Производные смерти

— Ты будто посвежел, — заметил мой ситуативный собеседник.

— Сейчас или в целом?

— В целом, — отпивая из собственной чашки подметил Феликс.

— Спасибо… наверное? — неуверенно произнёс я, так и не научившись принимать хоть что-то похожее на комплимент или добрые слова в свой адрес.

Помимо медицинской интерпретации, я связываю данное свойство ещё и с особенностью менталитета: русский человек всегда начеку.

Феликс по-приятельски хлопнул меня по руке и комфортнее разложился на соседнем месте.

— Всё хандришь? — продолжил тот начатый разговор.

— Она со мной навсегда… моя путеводная звезда, — высокопарно, но обстоятельно выдохнул я. — С этим просто учишься… ну… — замешкался я.

— Жить? — помог мне снова Феликс.

— Если можно так назвать, — с поникшей улыбкой подтвердил я.

— Конечно можно, — серьёзно ответил мой компаньон. — Человеку не только как его… болезнь свойственна, но и здоровье: сегодня поболит, завтра — пройдёт.

— А если нет?

— «Всё-ё пройдё-ёт — и печаль, и радость… Всё-ё пройдё-ёт, так устроен свет», — отозвался он словами из песни.

Я не стал портить момент, как-либо отвечая на него, но улыбнулся, в попытках переосмыслить услышанное.

Вдруг истина в простом, а не в свойствах человека усложнять жизнь и себе, и другим.

Кто-то с барной стойки обратился в нашу сторону, оставив исход беседы на суд вечности:

— Феликс! — поставленным голосом окликнули того. — Подойдёшь? — с планшетом в руках, подманивала его одна из сотрудниц.

Тот оглянулся и кивнул перед тем, как обратиться ко мне:

— Пора на родину, — вздохнул тот, осушив стакан до дна.

— В Тель-Авив? — серьёзно спросил я.

— В Биробиджан, — подхватил он. — Ты в норме?

— Порядок, не беспокойся.

—… Я тебя вижу чаще, чем семью, хоть ты и этот… приходишь по настроению, — подметил Феликс, поднимаясь с места. — Давно уже наш талисман.

Меня снова хватило лишь на ухмылку.

— Знаешь… ты можешь приходить не только напиваться, у нас, как его… не мишленовского уровня кухня, конечно, но вполне себе достойная. Помнишь, как приходил на завтраки и всё зазывал …?

Я снова услышал то, что разум рьяно пытается скрыть от сознания — имя. Имя человека, которого, видимо, знал.

Того же или во всех случаях это были разные люди — я не знаю, да и не могу переспросить, не вызвав подозрений в чём-то более серьёзном в состоянии здоровья, чем последствия от… глупости.

Но Феликс был прав, лукавит, конечно, но еда здесь была лучше большинства именитых ресторанов.

Я совсем забыл про тот период, потому что приходил вместе с…

В этот раз я знал имя, но лучше не усугублять воспоминанием своё и без того незавидное положение, — раз из-за этих завтраков.

Снова сжало грудь.

— И вправду. Словно в другой жизни, — уже вслух озвучил я свои мысли. И снова преследующей меня фразой.

— Тут уж тебе решать, — перефразировал он мою реплику, улыбнувшись и постучав двумя пальцами по столу, в качестве прощанья. — Завтра — станет легче, даже если не веришь.

— А потом? — вдогонку донёсся мой вопрос уходящему товарищу.

— Видно будет, — чуть громче и не оборачиваясь, ответил тот.

«Или жизнь решит за меня», — подумал я в тот момент, предоставленный сам себе. — «Или смерть».

Бутылку вина я возьму с собой. Нужно растрясти тело.

Значит, завтра очередная сессия, на которую сам же и согласился, преисполненный убеждения того, что данное неудобство — вынужденное, чем согласиться принять предлагаемую помощь.

Потеряв счёт и во времени, и в пространстве, и в том, реальны ли события минувших дней… даже сегодняшнего утра, под лёгким снегопад, я сидел на скамейке возле места проживания.

Почувствовав возникшую вибрацию в кармане, я понял: мне, видимо, что-то пришло на телефон.

