Якорь

— Мне очень‑очень тогда хотелось, чтобы кто‑то пришёл и меня спас, — сознаюсь внезапно. — Сейчас, как взрослая тётя, я спасаю себя сама. Ответственность беру на себя. А тогда… маленькая Ксюша не верила в вину и хотела, чтобы кто‑то громко сказал: «Заткнись, Зоя! Она не виновата!»

— А разве не говорили? — хмурится врач, сверяется со своими записями.

— Кто? — удивлённо вскидываю голову.

— Ну, в вашем рассказе был сосед, который одёргивал Зою.

Киваю. Было такое. Но моя память как‑то не придала значения, хотя это было…

— А ваша бабушка? Она тоже была там? — Этот вопрос выдёргивает из размышлений.

— А… нет… Ей плохо на кладбище стало, и её возле ФАПа высадили. Фельдшерица ей укол ставила, — припоминаю события того дня.

— Неужели ваша бабушка потом ничего не сказала Зое? — Елена Аркадьевна так искренне удивляется, что я задумываюсь. Силюсь вспомнить всё.

Вот я бегу по полю, холодная мокрая трава мочит ботинки, лицо в слезах. Падаю и лежу, пока окончательно не замёрзну. Несмело иду в баню греться. Сижу там до самой ночи. А вернувшись в дом, слышу ругань бабушки и тётки.

— Пошла вон отсюда, — чеканит бабушка. Я такой злой её почти никогда и не видела. — Устроила тут цирк!

— А что? Что я не так сказала! — Пьяная Зойка готова броситься с кулаками, а я — защищать бабулю.

— Ты ребёнка винишь. За что? За рождение? Так, по твоей логике, это брат твой член в штанах держать не умел. За танцы её? А не ты ли упёрла деньги, на год учебный отложенные, и пропила? Может, это ты виновата? — Бабушка не кричит, но каждым словом будто бьёт. — Пошла вон из моего дома! Ты тут прав не имеешь. Явишься — всех собак спущу! Ты нам никто!

Пьяная тётка ушла, не заметив меня, а бабушка потом долго сидела со мной в обнимку и шептала слова утешения.

Понимаю, что реву сейчас. Оказывается, был тот человек, кто защитил меня. Закрыл своей спиной от наветов. Всегда держал оборону от любого дурного слова и взгляда. В голове, как на перемотке, пролетает вся жизнь с бабушкой.

— Я не виновата… — шепчу. — Бабушка, когда я стала постарше, всё рассказала. Отец и мама влюбились очень молодыми. Я была желанной, а не залётом и виной. И с работы отец ушёл не из‑за меня. А потому что денег не было совсем. Даже без меня и мамы он бы с голоду помер, и Зойка та тоже. И мама моя бросила работу, потому что денег не было. И в тот раз тётка украла деньги. Украла и пропила. А там было и на новый товар, и на учебный год мне. Вот родители и сорвались, хотя не собирались. Деньги нужны были… Я не виновата…

Реву. Это слёзы облегчения. Будто что‑то внутри рвануло, разрушив огромную стену между мной и жизнью. Казалось, что даже мир вокруг стал другим. Будто через слёзы я меняю мир вокруг.

Встревоженная длительностью моей истерики, Елена Аркадьевна вызывает медсестру, и та колет мне успокоительное.

— Не виновата… — шепчу, медленно засыпая. Ко мне приходит сон. Другой какой‑то. Такого у меня ещё не было.

P . S . Запечатление (импринтинг) в психологии — это особая форма обучения, при которой в критические (сенситивные) периоды жизни происходит быстрое и практически необратимое формирование привязанности и устойчивых поведенческих реакций на определённые стимулы. Если упростить: человек запоминает ситуацию в своей жизни и повторяет её в разных других моментах на протяжении всей жизни.

Глава 6. Репринтинг

Костя

— Костенька, дорогой! Ты совсем не притронулся к еде! Попробуй вот эту рыбу-тюрбо из печи. Она приготовлена специальным способом: томилась в соусе на основе рыбного бульона и сливочного масла со сладкими помидорами.

Мама разливается соловьём — и заботу о дражайшем сыне демонстрирует, и пример радушной хозяйки подаёт. При этом напрочь забывает, что я не люблю все эти сложносочинённые блюда. Мне по душе что-то простое. Ту же рыбу можно просто запечь. А лучше — стейк из индейки с овощным гарниром.

Наш ежемесячный семейный ужин больше напоминает какое-то великосветское событие: парадная столовая, французские белоснежные скатерти, немецкий фарфор, фамильное серебро, еда из лучшего ресторана Москвы. Отвратительно много пафоса и ничтожно мало искренности.

Хорошо, что Диляра, наша домоправительница, в отличие от мамы, знает мои предпочтения. Волшебным образом передо мной появляется запечённый с овощами лосось.

