Якорь

— Скажу, что нам невероятно повезло, что ты месяц пролежала в отключке! — рубит Валентина.

— Эм? — моего возмущения хватает только на недовольное мычание.

— Если бы ты так ела и восстанавливалась, как сейчас, то коляску бы увидела ещё месяца через два, — рубит жёстко. — Что у тебя с питанием и весом?

— Стоит. С едой… Ну, на этой неделе почти не тошнит, — я не вру. Просто редко, но метко.

— Как с психотерапевтом? — уточняет Валентина, просматривая мою карту.

— Отлично! — воодушевлённо улыбаюсь.

— Точно?

— Точно!

Проваливаюсь в себя: а точно ли точно?

⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸

Неделю назад

После ухода Орлова меня накрыла ужасная истерика. Вся накопившаяся боль и отчаяние выплеснулись потоком слёз. Я рыдала несколько часов без остановки, чем напугала медсестру. Мне вкололи успокоительное, и меня почти сразу сморил сон, а утром ко мне пришла врач.

Елена Аркадьевна казалась суровой дамой лет сорока: холодный взгляд, строгая причёска, тёмная медицинская форма с белым воротничком создавали образ этакой училки. Однако стоило психотерапевту улыбнуться, как её лицо мгновенно преображалось. Она превращалась в этакую тётушку с соседней квартиры: чаем напоит, мальчишек ‑ хулиганов наругает и родителям не сдаст. Я смогла довериться ей сразу.

— Говорят, вы вчера весь вечер плакали? — спрашивает она доверительно, сразу, как мы устроились поудобнее в палате.

— Было дело, — неловко улыбаюсь. Собственная слабость ощущалась как пальто не по размеру: в плечах жмёт, не повернуться, не присесть.

— А что вас так расстроило? — голос мягкий, обволакивающий.

— Не то чтобы расстроило… Просто… разозлило? — пытаюсь анализировать сама себя.

— Разозлило? — удивляется Елена Аркадьевна.

— Да, разозлило, — киваю и решаюсь рассказать правду. — Ко мне приходил бывший начальник, Константин Владимирович Орлов. Он извинялся за всё произошедшее. Долго объяснял, почему решил использовать меня в тёмную, кто виноват в аварии. Вот эти все оправдания и разозлили меня.

— Это авария, из ‑ за которой вы здесь? — уточняет врач. — Я просто не в курсе подробностей.

Тяжело вздохнув, очень коротко рассказываю предысторию моей травмы. Даже на свой далеко не врачебный взгляд, всё выглядит в моих речах крайне травматично.

— И вы не хотите прощать своего начальника? Поэтому злитесь? — спрашивает Елена Аркадьевна, когда я заканчиваю свой сумбурный рассказ.

— Нет ‑ нет, — качаю головой и нервно тру руки. — Я вообще не считаю его виноватым. Мне… неприятно видеть Большого Босса таким сломленным, виноватым и извиняющимся. Если бы не авария, он бы перешагнул через меня и пошёл дальше. Компания — это главное. И я бы на его месте поступила точно так же, не вижу причин тут извиняться.

— А кто же тогда виноват? — удивляется психотерапевт. — Этот шпион? Яков, кажется?

— Ну ‑ у ‑ у, — задумываюсь. — Он, конечно, виноват, но скорее с точки зрения закона, чем передо мной. Он просто вот такой мошенник.

— А кто же тогда виноват? — вновь удивляется Елена Аркадьевна. Её участие такое искреннее, что я решаюсь и говорю правду.

— Я. — Пожимаю плечами. Странный вопрос, это же очевидно. — Конечно, во всём виновата я сама. Не распознала в Яше мошенника. Вернее, я догадывалась, но отмахнулась от своих мыслей. Не была внимательна на злосчастном корпоративе. Проигнорировала своё состояние и не приняла лекарство. Так что моё пребывание здесь вполне оправдано, сама себя наказала.

— О, то есть вы сторонница теории, что жертва изнасилования сама виновата, что пострадала? — понимающе тянет врач.

— Ну ‑ у ‑ у, не всегда, конечно. — Задумываюсь, чтобы получше сформулировать свою мысль. — Вряд ли чем ‑ то могут быть виноваты жертвы педофилов, а вот во взрослом возрасте, ну… пожалуй, да. Часто женщины сами провоцируют насилие.

— О ‑ о ‑ о, — как ‑ то странно тянет врач и сокрушённо качает головой. — То есть во всех своих бедах вы всегда вините себя?