Не имело значения, важным оно было или нет, но что-то дёрнуло меня проверить его.

Сообщение от… Эдит? Причём в мессенджере:

«Мы, видимо, слишком, заговорились. Je suis désolée, Тихон! Я обязательно верну, только напиши, пожалуйста, как тебе его отправить или вручить.

P.S. Эдит. С надеждой, что он был не единственным в твоей коллекции».

К тексту была приложена фотография штекера.

Какой ещё…? Блять, штекер!

А как она поставила ударение на французские слова? И почему до сих пор нет такой функции для кириллицы?!

Тринадцатое мгновенье

«Выносим!»

Открывая входную дверь квартиры, я вспомнил о Матильде.

Надо бы её помыть.

Ставшими привычными неуверенные телодвижения, их, всё же — было достаточно, чтобы справиться с бытовыми задачами, что предпринимаю по приходе в жилище.

Я расположился на кухне, с нетронутой бутылкой вина и разгоняющим лёгкие табаком.

Так и не придумал, как и что ответить Эдит, к тому же — время позднее, а насколько учтиво с моей стороны беспокоить малознакомого человека письмами на ночь — не имел представления.

С другой стороны, не я ли решил на ночь глядя будить кошку, чтобы отмыть лишь потому, что в последнее время ответственность и забота — явления ситуационных уколов совести и ответственности?

Стряхнув пепельницу и помыв руки, я направился к логову Матильды. Корма и воды было достаточно, но сейчас речь не идёт о её выживании, поэтому рядом я поставил внушительную миску с влажными, дорогим и эталонным кормом для Тучки.

Безответность — ахиллесова пята человечества. И я её наглядный представитель.

Медленно подобравшись и присев рядом с ней, Матильда встрепенулась своими ушками. Мне было стыдно прерывать её сон, но, кто знает, что будет завтра. Со мной.

Выйдя из мира кошачьих грёз, резво зевнув, та обратила свой преисполненный обиды, злостью и разочарованием взор на меня, не мигая своими изумрудными глазами.

— Ты меня ненавидишь, но тебя надо помыть, бусинка, — сказал я ей сопровождая слова голосом вины. — Только не артачься, пожалуйста, гигиена важна не потому, что я пытаюсь загладить перед тобой вину, а чтобы, хотя бы, самой себе была не противна… В отличии от меня.

Та продолжала мерить уничижительным взглядом не столько меня, сколько само обстоятельство, где я посмел обратился к ней.

Я очень хочу её обнять, погладить и расцеловать.

Матильда перевела взгляд на свежую миску, затем снова на меня, нехотя поднимаясь и неслышно подкрадываясь в сторону ванной.

Ловко прыгнув в купальню, та приняла вальяжный и недовольный вид.

Заранее подготовившись к процедуре, я приступил к действию, оказавшись в плену своей отрешённости.

Я не заметил, в какой момент я начал рыдать, вытирая её, бессильно держа полотенце в руках и облокотившись об ванну.

— Я даже умереть не могу, Матильда, — навзрыд сокрушался я, приложив голову на руки к бортику. Та лишь смотрела на меня, не отводя глаз. — Что я делаю, что я делаю здесь? Без… — это всё, на что меня хватило, но Матильде было больно явно сильнее моего. — Столько всего перепробовал, Матильда: вскрывался, травился, на крышку ходил… И всё равно жив. Не знаю уже, что и думать… — после я уже не мог связать и звука, кроме плача, прикрыв ладонями лицо.

Что-то мягкое коснулось моей руки. Это была лапка доченьки. Влажную и грустную я подтянул её к себе, крепко обняв. Та обвилась вокруг моей шеи, учащённо дыша.

— Прости меня, — нашёл я в себе силы, через какое-то время сквозь остатки слёз. — Скучаю по ней, очень. До сих пор просыпаюсь и засыпаю с мыслью о ней, — протянул я болезненно. — А я здесь застрял — ни живой, ни мёртвый.

***

Придя в себя, я высушил и нанёс необходимые средства на Матильду и, не выпуская из рук, донёс её до своего уголка, мягко уложив и посидев рядом, аккуратно и участливо поглаживая Тучку какое-то время.

