, на встрече следователя с подставными свидетелями. Насчёт автобуса она не так уверена. Это меня приободряет — значит, не все мелочи обговорены. Хотя, по большому счёту, это мелочь, на которую в суде не обращают внимания. У меня, как у подсудимого, каждое несоответствие вырастает до масштаба максимы, неоспоримого факта, доказательства моей невиновности. А для неё это всего лишь ошибка по забывчивости, присущая каждому человеку. Мама садится, ответив на мои малозначительные вопросы.

Мой адвокат перебирает бумаги, трясёт щёчками, демонстрирует глубокое проникновение в дело. Пока ни одного вопроса — лишь холодный, молчаливый, пристальный анализ. Ему, наверно, кажется, что у меня складывается в голове воображаемая картина: он копит информацию и, поднявшись, расставит все точки над «и», развенчает всю ложь. Жаль, но он конченый придурок, если так думает. Я вижу прекрасно, что он растерян, непрофессионален и боится прокуратуры, страшно желающей меня расчленить. Моё самое большое желание — по здешним критериям возмездия настучать ему вставшей шишкой по лицу.

И так, бабушка. Экспрессивна, периодически кидает на меня взгляды, полные ненависти. Как настоящий театрал, я вижу наигранность — она переигрывает, не так уж и велика ненависть. Она повторяет свои показания, данные на предварительном следствии. Я не выдерживаю её клоунады и взрываюсь:

— Да вы понимаете, что своими предположениями сажаете меня лет на пятнадцать?!

— Надо было раньше думать, — повернувшись ко мне, злобствует бабушка.Судья стучит по столу: — Предупреждаю вас, обвиняемый, недопустимо давление на свидетеля.

Но я вижу толику замешательства. Они даже не представляли, как может повернуться дело и насколько они сажают человека. Почему-то это вселяет в меня невнятную надежду. Бабушкино выступление закончилось.

Дальше — самая для меня трудная часть: допрос девочки. Я изначально отказался от вопросов к ней, чтобы не нервировать ребёнка, и попросил заняться этим адвоката. Но, судя по предыдущим выступлениям и его малозначительным, для галочки, вопросам, я предчувствую провал.

Выводят ребёнка. По правилам допроса несовершеннолетнего её лишь просят говорить правду, а не заставляют расписываться за возможную ответственность за дачу ложных показаний. Девочка кивает и кажется абсолютно спокойной. Рядом встаёт её мать, держа её за руку.

— Где-то рублей восемьдесят, — уверенно вспоминает девочка.— Расскажи нам, девочка, что ты помнишь из событий того дня? — ласково спрашивает её судья. — Мне бабушка дала денег купить мороженое, — начала девочка. — Ты помнишь, сколько она тебе дала? — аккуратно перебивает её судья.

Я прекрасно понимаю, что делает судья.

Своими вопросами создаёт фактически костяк того дня, чтобы иметь возможность по этим фактам составить общую картину и понять, кто абсолютно естественен, а кто преувеличивает, преуменьшает, выдумывает.

— Да. Он вошёл за мной в парадную. Потом... Потом он схватил меня за плечи и провёл рукой у меня между ног. Я закричала. Он сначала закрыл мне рот. Потом отпустил и убежал.— Я вышла в магазин. — Как ты пошла? — Через арку справа, вокруг дома. Купила мороженое, положила в пакет и пошла домой. — В магазине ты видела мужчину, который на тебя напал потом? — Нет, в магазине его не было. Он стоял в арке у двора. — Проходя мимо, ты ничего не заметила? — Нет, он посмотрел на меня и пошёл за мной. — А ты? — Подошла к парадной, открыла дверь. — Мужчина шёл за тобой?

Мать твою! Что вытащить-то из этого? Вся надежда на адвоката.

— Скажи, Алёна, как тебе помогали следователь опознать того мужчину? — начинает, блядь, вкручивать он.— Пожалуйста, — разрешает судья.

Я холодею. Нельзя же так в лоб! Он придурок или его завербовали? Ведь я тебе, этому дятлу, как козырь рассказал!

— Без наводящих вопросов, пожалуйста, защитник.Судья стучит по столу:

— Скажи, Алёна... Тебе как-нибудь помогали мама и следователь опознать мужчину, который на тебя напал? Руками, словами, жестами?Армянин кивает:

Мама-тварь жмёт девочке руку, заставляя, по всей видимости, её говорить, что запланировано. Девочка краснеет, теряется, мямлит.