— Ну да, — не понимаю, к чему вопрос. — А кого ещё винить? Если команда недоработала, значит, я не проконтролировала. Если в личной жизни не везёт, значит, я не тех мужчин выбираю. Если меня уволили как «неблагонадёжную», значит, я была не права в своём выборе. И ведь это правда так!

— Ксения, а вы говорили о начальнике охраны. Я правильно поняла, что вы проверяли вашего спутника и вам сказали, что он чист? — ласково и аккуратно спрашивает врач.

— Да, мне выдали официальное заключение.

— А что вы должны были делать как сотрудник в таком случае? — уточняет Елена Аркадьевна так вкрадчиво, будто змею заговаривает.

— Ничего. — Мысленно вспоминаю должностные инструкции, вдруг что забыла. — Мы подаём данные, их проверяют, и если выдано официальное заключение, то мы вольны сами выбирать — продолжать отношения или нет.

— Так, а если кандидатуру вашего потенциального спутника не одобрили, вы должны прекратить отношения? — продолжает пытливо выспрашивать врач.

— Ну или уволиться.

— Но вам одобрили отношения? — Мне кажется, этот вопрос в разных формулировках у меня уже спрашивали.

— Да, одобрили. — Вспоминаю бумагу за подписью Рогова в своих руках. Мне не привиделось, всё так и было.

— Так где же вы ошиблись? — щурится Елена Аркадьевна, будто просвечивая меня насквозь. — Инструкции вы выполнили, одобрение получили, отношения продолжили. Где ошибка?

Задумываюсь. Не могу ответить с ходу. Прокручиваю алгоритм в голове несколько раз.

— Ну, Яков оказался мошенником, — как ‑ то неубедительно даже для меня звучит.

— Вы могли понять это по его поведению? Он скрывал звонки? Вёл себя подозрительно? Выспрашивал про работу? — вопросы сыплются на меня без остановки.

— Не ‑ е ‑ ет, — вспоминаю сквозь тупую боль наши отношения. — Телефон он не прятал, никаких странных звонков не было. Отвечал часто при мне, даже по работе. Работой интересовался, но… Ну, не больше обычного. В предыдущих романах было примерно так же.

— Но вы его подозревали почему ‑ то? — уточняет Елена Аркадьевна.

— М ‑ м ‑ м, он иногда вёл себя странно. — Пытаюсь объяснить свою мысль. — Мог замолчать на сутки или ответить слишком холодно. Подруга говорит, что это манипулятивные приёмы пикаперов всяких, чтобы женщину привязать к себе.

— Это можно было связать с вашей работой? — очередное уточнение.

— Нет, — качаю головой. — Скорее было похоже на такого… полуабьюзера какого ‑ то.

— Так где же ваша вина? — внезапно спрашивает психотерапевт.

— Я ошиблась, — уверенно отвечаю.

— А разве ошибаться плохо? Вы ведь просто ошиблись в человеке? Вы не скрывали информацию, не нарушили рабочий протокол? — пытливо вглядывается в меня врач. — Как я поняла, вы даже к информации доступ дали не по своей воле. Вам дали какие ‑ то препараты. Так где тут ваша вина?

Смотрю на врача и не знаю, что сказать… Мысли путаются.

⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸⫸

— В общем, так: если ты за следующую неделю наберёшь хотя бы килограмм, то мы начнём ЛФК. — вырывает меня из воспоминаний голос реабилитолога. Она трясёт моим снимком, будто угрожая кормить силой. — Пока только аппаратную терапию и мой личный массаж. НО! Без веса ничего делать не будем! Поняла меня?

— Да! Да! — радостно улыбаюсь. — Будет вам килограмм!

Глава 4. Перевари!

Ксюша

Валентина крайне аккуратно массирует ногу. Неделя прошла — килограмм я набрала. Потом прошла ещё неделя в компании электрофореза, УВЧ и прочих волшебных приборов для лечения. Я набрала ещё полтора килограмма, и Валентина наконец подключила свои руки. Массаж после такой травмы — крайне деликатный. Не через боль, пот и слёзы, а чтобы не навредить нигде снова. Не знаю, будет ли всегда так, но мне нравится. Я… чувствую себя по‑другому.

— Кстати, — вспоминаю об одной странности, — Валентин, ты не в курсе, почему мой Босс больше не появляется?

Я с момента его душеспасительной речи больше не видела. Надеюсь, что он перестал страдать ерундой и занялся работой, но решаюсь уточнить. Ни с кем из коллег связываться не хочу, а девочек своих неловко спрашивать.