Ещё пару месяцев назад меня бы такая ситуация зацепила. Что бы я ни говорил, меня всю жизнь ранило мамино двуличие. После смерти брата она так легко отказалась от меня. Утонула в горе, совсем забыв о младшем сыне. Можно бесконечно обвинять отца в двуличии, подлости и властолюбии, но мать, по-настоящему любящая своего сына, нашла бы способ для общения.

После той отвратительной сцены на презентации мой взгляд на семью изменился. Месяцы, наполненные работой и мучительным чувством вины, заставили меня погрузиться в самоанализ.

Отец перестал быть для меня авторитетом, мать больше не вызывает сожаления, а дядя… Я ему, конечно, по-прежнему бесконечно благодарен. Вот только теперь у этой благодарности появился горький привкус. Пожалуй, единственные в моём окружении, кто остались такими же значимыми людьми, — это тётя Оля и Аркаша. Никто из них не знал о подковёрных играх отца. Они просто искренне были в моей жизни. Аркаша бесился, орал, что я его подставляю, но пахал теперь наравне со мной. А тётя Оля… Она никогда не делала между нами разницы.

Вот и сейчас, мило улыбнувшись маме, она тихонько просит Диляру налить мне морс вместо вина. Вот что такое внимание. Жаль, что я понял это только сейчас.

— Костя! — гремит над столом голос отца. — Я требую отчёт по поискам Лолы! Не могла эта глупая девчонка спрятаться далеко сама. Либо ей кто-то помогает, либо служба безопасности работает отвратительно!

Мысленно хмыкаю: похоже, вот он — повод отсутствия за «семейным» столом Рогова. Верный папин стукач провинился. Не справился с «глупой девчонкой».

Не спеша прожевываю кусочек нежнейшей рыбы, запиваю морсом и только после этого спокойно спрашиваю:

— Зачем?

— Что зачем? — ярится отец.

— Зачем тебе знать, где сейчас Лола? — покорно поясняю я.

— Она обладательница приличной суммы наших денег, мы должны знать, что они не попадут в руки мошенников! — Папа даже симулирует участие. — Как оказалось, женщины Ежовых совершенно не умеют распоряжаться деньгами.

Это он о с трудом замятом нами уголовном деле, где фигурировала Злата Олеговна. Масштаб её участия в азартных играх впечатлил даже его. Ну или эго его пошатнулось — ведь не всё отец знал сам.

— Лола владеет небольшой частью своих дивидендов, честно доставшихся ей по наследству. Мы к этим деньгам не имеем никакого отношения, — парирую заботу отца. — А то, что она сумела ловко уйти от нашей службы безопасности, говорит в пользу её умственных способностей. Может, там не так всё плохо.

На этих словах презрительный смешок не сдерживает уже Аркаша. Он искренне считает Лолиту дурёхой. Ни я, ни она не делились с ним подробностями плана, справедливо полагая, что чем меньше народу знает правду, тем лучше.

— Ты знаешь, где она! — вдруг взрывается отец.

— Без понятия, — отвечаю спокойно и выдерживаю взгляд отца. Потому что не вру. Сейчас Лолита путешествует по нашей бескрайней родине, запутывая следы, чтобы попасть туда, где мечтает оказаться. До финальной точки маршрута она не добралась: из Москвы уехала, а что там между — я не в курсе.

— Константин! — Раньше такой тон меня напрягал, теперь… безразличен. — Мне кажется, ты перестал понимать своё положение!

— М? Моё положение? А что с ним не так? — оказывается, если не строить из себя идеального сына, семейные вечера проходят куда занимательнее.

— Ты лишь исполнительный директор в нашей фирме. В любой момент я могу вышвырнуть тебя из этого кресла! — отец чувствует, что теряет контроль надо мной, и оттого бесится невероятно.

— Володя! — вклинивается в разговор дядя. — Прекрати этот цирк!

— Ну почему же? Пусть продолжает, — улыбаюсь мягко. Меня реально не цепляет ничего из происходящего. — Мне интересно в сотый раз послушать, как папа хвастается своими достижениями в компании, которая вот уже десять лет развивается отдельно от него.

— Щёнок! — рявкает папа.

— Костенька! — вторит ему мама.

Дядя лишь осуждающе качает головой, а тётя молча даёт знак обновить напитки. Лишь Аркаша тихо угорает, пряча довольную рожу за бокалом вина. Не понимает, дурак, что моё место занимать придётся ему.