Чмокнув её в макушку, я поднялся, чтобы оставить её пленяющему сну:

— Спокойной ночи… Или приятного аппетита, как пожелаешь.

И обессиленный удалился в комнату, следуя за мановением зова кровати и подушки.

***

Очнулся я, на удивление, в приемлемое время, что не слишком рано и не слишком поздно. Рядом лежал телефон. Не помню, чтобы я брал его в руки. Не помню даже, чтобы он был при мне, когда я…

А что я вообще делал вчера?

Ах, да, плакал и слезами омывал несчастную Матильду.

Воспоминания — всё ещё вымученное свойство, но образовавшийся из ниоткуда телефон, который в последний раз я оставлял его… на кухне? — привёл меня в большее замешательство, чем какое-либо прогрессирующее расстройство.

Как оказалось — не без причин. Я ответил и Эдит, и Атанасии, ещё и Марии, твою мать, и похвастался… что помыл Матильду?

Чего, блять?

Почему я не помню, как проснулся, судя по времени отправки сообщений, посреди ночи, ещё и додумался ответить кому бы то ни было? Что мною двигало?

Как всегда, то лишь вопросы на суд вечности.

Атанасии я ответил подтверждением о сегодняшней сессии.

Перечитывая написанное мною в баре, заметил, что написал не конкретное согласие, а свойственное многим мужчинам: «Могу ли ответить позже?».

С волнением я оставил отправленные Эдит слова напоследок, дабы морально подготовиться к потенциальному позору и стыду:

«Привет, завтра я буду свободен в семь часов вечера, если вы будете где-нибудь в пределах города, я смогу забрать штекер, не нарушая вам каких бы то ни было планов на вечер, и если будет удобно. Тихон.

P.S. Не беспокойся, он был не единственным в моей коллекции».

Гласило моё письмо.

Могло быть и хуже, но, пиздец — зачем так сложносочинённо?

Оно пока осталось без ответа и даже непрочитанным.

Ещё не поздно удалить или изменить его, но… «Важнее и привлекательнее честность», — вспомнил я её слова.

Какое-то время я просто лежал с чувством прикованности к кровати.

Лежал, не думая ни о чём, существуя нигде, где-то отдельно от себя. Место, что темнее самой непроглядной ночи, и в ней я даже не наблюдатель, а просто… просто знаю, что нахожусь в ней.

Снова накат, снова эта боль, кусками сдирающая остатки души.

Способов «решения» у меня всё ещё было в достатке, да и возможности остаются… открытыми.

Я могу покончить со всем прямо сейчас, лишь бы подняться с кровати, лишь бы подняться…

Пушистое облако запрыгнуло ко мне, остановившись разглядеть картину, возникшую перед её взором: лежащего в холодном поту человека с учащённым дыханием, чьи потрясённые и вытаращенные глаза были направлены и к потолку, и в то же время никуда. Словно парализованный в предсмертной агонии и отчаянно цепляющийся за остатки жизни. Только вот, я не цеплялся, а словно подзывал к себе Её, единственную, кто решит все невзгоды самой жизни.

Матильда осторожно подкралась вплотную ко мне и опустила голову на мою грудь.

Её тяжесть вывела меня сначала из оцепенения, затем — выровнялось дыхание. Вернулись ко мне и телесные ощущения, после которых обнаружил под собой насквозь промокшее бельё.

Движения тела вновь под моим контролем, и я смог перевести взгляд на мою спасительницу, неуверенным движением поглаживая её:

— Ты снова меня спасла, булочка, — слабо обратился я к ней. — Я тебя недостоин.

Меня снова охватил зов царства Морфея. Перед тем, как предаться ему, я успел ещё раз подать голос:

— Разбудишь меня, если не проснусь до трёх, хорошо?..

Не дождавшись её ответа, я забвенно провалился в сон.

***

Что-то нежно кольнуло мою щёку и, мгновенно пробудившись ото сна, я обнаружил перед собой Матильду, чуть отошедшую от моего лица, и она снова принялась разглядывать своими кошачьими миндальками. Мне захотелось улыбнуться ей и поблагодарить за выполненную просьбу:

— Спасибо, — повернувшись на бок, я подтянул её к себе, прижав к телу, и, нащупывая телефон, посмотрел на время: 15:01. Моя педантичность распространилась и на неё. — Не бери с меня пример, — вылетело из моих уст в качестве предостережения.