— Константин Владимирович‑то? — спрашивает Валентина, методично двигая руками.

— Ага, — слежу за врачом.

— Я запретила ему приходить к тебе, — слышу неожиданный ответ и даже с дыхания сбиваюсь.

— З‑запретила? Почему?

— После его приходов твоё РПП усиливалось. Я сначала думала, мне кажется, но потом завела дневник твоего веса и приступов. В дни, когда Орлов, твой, улетал в командировки, у тебя шла небольшая прибавка. Стоило ему вернуться — и получите откат на блюдечке. Так что нечего ему тут делать, — припечатывает под конец. — Или ты расстроилась?

— Расстроилась? — переспрашиваю, заглядывая в себя. Какие эмоции вызывает эта новость?

Не успеваю проанализировать, потому что Валентина продолжает:

— Хочешь, чтобы он тебя навещал? Соскучилась? — Валентина Ивановна хитро прищуривается, будто намекая на что‑то.

— Соскучилась? — прислушиваюсь к себе и не нахожу страданий по боссу. — С чего бы? Я, честно говоря, только вчера поняла, что его давненько не было. Подумала, может, опять в Китай улетел: новые проекты в разгаре, партнёры жаждут встреч.

— А я думала, у вас как в каком‑нибудь ромкоме: босс давно был влюблён в сотрудницу, но она поняла это, только попав в больницу, — по голосу слышу, что мой реабилитолог — любительница сериалов. Уже придумала себе какой‑то фэнтезийный сюжет.

— Скажешь тоже! — смеюсь над ней. — Орлов влюблён только в свою работу. Его же иногда киборгом зовут. Никаких романов, душевных драм или подозрений. Только работа.

— Да? — с сомнением переспрашивает Валентина, а я киваю. — Ну не знаю, мне показалось, что он более чем влюблён в тебя. Вон как мчался сюда при первой возможности.

— Это он от чувства вины ездил. Гложили его остатки совести, внезапно проснувшейся, — вот и ездил. Я думаю, что он только обрадовался твоему запрету. Прекрасная возможность переложить на кого‑то нежелательное решение — разорвать эту связь, — делюсь своими мыслями.

— Ой, Ксюш! — возмущённо качает головой Валентина. — Вот много ты знаешь людей, которые рвутся мелькать перед глазами человека, которого обидели? Вина в угол загоняет. Прятаться заставляет. Знаешь, как у нас тут виноватые делают?

— Как? — спрашиваю с искренним любопытством.

— Оплачивают лечение и валят за границу, — жёстко припечатывает врач. — Редко кто находит в себе смелость даже просто приехать, не то что извиниться. А посещать каждый день — такое на моей памяти было всего пару раз. А я тут почти десять лет работаю.

Я теряюсь. Босс влюблён в меня? Это какая‑то шутка. Тогда как объяснить его визиты? Ведь на самом деле Валентина права. Мало кто хочет смотреть в лицо своей жертвы. Для этого надо мужество или чувства.

— Не знаю, что и сказать… — отвечаю, когда массаж уже фактически закончен.

— А ты ничего не говори, просто перевари эту мысль, — улыбается врач и накрывает мою ногу тёплым пледом. — Так, лежишь тут, смотришь телевизор час. Без нас никуда не двигаешься. Придут санитарочки, помогут пересесть потом. Не морщись. Рисковать ногой нельзя. Ещё успеешь погеройствовать.

Подкладывает мне подушки под спину, устраивая удобнее. Берёт пульт от телевизора, который висит высоко — специально, чтобы пациенты могли видеть, лёжа на кушетке, — и включает… мелодраму.

— Оу, а можно что‑то другое? — прошу с мольбой в голосе. Последний раз я мЫлодраму смотрела ещё с бабулей. Она очень любила эти страсти. Мне же всегда было не до них. Если и смотрела, то только старые комедии, от которых стараниями Якова меня отвернуло в один день. Из отечественных фильмов любила только старые музыкальные — мюзиклы, как их сейчас бы назвали. Но на экране начиналось далеко не «Весёлые ребята» и даже не «Волга‑Волга». Это было что‑то мыльно‑мыльное и современное.

— Нет! Тебе нужна терапия эмоциями! — отрезает врач.

— Ну, Валентина Ивановна! Пожалейте! — почти кричу вслед уходящей женщине.