— Пап, умоляю, прекрати этот спектакль, — отодвигаю от себя тарелку и кладу приборы, подавая знак, что ужин для меня закончен. — Ты проводишь эти ежемесячные ужины, каждый раз подчёркиваешь свою значимость, требуешь от меня отчётов, но всё это — лишь тень былого величия. EHTech вышла на такой масштаб деятельности, что ты физически не потянешь даже текущие задачи, не говоря о командировках в Китай, Благовещенск или Иркутск. Сместив меня, есть два варианта: назначить Аркашу…

— Э! — вскидывается брат. — Я беру самоотвод! Работы зама мне по самые яй…уши!

— Так вот, либо сажать Аркашу и помогать ему во всём, либо приглашать какого-нибудь менеджера со стороны. Ты не настолько поглупел, чтобы не понимать всю абсурдность обеих ситуаций, — говорю жёстко и безапелляционно, впервые применяя отцовскую науку против него самого. — Прими уже как данность, что ты на пенсии, и наслаждайся жизнью.

Молчу пару секунд, обводя тяжёлым взглядом семью.

Мать отводит взгляд, делая вид, что ей стыдно за нерадивого сына. Отец готов вскипеть, как тот старый чайник на кухне, — я даже слегка беспокоюсь о его здоровье. Впрочем, семейный врач уже давно живёт в доме на постоянной основе. Дядя смотрит на меня с одобрением, как и тётя, а Аркаша шокированно ловит челюсть.

— Благодарю за ужин! — В отличие от слов, тон мой не выражает никакой благодарности. В полной тишине встаю и выхожу из‑за стола.

Буквально спустя пару минут меня нагоняет Аркаша.

— Э, Костян, с тобой всё в норме? — спрашивает, хлопая по плечу.

— А ты как думаешь? — отвечаю с изрядной ноткой иронии. Пар я выпустил, и даже стало немного легче. Конечно, надо найти в себе силы и поговорить со всеми один на один, но пока я не чувствую в себе этих сил.

После того как Ксюшин реабилитолог запретила мне посещения, силы у меня есть только на работу. Все эти семейные разборки утомляют меня неимоверно. Не понимаю, что со мной произошло, но такое ощущение, будто разом спали шоры с глаз. Я оглянулся на своё прошлое, посмотрел на последствия — и стал другим. Вряд ли лучше, просто другим.

— Думаю, мы давненько не ездили с тобой в бар.

По голосу брата слышно, что он по‑настоящему беспокоится за меня. Это не игра и не напускное.

— Так поехали! — предлагаю ему с широкой улыбкой.

— Чё, серьёзно? — удивляется брат. — А как же твоё безумное расписание?

— В моём расписании этот вечер всё равно потерян из‑за семейного ужина, — хмыкаю.

Мы выходим из дома, и я с удовольствием вдыхаю свежий воздух. Огромный особняк на Рублёвке показался мне сегодня склепом — молчаливым памятником отцовских амбиций. Не спеша иду к парковке: там уже ждёт Мирон с заведённым автомобилем. Я так и не понял, как он это делает, но машина всегда готова к моему приходу.

— На твоей? — после долгого молчания спрашивает Аркаша.

— Ага, я с водителем — можно будет выпить спокойно, — отзываюсь лениво. Усталость прошедших месяцев и отходняк от ссоры неожиданно всё‑таки нагоняют меня. Хочется расслабиться.

— Ты же не любил раньше ездить с водителями на отдых? — уточняет брат.

— Водитель водителю рознь, — загадочно улыбаюсь.

Мой телефон вибрирует, и я тут же ныряю в него. Вчитываюсь в сухие строки: «Терапия идёт успешно, вес набирается, настроение хорошее». Следом прилетает несколько фотографий Ксюши — с реабилитации и с прогулки. Вожу пальцем по экрану, будто глажу её лицо.

Если для её счастья мне надо быть на расстоянии, значит, так и будет. Никто же не запрещал мне следить за её состоянием?

Разговор не клеится. Лишь выпив в нашем баре пару бокалов, Аркаша рискует и спрашивает меня напрямую:

— Кость, что произошло?

— Ты о чём? — Опять строю дурачка, но хочу, чтобы брат был максимально конкретен.

— Я знаю тебя всю жизнь, но последние месяцы не узнаю. Тебя будто подменили. Работаешь в три раза больше — скоро на киборга станешь похож! Зато эмоционально будто другой человек! Как ты разговаривал сегодня с отцом? — В его голосе не возмущение, а восхищение. Аркаша папеньку моего терпеть не мог всю жизнь и обожал, когда его ставят на место. — Я представить себе такого никогда не мог. К Владлену не приезжаешь!

Кручу мысли в голове и решаюсь рассказать.

— Я просто выяснил, что мой отец режиссировал мою жизнь куда больше, чем мне казалось. Не гнушаясь подкупа, шантажа и уголовщины — лишь бы меня, как племенного быка, отправить на случку в нужный момент. — Всё-таки затаённая злоба мелькает в моём голосе. Принять такое отношение к себе сложно. — Правда, больнее всего оказалось, что Владлен знал об этом. И я могу понять, почему он не вмешивался, но почему молчал — не могу. Даже… даже если отец в лучших традициях его шантажировал — не могу. Будь это, условно, ситуация с тобой, я бы рассказал в любом случае.