— Что это были за жесты, скажи?— Руками, жестами, — повторяет она.

Ребёнок жмётся и теряется.

— Но я вообще-то пол-лица его видела... — чуть не плача, говорит чуть слышно девочка.

— Ребёнок устал, прошу прекратить допрос.Включается прокурор:

Судья пожимает плечами, смотрит вопросительно на мать, та тоже кивает.

— Хорошо, допрос ребёнка закончен.

Суки, пидоры грёбаные! Видят, что всё разваливается.

Ещё немного времени — стало бы совсем понятно: девочка не помнит нападавшего, а меня опознала по указке. Но, в принципе, и так достаточно её слов: «я видела только пол-лица». Главное — не забыть запросить протокол судебного заседания.

Продолжается заседание. Главное — не предаваться эйфории и остальных, остальных внимательно слушать.

Приглашают эксперта по несовершеннолетним. Это замызганный, средних лет Чикатило со вспотевшими подмышками и в средневековых очках. Он рассказывает, что девочка адекватная, немножко заторможенная, но в целом понимает логику событий, в состоянии худо-бедно причинно-следственные связи кое-какие понять, нормальный, в принципе, ребёнок.

Чёрт, и тут в его речи звучит её детский диагноз, поставленный в раннем возрасте: перинатальная энцефалопатия. Я совершенно забыл выяснить, что это. Записываю первую заметку себе в блокнот.

И смех и грех: за весь процесс это первая заметка. Эксперт продолжает тарабанить заученные шаблонные формулировки. У следаков в каждом районе есть такой центр, где есть наготове дежурные психологи, воспитатели, дающие необходимые для следствия характеристики. Недоразвитость они умело превращают в наивность, плохую успеваемость — в следствие родительской опеки, сложность с усвоением конкретных дисциплин — в определённую структуру личности. В общем, всё делается для того, чтобы максимально противопоставить взрослого подонка и невинного ребёнка.

Ни слова о детской внушаемости, ни слова о лёгкости манипуляции с детскими нравственными оценками — если, конечно, не идёт речь, что преступник воспользовался детской доверчивостью. Вывод этой амёбы: ребёнок не понимал, что с ним хотят сделать (специальное усугубление вины получается — лицо, находящееся в беспомощном состоянии), но чувствовал: это нехорошо, плохо, и ей было очень страшно.

Психолог садится. Дополняет мой психологический портрет судья, прочтя результаты судебно-психиатрической экспертизы, проведённой со мной в тюрьме. Вывод прямой: мог осознавать преступный характер своих действий, вменяем, психических заболеваний не выявлено.

Судебное заседание будет продолжено через две недели. Заслушается ещё один свидетель — продавщица магазина, где я, по моим словам, выйдя из машины, покупал бутылку пива.

Спустили в «собачник». Эта перемена очень контрастная. Словно из мира воли ты попал в ад. Такое чувство внушал этот замызганный подвал с его страшной, грязной шубой на стенах. Тяжело сидеть эти бесконечные часы — отправка в тюрьму зависела от того, как приедет к нашему суду автозак, собирающий отстрелявшихся судейских. Только и увидишь свободных, ярких людей, улицу Моисеенко из окна... Ведь я в деталях знаю трещины дома, расположенного перед судом, так как внизу остановка трамвая, и в ожидании транспорта в институт или потом в театр на Литейном я разглядывал от нечего делать фасад — и вновь обратно.

Безысходно, на долгий срок, без вариантов. Обратно в тюрьму. Шесть вечера. От дыма, спёртого воздуха, недостатка чифира и голода раскалывается голова. А опустошение полное. Грызёшь себя: почему такие вопросы задавал, как в голову не пришло в какой-то момент обратить внимание судьи на то или иное? Потому как всё быстро происходит. Велика концентрация каждой важной информации в сжатый период времени, и мне кажется — судья многое упускает из виду, и картина получается однобокой, естественно — обвинительной. Кусаю локти, но ничего уже не поделаешь.

Единственное, что меня греет: я приеду, напишу ходатайство на ознакомление с протоколом судебного заседания. По УПК это надо сделать за три дня, и там будут показания девочки, её слова: «я вообще видела пол-лица».