— Нет‑нет, Ксения Владимировна! Терпите! — безжалостная врач закрывает дверь, оставляя меня один на один с продуктом современной отечественной киноиндустрии.

Только когда она ушла, я поняла, что телефона у меня с собой нет. Как и книги. Для экстренной связи есть кнопка вызова персонала, но дёргать вежливых медсестричек из‑за фильма мне не позволяет совесть. Да и я уверена, что жестокая Валентина Ивановна дала им указания на этот счёт. Тяжело вздохнув, погружаюсь в пучину переживаний киношной мажорки.

Незаметно для себя включаюсь в фильм. Богатая наследница, приехав выкупать землю у фермера в отечественную глубинку, попадает в десяток смешных перипетий. Смеюсь почти до слёз. Такая она глупая в этих моментах.

Неожиданно для себя думаю, что, хоть и стала столичным офисным планктоном, все эти неурядицы пережила бы спокойно. До поступления в университет я каждое лето ездила в деревню к бабушке. Сначала погостить, а потом мы приезжали вдвоём.

Я не боюсь ни резиновых сапог, ни колорадских жуков. Да, с лошадьми, конечно, никогда не ладила, но вот подоить корову или козу — проблемой не будет. У соседки было большое хозяйство, и она с удовольствием принимала мою помощь. Я даже знаю, как сорвать крапиву так, чтобы не обжечься, и как сделать из неё вкусный летний суп.

Да и деревня сегодня далеко не такая, как раньше. Интернет есть в самых разных регионах. В крупных сёлах пункты маркетплейса — не такая уж редкость. Вон даже в фильме показывают какого‑то местного блогера. Рилсы с рассветами и закатами отлично залетают. Наша страна невероятно красива в своей природе.

Задумываюсь. На краешке сознания мелькает мысль: «А что, если…?». Додумать её не получается — дверь открывается, и заглядывает Нина.

— Привет, дорогая! — улыбается радостно, но устало. Наклоняется и аккуратно обнимает меня.

— Привет, Нин! — крепко обнимаю в ответ. — Как тебя сюда пропустили?

— А, Валентина сказала, что ты всё равно просто отдыхаешь и разрешила, чтобы мне не ждать. Видно, совсем измученно выгляжу. — Нина садится рядом и продолжает улыбаться. А я замечаю яркие следы усталости: тёмные круги под глазами, усилившиеся морщины у лица и под глазами, небрежную причёску. Обычно Нина выглядит как с иголочки.

— Нин, что у тебя случилось? — спрашиваю с участием.

— Ой, Ксюш, не забивай голову, — пытается уйти от ответа, но я не даю.

— Маленькая! Ну‑ка колись! — вспоминаю школьную фразу, которой мы на пару с Аллой дразнили Нину и выпытывали секреты.

— Ну вот что ты начинаешь! — Нина возмущается, но в глазах возвращается улыбка. Её всегда дразнили за низкий рост и фамилию «Маленькая», которая только подчёркивала миниатюрность девочки. Мы втроём сражались в школе со всем миром. Алла отстаивала право на лишние килограммы, Нина — на фамилию, а я — на сиротство. Так и подружились. Друг над другом, конечно, подтрунивали. Но по‑доброму и без обид.

— Давай‑давай! Малышарик! — показываю язык и шуточно угрожаю. — У меня целый арсенал из детских фраз!

— Ой, ладно! — машет на меня рукой и вновь грустнеет. — Муж мой… подрался с пациентом.

В кабинете повисает тишина. Нина не решается продолжать, а я в шоке.

— Погоди, — аккуратно качаю головой. — Он же у тебя оперирующий хирург.

— Да. У пациента должна была быть выписка, а Савелия выдернули на экстренную операцию. Документы подготовил пациенту с опозданием, тот начал возмущаться. Агрессивно вёл себя, и Сава, вместо того чтобы вызвать охрану, сам врезал дебоширу. В живот. А у того операция была на печени. В общем, пациент, конечно, выжил, но домой в тот день не отправился. Скандал. Сава — под следствием. Отстранён от врачебной деятельности.

Замолчав, Нина устало растирает виски.

— Это третья драка за год, Ксюш. Остальные хоть в нерабочее время и не с пациентами, но всё равно… От терапии он отказывается.

Сжимаю ледяную руку подруги. Не знаю, чем здесь помочь. Она сама выбрала путь жертвы, наказывая себя за грех прошлого. Спасение Савелия — её способ компенсировать свою вину перед другим человеком. По‑моему, абсолютно бессмысленный. Этот напыщенный индюк не ценит ни Нину, ни её помощь. У нас много раз были разговоры об этом, и сейчас абсолютно не время лезть с нравоучениями к подруге.