Вернувшись к телефону, я обнаружил уведомление от Эдит:

«Bonjour, мсье Тихон. Буду рада личной встрече, чтобы вернуть положенную тебе вещь. Благодарю за твою учтивость, но чувствую своим долгом передать на твоих условиях из-за своей невнимательности. Просто напиши удобное тебе место, и я приеду. Эдит».

Что-то неприятное скользнуло на душе. Я ответил следующее:

«Привет, Эдит. Мне очень приятно, что…»

Попроще, Тихон, — остановил себя я, вспоминая собственную манеру письма.

Попроще и дружелюбнее, потому что… Потому что… — всё продолжал я попытки сформировать мысль, подбирая нужные слова, что никак не приходили в голову.

Потому что… мне хочется быть с ней дружелюбным?

Ну, положим:

«Привет, Эдит. Спасибо за твою отзывчивость и готовность вложить своё время на столь незначительное дело. Не хотелось бы стать причиной, по которой тебе придётся жертвовать удовольствием от встречи со своими близкими. Ты меня ничем не обяжешь, если позволишь встретить там, где будешь к этому часу. Тихон».

Да уж заебись «попроще». И всё равно нажал на кнопку отправки и смирился со своим нереализованным писательским потенциалом. Неисправим.

И кто вообще заканчивает сообщение своим именем? Я ведь вижу перед глазами имя собеседника.

С другой стороны — почему нет. Чем электронное письмо не ценнее рукописного?

И отчего у меня столько неопределённости, особенно перед смертью?

Последний довод стал отрезвляющим для моего сознания и обострившихся чувств.

И правда — смысла не было нисколько, а с кровати необходимо подняться.

Осторожно отодвигая Матильду, я присел на краю кровати, свесив ноги. Никогда не испытывал одновременную вялость и бодрость.

Хват рук стал чуточку крепче, но всё равно, стоило сжать их в кулаки, как снова пробирала дрожь.

Недостаточно окреп.

Итак, надо собраться и отправиться на… А куда мне нужно? — задумался было я.

… Атанасия, точно!

Это ненормально, мне не свойственны провалы в памяти… Неправда, свойственны. Я ведь не помню важные и, возможно, определяющие события в жизни, связанные с именами, датами и… Причём здесь «Часы Судного дня»?

Ладно… Просто не обращать внимания, думать о вечном.

Убрав остатки затяжного сна, приведя в порядок и себя, и свою берлогу, я не заметил, как снова оказался за кухонным столом, перед едой, кофе и сигаретой.

Я снова начал пить кофе.

Эдит, ответила ли она?

До меня донеслась музыка, что играла из проигрывателя в комнате.

Под аккомпанементы колонки я начал проверять телефон.

Интуиция не подвела. Сообщение и правда пришло:

«В это время мы выйдем с выставки, что проходит в музее на Остоженке, в восемь часов вечера. Буду ждать встречи. Эдит».

Очерк сопровождал точный адрес упомянутого места. Знакомая мне улица, как и всё, чем определяется наш город.

«До встречи, Эдит. Тихон» — только и ответил я.

Что-то вновь колыхнулось во мне, обратив внимание на рядом расположенные имена.

Не развивать мысль об этом недоразумении.

***

За окном уже ночь, несмотря на время не относящееся к позднему.

Чувствуется надвигающаяся зима, чей холод пробуждает меня после летаргической спячки. Но я так и не проснулся.

Зимой холод побуждает ценить тепло больше, чем в любое другое время. Именно холод даёт ощущение, даже самому безнадёжному случаю, где ты способен чувствовать хоть что-то. Ну… производные жизни, например.

Так доехал и дошёл до знакомого мне учреждения.

Сигарета — первая дверь — снова никого — снова этот свет, на который я обратил внимание при первом посещении — лифт — коридор — и последняя дверь.

Дверь кабинета, перед которой я забвенно стою, дав волю позывам своих… расстройств.

