Якорь

Пристальный взгляд так похожих на мои глаз внимательно следит за моей реакцией. Чего он ждёт? Что я буду каяться и извиняться?

— Как так? — уточняю наконец.

— Будто я… мы с мамой чужие тебе? — здесь я уже не сдерживаю смех.

— А разве это не так? — спрашиваю, отсмеявшись.

— О чём ты? Конечно, ты наш сын! Что за вопросы? — недоумевает отец.

— По крови, возможно, но я никогда не ощущал этого. После смерти Толика те крохи любви, что перепадали мне в детстве, свернулись. Сколько мне было? Шесть? А ему? Восемнадцать? За каждым ужином его хвалили, шутили, смеялись, а я был на няньке. Тогда не понимал, но ведь ни ты, ни мать даже перед сном не заходили меня поцеловать, хотя я был малышом! И вот в мои шесть ты решил, что должен вырастить свою смену, а мама и не пыталась спорить. Её любимец умер, а я лишь мешал ей страдать. У меня забрали те немногие крохи тепла, что были до этого! Сколько раз в год я видел маму? Три? Четыре? На дни рождения и Новый год! Зато ты был рядом. Ментор, а не отец. «Не плачь, не говори, не ошибайся. Думай, делай, будь первым!» — сам удивляюсь, насколько холодно и спокойно звучат мои слова. Наверное, если бы я смог сознаться в этом себе лет пятнадцать назад, у меня была бы настоящая истерика. Сейчас я просто позволяю себе ехидство.

Больно ли мне? Конечно! Я не тот робот, которого из меня лепили. У меня есть чувства! И я имею на них право — ровно такое же, как и на то, чтобы не показывать их.

— Ты всё утрируешь! — взрывается отец. — Маша уже показала, что неспособна вырастить нормального мужика, только тряпку и мажора, который не способен думать головой! А я вот думал! Думал о будущем. Видишь, не прогадал! Из тебя получился отличный управленец!

Ну конечно же! Сам себя не похвалишь — никто не похвалит! Это просто лозунг папеньки.

— А что ты хотел от мамы? Толя был твоим сыном ровно так же, как и я? Вот только, увлечённый построением своей компании, ты скинул воспитание его на мать. Сколько ей было? Восемнадцать? Девятнадцать? Сама была ребёнком. Ты, наверняка, весь был в бизнесе и вниманием её не баловал. Вот она и утонула в сыне, — говорю то, что давно режет язык. — Да и ты сам. Ты ведь никогда не делал матери замечаний о воспитании Толи? Молча оплачивал его гулянки, вытаскивал из ментовки, прикрывал задницу и в неё же целовал. Вот первого сына вы любили, а я даже в детстве для вас был как… ммм… лишний элемент. Обо мне вспомнили, лишь когда наследника потеряли. Не удивлюсь, если я был не «спланированным ребёнком, потому что возраст шёл», а банальным залётом.

По удивлённо расширившимся на миг глазам отца понимаю, что попал в точку. Вот оно как. Из горла вырывается горький смешок. Секрет‑то был Полишинеля. Почему не думал об этом раньше? Подсознательно боялся оказаться правым? Не хватало смелости об этом подумать? Или банально хотелось оставить хоть какую‑то крупицу собственной значимости в этой семье — как человека, а не инструмента.

— Как я раньше не догадался? Удобно: над нелюбимым сыном можно издеваться. Его чувства можно не учитывать. Это первенец был рождён в той самой любви, от которой вы сгорали в молодости. Хотя я уже и в это не верю. Мама… Возможно, она тебя и любила, а ты, скорее, женился на связях, ловко манипулируя чувствами молоденькой девушки, — продолжаю препарировать собственные мысли и родительские отношения.

— Не смей! — стучит кулаком по столу, отчего тот страдальчески скрипит. — Не смей говорить о том, чего не знаешь. Я всегда любил Машу!

— Что не мешало тебе развлекаться по саунам с бизнес‑партнёрами? — ухмыляюсь. — Или ты думал, что в свои двенадцать я не понимал, почему мы ночуем в «гостиничных комплексах»?

— Ты не понимаешь! — отец отводит взгляд. — После смерти Толика Маша… Она сломалась, а я — мужик! Просто мужик, который имеет право на собственные эмоции и слабости.

— Поэтому ты решил лишить их меня? Вырастив отличного быка‑осеменителя для спланированного брака? — говорю, а внутренности сводит. От слов отца про эмоции и слабости невероятно больно.

Двуличный мудак ведь! Ему можно слабости, а мне оставил лишь проверенных эскортниц, тщательно отбираемых его верным псом — Роговым. На секунду эмоции накрывают меня. Я ведь только недавно понял, что банально влюбился в Ксюшу, а допустил всё произошедшее, потому что не узнал и не понял это чувство. Я будто семнадцатилетний школьник в теле взрослого мужика. Мне первый раз понравилась девушка, а что делать — я не знаю.

Меня ведь сознательно лишили этого опыта.

— Не передёргивай! — огрызается папа.

— Да? Ну тогда объясни мне, почему ты лишил меня возможности завести здоровые отношения? Почему любая понравившаяся мне девушка либо исчезала из поля зрения, либо оказывалась продажной тварью? — Очень хочу услышать его ответ.

— Потому что я растил тебя не ради продажных шкур! У каждой бабы есть своя цена! Кто‑то был понятливее, кто‑то поупрямее, но все видели в тебе лишь кошелёк! А мне нужны нормальные внуки! Наследники! — отец внезапно успокаивается и буднично рассуждает. — Я не мог позволить тебе размениваться на всяких шкур. Да и что тебя не устраивает? Отличные профессионалки! Отработали, деньги получили и ушли. Всё честно! Потом заведёшь выгодную для нас семью с приличной девочкой и будешь их дальше оплачивать. Дом для бизнеса, а девочки — для удовольствия. Всё логично.

Меня передёргивает от омерзения, но я хочу получить всё же ответ на последний вопрос.

— А как же та самая любовь? Ты же вот любил маму? Почему мне нельзя было влюбиться? — спрашиваю с замиранием сердца, ожидая ответ.

— А зачем? — недоумевает отец. — Тебе‑то зачем эти бессмысленные чувства? Я не для того столько сил в тебя вбухал, чтобы ты сопли жевал да мозги терял. Пользы от этого никакой, одни убытки.

Он говорит это так холодно и спокойно, будто я какой‑то человек второго сорта. Функция для успеха его компании. Удачный проект.

— Что ж… Я тебя услышал, — говорю, справившись с первым приступом ярости. — Любовь, действительно, лишнее чувство для меня. К родителям — в том числе.

Отец удивлённо подхватывается, наклоняясь вперёд и намереваясь вновь поделиться своим ценным мнением со мной, но я не даю такого шанса.

— Я тебя не задерживаю. У меня через десять минут очередная встреча, и, надеюсь, к моему возвращению тебя тут не будет. Впредь предупреждай о своих визитах и не жди меня на семейных ужинах. Не вижу смысла нам общаться вне рабочих компетенций. Всего доброго, па‑па.

Последнее слово получается крайне издевательским, выдавая мою внутреннюю боль.

Резко встаю и молча покидаю собственный кабинет. Впереди встреча, а мне надо успокоиться. Меня зацепило неожиданно больно. Наверное, получить столь откровенное признание в нелюбви родителей больно в любом возрасте. Знать — это одно. А вот так… прямо и в лоб…