— Нин, чем помочь? — участливо спрашиваю.

— Выздоравливай быстрее! — улыбается Маленькая. — Знаешь, когда мне позвонили из «Склифа» с сообщением о твоей аварии, это было куда страшнее, чем муж с неконтролируемыми приступами агрессии. Он — знакомое зло, а вот любимая, сильная и неунывающая подруга на больничной койке — нечто из разряда фильмов ужасов.

Сглатываю тяжёлый ком в горле. Не представляю, как сама бы чувствовала себя, окажись на моём месте Нина или Алла. Кроме них у меня нет никого.

— Стараюсь как могу, — отвечаю, справившись с собой. — Набрала 2,5 килограмма. Вот массаж начали. Сама знаешь, какой это прогресс для меня.

— Знаю, — кивает Нина и улыбается. — Как дела с терапией?

Хмурюсь. Понимаю, что Нина не хочет обсуждать свои проблемы и просто переводит тему. Что ж, её право.

— Хорошо, — Нина скептически гнёт бровь. — Нет, правда, хорошо. Елена Аркадьевна — отличный специалист, мне с ней комфортно. Просто все эти задания… тяжело даются.

— Задания? — переспрашивает подруга.

— Ага, от сеанса к сеансу она мне даёт задания, с ответов на которые мы начинаем следующую встречу, — замечаю, как на лице Нины появляется любопытство, и решаюсь продолжить. В конце концов, ей полезно переключиться — почему бы и не за мой счёт?

— Вот смотри, я уже два дня думаю над вопросом: когда впервые я почувствовала себя виноватой в том, что не совершала.

— Без вины виноватая? — уточняет, а я только киваю. — И как? Есть успехи?

— Неа… — бездумно смотрю на экран телевизора, где мелькают кадры свадьбы главных героев. — Бабушка всегда была справедлива. Родители при жизни… Ну, не скажу, что мало мной интересовались, но уж точно не винили ни в чём.

Нина хмурится, задумывается.

— Погоди, а другая родня? — спрашивает внезапно.

— Кто? — удивляюсь. — После смерти родителей у меня была только бабушка да тётка‑алкоголичка — сестра отца. Она пережила его года на два, потом спилась!

— Ну вот… Алкоголичка эта! Помню, как ты однажды жаловалась про скандал на похоронах? Что‑то там про испорченную жизнь? — Нина крутит пальцем в воздухе, вспоминая мои слова.

— Всю жизнь сгубила… — исправляю я, чувствуя, как кровь отливает от лица. Кажется, я нашла ответ для Елены Аркадьевны.

Глава 5. Запечатление

Ксюша

18 лет назад. Село Каменка

В доме витал стойкий запах бабушкиных лекарств. Их пили все. Хотя все просто пили. Кто бабулины лекарства, кто беленькой баловался. Смерть родителей, будто школьный звонок посреди урока, заставила всех вздрогнуть.

Находиться в доме невыносимо. Я кожей чувствую эмоции, щедрой рекой льющиеся вокруг. Чёрные тряпки на окнах и зеркалах будто душат меня. Кажется, что это не родной и любимый с детства дом, а какая‑то пещера с драконом. Вот‑вот он выскочит из дальнего чулана и сожрёт меня. И меня тоже не будет. Как мамы и папы.

Выскакиваю из дома и забегаю за угол. Здесь у нас — уличный туалет, сарай, а за ним — помойка. А на помойке — еловый лапник. Пока мы ездили на кладбище, кто‑то убрал его туда. Смотрю на еловые иголки — и перед глазами опять эти чёрные ямы. Две ямы, как два глаза очередного монстра. Этот сожрал родителей, а не меня. Сожрал и переварил, а мы ему приправы накидали.

Чувствую, что меня трясёт. Слёз нет. Меня просто трясёт. Мне холодно. Однажды зимой я выскочила родителей встречать босиком на снег — было так же: холодно и колко.

Не могу смотреть на эти ветки. Они будто часть чего‑то большого и страшного. Возвращаюсь в дом. С улицы не вижу ничего, потому в тёмном коридоре врезаюсь в кого‑то.

— Изви… — пищу, но меня больно дёргают за руку.

— Паршивка! Тебя я и искала! — темнота говорит голосом моей тёти Зои, папиной сестры.