Если они требуют постоять — я постою, лишь бы не донимали меня в неподходящий для этого момент.

Всё вокруг превратилось в декорацию. Знакомое ощущение.

Крепко зажмурившись, я приложил руку к ближайшей стенке. Нет, она — настоящая, но мозг отказывается верить в это.

Дверь открылась и за ней появилась Атанасия Димитриевна. Обводя оценивающим взглядом представшую перед ней ситуацию, нисколько не удивившись, та начала сессию с порога:

— У Вас так с каждой дверью, Тихон?

— Можно на ты, — сделав глубокий выдох ответил я. — Нет, не с каждой… Или с каждой, уже и не помню.

— Давно стоишь?

— Пару минут… но тянутся так долго, будто стою здесь вечно.

— Проходи, — движением головы приглашала она меня вовнутрь.

Я неопределённо замешкался, собираясь с силами.

— Всего лишь шаг, Тихон, — проницательным тоном подбадривала меня мой вынужденный собеседник. — Пол не обвалится и стены не рухнут.

Как она догадалась, о чём моя озадаченность?

— А если рухнут? — ухмыльнулся я.

— Бывает, — незатейливо заключила она.

— Бывает… — повторил я, смирившись.

Атанасия протянула руку, как человеку, что сорвался со скалы и из последних сил держится за выступ. Приняв её, сцепившись чуть ниже локтя, та деликатно начала подтягивать меня к себе.

Я не заметил, как переступил через порог.

— Ты не один, Тихон. И необязательно проходить через что-либо одному, когда предлагают руку помощи, но взять её или нет — решаешь только ты сам, — многозначительно рассудила, переводя взгляд с меня на руку Атанасия, ловко разомкнув связку.

Не найдя слов, я применил единственный доступный ответ в таких ситуациях — задумчивый многозначительный кивок — всему голова.

— Располагайся. В твоём распоряжении всё то же самое, что мы проговаривали в прошлый раз, — напомнила Атанасия.

Единственным отличием от предыдущего порядка действий перед самим приёмом, стало лишь заблаговременное обеспечение кофе себе и…

— Кофе? — предложил я своему проводнику по психическому здоровью.

— Буду крайне благодарна, Тихон. Капучино, пожалуйста, в кружку, в которую захочешь налить.

Я обвёл глазами имеющуюся коллекцию чашек и остановился на красной.

— Ты любое действие пропускаешь через психологическую призму? — спросил я, неуверенно, но медленно пересекая кабинет с чашками в руках.

— Спасибо тебе, — потянулась она за своим напитком.

Положив на стол свою чашку и заняв место, я выдохнул скопившийся воздух из лёгких. В первый раз смог удержать что-либо в обеих руках с момента первой попытки встречи со Смертью.

На какое-то время воцарилась тишина, нарушаемая лишь постукиванием чашек по столу. Атанасия пристально наблюдала за мной, отчего становилось несколько неловко.

— В прошлый раз ты упомянул, что больше не пьёшь кофе, — нарушила она образовавшийся вакуум. — Что-то изменилось?

— Не знаю, спокойнее сидится с чем-то в руках. Как... привычка, ритуал, когда держишь что-то и чувствуешь… Хоть что-нибудь. Пусть будет кофе, за неимением альтернативы, — пожал плечами я. — … Хорошо хоть уточнил про чашки, иначе недосказанность могла бы стать изящной двусмысленной подводки для шуток про х… пенисы.

— О, Господи… — она, как будто, разочаровалась. Мной или тем, что раскусил её замысел, лишив возможности для уточнения, подстрекаемой моей же дурной и подростковой фантазии — уж не знаю. — Почему красная? — спросила она, пропустив мой комментарий мимо ушей и постучав пальчиком по чашке, отпивая из неё.

— Эм… Как-то интуитивно получилось, — растерянно ответил я.

Она выжидающе смотрела на меня, рассчитывая на более развёрнутый ответ.

— В пределах кабинета — да, каждое действие имеет значение. Отвечая на твой вопрос, — отметила Атанасия.

— Красный, для меня, цвет жизни. Наверное, и поэтому… — пояснил я чуть погодя, после очередного глотка кофе.