Загремели ключи, заедем. По очереди нас уводят в коридор, цепляют по парам в наручники, закреплённые на общей проволоке. Свободную руку с пакетом — за спину, и аккуратно, согласованно с соседом. Я набрал кучу галет из наборов, выдающихся для питания. Это квадратные сухие, без соли и сахара печенья, названные зэками «бабушкиными стельками». Несмотря на это, в силу нашего скудного рациона «стельки» пользуются большим спросом. Их не берут, забирая из набора лишь сахар, в сухом пайке не нуждающиеся или брезгливые. Я не принадлежу ни к одной из этих социальных групп. И это предательски шуршит мой разбухший пакет.

Я же представляю, как пойдут печеньки со сладким чаем.

Вечер. Мы разворачиваемся по диагонали к моему дому. Я вижу угол дома, пустующий кинотеатр «Спартак» — в детстве таинственная дверца в волшебную темноту, взрывающуюся сказкой изображения и огромным звуком. Теперь же это пустое, безжизненное помещение, выскобленное, очищенное для новых арендаторов.

Так и я — пуст и выпотрошен, с одной единственной эмоцией: чувством, пожирающим всё изнутри, страшной тоски, тянущей все внутренности и пускающей бесконечный хоровод одной и той же мысли — о вине, о грехах, о потерянном времени, о никчёмности.

Я больше чем уверен, большая часть моих соседей в похожем состоянии. Ведь каждая поездка в суд — это маленькая или большая надежда на какое-то изменение в жизни. Вдруг появится таинственный свидетель, заявляющий о твоём алиби? Или судья разглядит эти бросающиеся даже неискушённому глазу противоречия и мужественно пойдёт в открытую конфронтацию с обвинением — и оправдает, или хотя бы переквалифицирует, к примеру, со сто smoke шестьдесят второй статьи, разбой, на сто шестьдесят первую, грабёж, что по факту там и было.

В большинстве таких сто шестьдесят вторых стоят показания потерпевшего: «Мне показалось, у него в руках блеснул нож, и я реально испугался за свою жизнь». На самом деле у нападавшего в руках была серебряная цепочка, которую он, по полученной привычке в местах лишения свободы, постоянно перебирает как чётки.

Но ничего не происходит. Бедняга не знает, что в кулуарах суда его судьба уже задолго до окончания процесса решена, расписана, и ничего неожиданного произойти не может. Прошу прощения, возможен ещё один вариант: закинуть через оперов в изолятор его, в хате, и крутануть ещё на эпизоды.

Слава Богу, лишние делюги меня не беспокоят, но всё равно не даёт покоя даже появление у меня следователя из другого района. Как-то весной ещё появилась милая Лидочка. Опутала меня милой мордашкой и искусственным интересом к моей судьбе. Взяла образцы моей слюны для сравнения со своим каким-то маньяком. Пока никто не приходил.

— Ничего, подожди. Сейчас тебя осудят, и всплывёт ещё один эпизод. В суде — сложение преступлений, и пиздец.Но сокамерники, отличающиеся особой язвительностью, издеваясь, говорят:

Конечно, я в уме, не слушаю синего, беззубого, усохшего наркота, но в мозг залезает сраный червяк и точит, и точит в проснувшееся, свободное от других мыслей время.

Ведь эти действия без постановления, подписанного прокурором, и без моего адвоката не несут никакой юридической силы. То есть — незаконны. Но есть факт: взят образец моей слюны, и где-то он находится, и чем-то интересным служит, что неизвестно. Но такое количество страха не помещается в моей усталой, переполненной душе, я забываю об этом.

Прибыли. Ещё один поворот. Ну, мать твою! Сначала мы едем в «Кресты». Это значит — в хату я попаду часов в восемь. Почти весь день без горячей еды, сухие супы и каши, выдающиеся в наборах, есть невозможно. Сводит желудок, болит голова, во рту от переизбытка осадка и от курева сухо и противно.

— «Кресты» — налево, остальные...Вновь двойной кордон при въезде. Открываются двери, и говорят выходить всем:

Здесь более просторный двор. Шастает туда-сюда важно озабоченная обслуга. Мы ждём, когда переиграют транспорт.