— Больно! — пищу, когда она волочёт меня в дом.

— Больно ей! Посмотрите на паршивку! Больно! А мне не больно? — Она затаскивает меня в дом. Двери внутри все распахнуты, стоят столы на помин. Народу много — едва ли не вся деревня.

— Зойка! Ты чего это? — пьяненько орёт соседка наша, тётя Марина.

Тётя Зоя пихает меня вперёд, но цепко держит за руку, чтоб не сбежала. Меня же будто цепями сковали: стою, трясусь, а сдвинуться с места не могу.

— Нашла эту паскудницу! Из‑за неё всё! Из‑за этой дряни я брата лишилась! — Тётя внезапно начинает рыдать, противно — со скулежом и подвыванием, — размазывая слёзы по лицу. — Володенька! Мой Володенька! На кого ты меня покинул? За что бросил? Как я одна теперь буд‑у‑у‑у!

— Нормально будешь! Бухать за его счёт бросишь, — зло и коротко бросает Степан Ильич, другой наш сосед. Тут все — наши соседи.

— Родненький мой! — не слыша ничего, орёт тётка, с силой дёргая меня. — Всё из‑за неё! Если б девка его не залетела, мы бы жили в городе! Он был бы инженером! Большим человеком! Как сыр в масле катались бы, а не ночами по трассе колесил.

В моей голове всё смешивается. Кто‑то говорит что‑то Зойке, она огрызается. Я, будто снеговик зимой, стою замороженная.

— Не бздите мне тут! — верещит тётя Зоя. — Она! Она виновата! Она родилась! Она жила тут! Ей — лучшие учебники, лучшие вещи! Если б её в школу не надо было бы собирать, они б и не поехали в ночь. Этой принцессе — платье для танцев подавай новое. Пляшет она! На могилах родителей теперь, поди, спляши!

Зойка плюёт в меня — до лица не долетает, всё размазывается по чёрной траурной водолазке. А меня срывает. Я расталкиваю людей и бегу из дома. Бегу, размазывая слёзы. В голове бьётся только одно: «Вина! Вина! Вина!»

Заканчиваю свой рассказ, а Елена Аркадьевна молча протягивает мне кружку с водой. Терпеливо ждёт, давая время переварить собственный рассказ.

— И вы не помнили этот момент? — уточняет, когда видит, что я более‑менее пришла в себя.

— Не могу сказать, что я его прям забыла. Он был где‑то далеко. — Кручу в руках кружку, задумчиво разглядывая переливы воды. — Я очень чётко разделила свою жизнь: в Каменке с бабушкой — и столицу. Будто это два разных человека.

— Почему? — уточняет врач.

— Мне было больно и стыдно за тот период. — Жмурюсь от неприятных эмоций. — Все воспоминания — это какая‑то беспрерывная борьба: за внимание родителей, за право быть на равных, за знания, за медали.

— А тут вы не боролись? — интересуется участливо.

— Почему не боролась? — удивляюсь и сама слышу, как в голосе прорезаются горделивые нотки. — Ещё как! За лучшие оценки, темы курсовых, место практики, лучшую должность!

— Получается, вы и там боролись, и тут. Но та борьба — больная, а эта — повод для гордости?

— Тут я побеждала… — шепчу в шоке от самой себя. Ведь там я тоже побеждала: медали, учёба, конкурсы. Под конец даже с одноклассниками почти не грызлись. Мысли в голове путаются, но я решаюсь быть честной. — Мне будто стыдно.

— За что? — спрашивает Елена Аркадьевна.

— Не знаю, — пожимаю плечами, пытаясь организовать жужжащий в моей голове рой.

— За то, что вы из маленького села? — предлагает вариант доктор.

— Нет, никогда не стыдилась этого. — Качаю головой.

— За бедность? — звучит новая версия.

— Мы, конечно, с бабулей жили скромно, но не бедствовали. — Обдумываю эту мысль. — В дырявых вещах в школу я не ходила. Нет.

— За вину? Вот то, что тётя на вас повесила?

А вот эта фраза больно бьёт. Мои щёки вновь опаляет жар. Стыд и боль тринадцатилетней девочки одинаково жгут и тридцатилетнюю тётю.

— Похоже… да… — медленно говорю.

— А что вас так задело? — монотонно вскрывает меня Елена Аркадьевна.

Я вновь проваливаюсь в момент, проживаю жгучий стыд, мерзкую вину, что, будто гранитная глыба, легла на плечи.