— Очень интересно, — загадочным тоном проворковала Атанасия. — Твой любимый цвет?

— Нет.

— А какой любимый или предпочтительный?

— Слишком личный вопрос, — прервал я начатое донимательство.

— Прискорбно, — протянула она. — Это очень интересная тема.

Она снова впилась в меня взглядом.

— Есть ли у тебя вопросы ко мне, пока не начался мой «допрос», — возведя в кавычки последнее слово, дружелюбно спросила она меня.

— Да, парочку.

— Начни с предпочтительного.

— Ты начала смотреть «Сопрано»?

— Да, пока на середине первого сезона, — улыбнулась она.

— Что думаешь?

— В зависимости от того, что тебя интересует.

— Эм… похож ли я на Кристофера, племянника Тони?

— Не нашла сходств, извини.

— Правда? — удивился я. — То есть… Я просто ассоциирую себя с тем, кого считаю наиболее похожим на меня?

— Не обязательно, — предположила она. — Возможно, твоя критическая сторона видит в этом персонаже то, что является причиной для проработки характера или личного восприятия: услужливость, но бунтарство; быть на побегушках, но при этом сохранять независимость; создавать образ, но не «быть» самим собой так, как хочется; критицизм, но обидчивость; склонность к аддикциям, но контроль перед авторитетным лицом или обществом — и так далее.

Я не знал, как реагировать на её оценку, и относится ли хоть что-нибудь из сказанного ею по мою душу.

— На тебя не похоже, — видимо, мой вопрос считывался с выражения лица.

— Ты меня знаешь всего час.

— Это не так, во-первых, я, всё-таки, изучала твоё личное дело, а во-вторых, достаточно и нескольких минут, чтобы понять, какой человек сидит перед тобой. Единственное, что объединяет тебя с ним — возраст. Не более.

— И всё?

— Что касается отношения к твоему предположению о схожести — да, а вот психиатрическая структура терапии, показанная в сериале… — задумалась она. Видимо, в поисках подходящих слов. — Скажем так: я бы лишила доктора Мёрфи… Мелфи? Или как там её звали, лицензии, и поинтересовалась бы стоимостью её услуг, чтобы позволить себе кабинет хоть на процент схожий с её обстановкой.

— … У тебя… посимпатичнее кабинет.

— Ты очень любезен, но спасибо, — улыбнулась она. — Так что… Пока моё мнение таково.

Я кивнул.

— Можем перейти ко второму вопросу? — спросила она весьма тактичным тоном.

— Да, эм… здесь же не картонные стены?

— Нет, не беспокойся, — ответила она, не поведя бровью и, подтянув к себе планшет, начала было набирать на нём что-то. — Не возражаешь? — указала она пальцем на экран устройства.

Я равнодушно пожал плечами:

— Твой кабинет — твои правила… Неужели клинический случай?

— Жизнь человека — уже клинический случай. У каждого свой, — расплывчато произнесла она. — Но меня больше удивила приоритетность твоих вопросов, чем их составляющая.

— Ну, позыв прошёл, а разделить с собеседником что-то общее предоставляется не каждый раз, особенно там, где речь не идёт о неизвестных мне механизмах, ну, конкретно здесь, клинических случаев… По-моему, больше пользы от терапии — говорить, слышать и быть услышанным, чем давать инструкции того, как надо и как не надо, что вредно, а что полезно.

— Интересно… — задумчиво произнесла она. — Ещё вопросы?

— Почему ты так… беспардонно пялишься на меня? — подбирая слова, высказался я в сердцах.

— Я тебя смущаю, тебе дискомфортно?

— Будь я сексуальным маньяком или человеком хотя бы с минимальным либидо, то расценил бы твой взгляд весьма двусмысленно.

— Почему «бы»? — не растерявшись, уточнила Атанасия, оторвавшись от проводимых записей.

— Во-первых, ты профессионал и такого не позволишь, хотя бы по отношению к самой себе, не говоря об этике. Во-вторых, у меня не встанет, о чём ты тоже знаешь, в-третьих… — чуть выдержав паузу, продолжил я свой рассказ. — Без третьих, просто вопрос: ты меня боишься?