Наконец нам показывают на другой автозак, и мы отправляемся на Лебедевку. Вот и знакомые выбоины перед подъездом. Приподнимаюсь над скамейкой на руках, чтобы не отбить задницу — словно специально сплошные выбоины, ухабы, ямы. Не понимаю, самим ментам не задолбало каждый день прыгать на этом участке?

Всё, заехали. Спустились, сверились по делам и рассеялись по «собачникам». Ждём, когда поднимут в хату.

Несмотря на то что нынешним коллективом мы уже довольно давно — три недели, — не все знают, за что я сижу. Когда проходят будни, я не очень волнуюсь: кому придёт в голову выяснять? Этим занимаются, как правило, провокаторы или просто обиженные жизнью. У нас из таких выблядков один Сирота, и пока я в его поле зрения не попадал.

Сегодня же, приехав с суда, волей-неволей я становлюсь центром внимания. Всё-таки события: видел других, слышал что-то.

И очень возможно, что поднимется вопрос: «А что у тебя с делюгой?». Меня начинает колотить, и в хату меня заводят во взвинченном состоянии: руки влажные, мурашки, мерзко, страшно.

— Видел кого-нибудь? Что говорят?— Ну что, как съездил? — спрашивает Виноград, молодой бандит из Купчино. Хата вроде за ним, он решает вопросы. — Да у меня начало самое, ещё несколько раз придётся мотаться, — делая невозмутимый вид, отвечаю я.

Стараясь соблюдать правдоподобие, я пересказываю все слышанные за этот день разговоры в «собачниках», так как в этой поездке я сам не помню ничего.

— В Обухово закрутили гайки, вывозят трупы. На Яблоневке убрали актив, стало полегче. В Форносово есть запрет, но подгон тяжёлых наркотиков налажен. Вот, в принципе, и всё.

— А ты за что сидишь?Парни удовлетворены, сейчас можно посвятить время обсуждению новостей. И тут:

Прищурившись, спрашивает своим гаденьким голосом Сирота.

— Развратные действия… Хмм, — кивает Сирота абсолютно спокойным голосом, предвестником в девяноста девяти из ста случаев открывающегося конфликта, и спрашивает: — И что, тебя до сих пор не развратили?Стараясь не показать своё волнение и страх, отвечаю: — Условно, пол-тюрьмы за это сидит. Сто тридцать пятая, развратные действия. До трёх лет, она средней тяжести, — добавляю, чтобы смягчить впечатление от этих пакостных слов.

— Нет, всё в порядке.Принуждённо улыбаюсь:

— А хули ты мне, блядь, улыбки даришь?! — повышает постепенно тон Сирота, горяча себя нарочно.Комкаюсь от сухости во рту, и тут фраза:

Я замираю. В реальности, как бы все сокамерники ни ненавидели Сироту, как бы с брезгливостью к нему ни относились — но в этой ситуации никто же за такого, как я, не впишется.

У самого же сил для защиты нет. Я привыкаю к безразличному спокойствию, расслабляюсь, перестаю себя мобилизовать духовно и физически — почти пластилин.

— Иди, Лёха, чаю себе сделай, — и резко влезает Виноград.

И весь запал Сироты исчезает. Тяжёлый вес встал на мою сторону, и уже никто точно не влезет. Спасибо, Дима, я так устал за сегодняшний день. Увидев, что с меня буквально снято проклятие, подтягиваются остальные. Завариваем и, веселясь, уже совсем успокаиваемся.

Я рассказываю про суд. Парни, надо отдать должное, поддерживают меня и подбадривают. Уверены, что за слова ребёнка... А её неуверенность, о том что она видела всего пол-лица? Поэтому и помогали опознать меня.

— Давай-давай...

И я пишу ходатайство на ознакомление с протоколом судебного заседания. Эту бумагу надо отправить в течение трёх дней после заседания, иначе я не получу ничего и не смогу принять...

И не смогу пенять на эти слова. Ближе к одиннадцати залезаю на свой третий ярус, мгновенно вырубаюсь, блаженно вытянув руки, спину, ноги. Оказывается, из-за недостатка движения при таких поездках тело очень устаёт и требует прямо общего расслабления. Начинаю вытягивать пальцы ног и вырубаюсь.

Как манну небесную я жду протокола судебного заседания. И вот наконец щёлкает кормушка, и ровный, даже милый голос девушки из спецчасти произносит: «Берлин!». Подбегаю, беру скреплённые несколько листов документа, с радостью читаю в начале слово «Протокол». Так... свидетель-блондин, мама, бабушка. Наконец — слова девочки: «Да, во время опознания следователь и мама делали разные жесты». Читаю дальше, где должны быть слова: «Так они мне помогали опознать мужчину, потому что я его не помню, видела всего пол-лица». А дальше: «Вопросов больше нет», — говорит защитник. Допрос окончен.

Изнутри кровь с бешеной скоростью поступает во все органы, лихорадочно стремясь как можно быстрее заполнить всё моё существо. Я краснею, меня начинает колотить до скрежета зубовного, до появления маленьких обломков, и я стискиваю зубы. Это ужасное, мерзкое чувство беспомощности перед произволом этой системы. Нет. Нет слов девочки. И где они, и как так получилось, что секретарь не записала их — я не понимаю. Пишу свои замечания на протокол и тут же вечером отсылаю.

Мне светит сто тридцать вторая статья, от восьми до пятнадцати лет. Это было для меня возможным спасением — обрати внимание судья на эти слова, я мог надеяться, что поколеблются доказательства моей вины.

Если не в целом, то хотя бы сомнение зародится. Теперь же — всё заново. Нет теперь вариантов. Придётся ещё раз вызывать на допрос девочку и добиваться от неё нужного ответа. Единственное, я боюсь — судья, из-за её возможного возраста, может отказать в повторном вызове, и тогда… Я в полной заднице.

Дни перед следующим судом тянутся и еле ползут. Я психую, не могу найти себе занятия. Книг в тюрьме нормальных мало, телик надоел. В результате часами ходишь взад-вперёд по центряку, пока кто-нибудь не спросит, и завяжется разговор. А потом, в зависимости от качества беседы, информативности, заваривается чифир, появляется сигарета, продолжение беседы — и отбой.

Но сегодня я останавливаюсь рядом с Серёгой — крепким, лысым парнем с нерастраченным интересом к самообразованию. Рядом с ним лежит книга Блаватской «Тайная доктрина». Это прямо страсть таких вот стремящихся зэков к философии: глубокомысленные трактаты и так далее. Прочитав эту или другую литературу, не поняв девяносто девять процентов из прочитанного — потому что, допустим, для понимания Ницше нужна подготовка и кое-какое образование... Есть самородки, не спорю, но это единицы. Вот он почитает — шаблон разговора: Канта, «Так говорил Заратустра»... Возьмёт пару цитат и жонглирует ими с умным видом в разговоре, не понимая ни контекста, ни общей связи.

Здесь же мне стало интересно: я очень мало слышал о Блаватской, Рерихах и всей этой грядке. По причине незаполненного времени решил ознакомиться с этим трудом. Читал я «Доктрину», спотыкаясь и засыпая. До конца так и не дошёл. Но у меня сформировалось мнение: это своеобразная интеллектуальная игра с мировым культурным наследием. Анализ с точки зрения математических зависимостей приведённых в Библии цифр гипнотизирует, вводит в интеллектуальный столбняк читателя.

А обыгрываемые образы обнаруживают новые связи с другими трудами, тем же Кораном и так далее. Всё объединяется в блендере, взбалтывается, вытряхивает миллиард терминов на голову Серёже, страждущему. Одни только формулы и термины повергают его в священный транс, и он безоговорочно верит тому, в чём не понимает ни хрена. Отдавая книгу, я кидаю ему пару ленивых комментариев, оставляя его в полной, целостной уверенности: мол, вот ещё один лох прикоснулся и ни черта не понял. И он с хитрой улыбкой скупца, обладающего тайным знанием, прячет книгу.

— Слышь, старый! — вдруг взорвался крепкий белобрысый парень, периодически ставящий брагу и потом перегоняющий её в самогон.

Он откуда-то из Ленобласти — как крестьянин, прямолинеен и своеобразно хитёр. Его гнев, естественно, адресован Сироте, который уже своими капризами и самодурством, основанным на слепой вере в то, что опер-отдел поможет, надоел всей хате.

— Сколько можно пиздеть? Телефон Витин, скидывались мы, а пользуешься ты!

— Ты ни хуя не сделал, а прилип к нему, условно он твой. Завязывай давай, всем надо позвонить!

Судя по его виду, он настроен решительно, и Сирота ссыт.

— На, на, Андрюха, я подзавис немного. Забыл. Не сердись, звони, — с умильной улыбкой протягивает ему телефон.

Сутки Сирота как шёлковый, но вскоре отыгрывается на Мише, который им готовит. И здесь никто не вмешивается — если вписался в шныри, зуботычины неотделимы от работы и её статуса.

Спустя пару дней обедаем тихо, спокойно. Сирота о чём-то весело шутит с Витей-Подполковником. Он уже поел и отставил миску, поднимает ногу и пердит на всю хату, и потом продолжает что-то рассказывать Вите. Тишина. Я не могу дальше есть, эта мразь перебила весь аппетит.

Андрюха медленно поднимается в своём проходе и выходит из него со шлемкой, где немного макарон. Секунда — и эта шлемка на башке у Сироты, он валится на бок от удара.

— Андрюшенька! — жалобно орёт ублюдок и, шепелявя, блядь, сюсюкая: — Я случайно! Не видел, что ты ещё ешь. То есть... я ем?

— Ты гондон! Ты сколько ещё будешь мужикам кровь сворачивать? Я тебя ёбну, сука, сейчас, мне все только спасибо скажут!— Нельзя перед остальными! Можно? — краснея от злости, заводится Андрюха. — Нет, нет, Андрюшенька, я не то хотел сказать! — умоляюще плюётся скапливающейся слюной на месте выпавших зубов Сирота.

И ещё пощёчина.

— Не надо, Андрюшенька! Я всё понял! — машет руками Сирота, убирая с лица оставшиеся макароны.

Виноград оттаскивает Андрюху и подходит ко мне.

— Если Сирота будет просить оперов вызвать, говори ему: нет никого, — шёпотом говорит мне, так как я всё время на глазах.

Я киваю. Здесь не может быть каких-то колебаний. Я, конечно, на стороне Андрюхи и буду стараться мешать Сироте слить его с хаты. А то, что это произойдёт однозначно, я уверен.

— Ну чего, не появлялся?И на следующее утро Сирота шёпотом, пока все спят, просит меня сообщить, если появится Палыч — главный опер Лебедевки. Периодически он появляется на галёре, и я киваю, про себя отмечая: хрен тебе, животное сраное. В течение дня он периодически подбегает ко мне с вопросом:

Я изумлённо мотаю головой. Так проходит пару суток, и Сирота понимает, что все настроены против него. Тут — жопа. Всю хату, к сожалению, перевести не может. Самому переезжать куда-то стрёмно — снова обживаться, притираться. Опасно, вдруг выебут суку. Такое пока в этой тюрьме возможно.

Хотя суки за последнее время так укрепили свои позиции и всячески поддерживаются ментами, что перестали бояться разоблачения совсем. Блатные уже чаще всего подтягивают в хату к себе одну такую суку, чтобы под боком была своя ручная, изученная и контролируемая. Но, несмотря на смягчение нравов, всё равно общее отношение к ним не изменилось — в лучшем случае в какой-либо конфликт можно нарваться на пиздюли.

Но для меня это было всё второстепенное. В голове у меня был лишь суд и всё вокруг него. Наконец этот день настал.

Тяжёлое, мрачное утро. Дождь, слякоть, разломанный асфальт, перекошенные домашними проблемами лица ментов, конвойных, тюремных — всё, всё словно готовило меня к неприятному известию, говорило: «Приготовься, Лёша, всё пропало». Но всеми силами я тормошил себя и создавал логически законченные схемы событий с чёткими причинно-следственными связями. В общем, старался собрать мозги из хаоса.

— Я удовлетворила ваше ходатайство, — протяжно сказала мне Котикова. Хотя я не помню этих слов.

Меня подняли на заседание в одиннадцать тридцать. Поблагодарив её, я воодушевился: будем бороться! И, уставившись на адвоката, стал ждать договорённости с ним, атаки. Я вновь не хотел допрашивать ребёнка, в глубине души ещё рассчитывая, что судья зачтёт мне это благородство. Посовещавшись, мы договорились именно о такой схеме с адвокатом. Сегодня — повторный допрос девочки, и ещё ожидается выступление продавщицы магазина, которая спустя больше чем полгода что-то будет нам рассказывать.