Не сдержавшись, делюсь самым больным осознанием.

Аркаша присвистывает от моего высказывания и залпом выпивает бокал виски.

— Подробности будут? — спрашивает треснувшим голосом.

И я на каком-то порыве вываливаю все отвратительные подробности. Сдерживаюсь лишь в описании своих переживаний, но, думаю, они и так понятны.

— Мне сложно в это поверить, — говорит в итоге Аркаша и опять глушит виски.

— Понимаешь, — говорит друг уже слегка заплетающимся языком, — мне всю жизнь казалось, что тебя абсолютно устраивают эти отношения с отцом. Как бы дядя Володя над тобой ни издевался, ты всё воспринимал едва ли не с улыбкой. Вот это снисходительное «папенька чудит»… Я и подумать не мог, что ты… ну вот… так…

Мы ещё какое-то время сидим. Внятного разговора уже не получается: каждый варится в своих переживаниях. Расходимся, когда Мирон почти силком уводит нас в машину. Засыпаю по дороге. А во сне любуюсь самой красивой девушкой в мире — Ксюшей, Ксенией, Ксенией Владимировной.

Ксения Владимировна, как мне тебя вернуть, а?

Репринтинг (реимпринтинг) — это психотерапевтическая техника, направленная на переработку и «перезапись» негативных импринтов — устойчивых психологических шаблонов, сформированных в результате значимого опыта, чаще всего в детстве.

Глава 7. Озарение

Возвращаюсь в свой кабинет после очередных переговоров. История с Ксюшей показала всю ненадёжность наших китайских партнёров. Когда меня слегка отпустило и я смог проанализировать произошедшее, то понял, что конкретно эти китайцы с знатной такой гнильцой. Почувствовав слабость партнёра, решили куснуть побольнее и тут же переобулись, когда поняли, что просчитались.

Сейчас нам крайне выгодно их партнёрство, но рано или поздно преференции, выторгованные после их косяка, закончатся, и мы вернёмся на исходную. Меня подобная ситуация совершенно не устраивает. Последние месяцы я мотаюсь в Китай при каждой удобной ситуации, разыскивая новые варианты сотрудничества.

Результаты меня радуют: почти по всем направлениям мы закрываем дыры. Заканчиваются одни контракты, а мы уже будем реализовывать следующие — просто с другими партнёрами. Я невероятно горд, что всё получается. Учитывая, что мало сменить одну компанию на другую, необходимо подстраховаться от тайного сотрудничества со стороны китайцев. У них часто компанией формально владеют одни, а по факту вся власть в руках совсем других людей. У семьи Ван огромное влияние на рынке инновационных технологий, но они далеко не монополисты. Подсидеть зазнавшихся соотечественников нашлась масса желающих. Моя личная служба безопасности пахала как негры на галерах, отрабатывая каждый рубль своей зарплаты.

А что поделать, если все результаты проверок официально СБ EHTech приходится перепроверять? Да, я параноик. И да, я больше не доверяю Рогову.

Настолько погружаюсь в свои мысли, что даже не сразу понимаю, что вход в собственный кабинет мне преграждает секретарь.

— Что случилось? — спрашиваю, внимательно осматривая Кристину. Мало ли что тут произошло за три часа переговоров.

— Вас ожидают там, — удивляет меня ответом. В святая святых компании — кабинет директора — без моего разрешения попасть невероятно сложно. А чтобы в моё отсутствие Кристина сдалась и кому‑то разрешила там ожидать, вариант тут только один.

— Отец? — обречённо уточняю.

— Владимир Анатольевич уже час там, — шепчет мне в ответ.

Будто боится, что отец услышит и вычитает её за непрофессионализм. Поначалу ему крайне не нравился мой выбор помощницы. Кристине доставалось за всё, но всё же я сумел её отстоять. Главным, самым главным достоинством этой чудесной, исполнительной, красивой девушки было полное отсутствие романтических чувств ко мне. Тяжёлая жизненная ситуация заставляла Кристину пахать как проклятую, а личная благодарность мне за высокооплачиваемую работу без бонусов в виде постели начальства делала её ещё и верным сотрудником. Найти такое комбо было невероятно сложно, потому я всегда отбивал Кристину от нападок великого Владимира Орлова.

Вот и сейчас я ободряюще улыбаюсь — видно, ей уже досталось. Отец терпеть не может ждать, а уж ждать меня — тем более.

— Сделай мне… — задумываюсь. Хочу кофе, но не ту противную горькую субстанцию, которую всю жизнь выбирал отец. Хочется чего‑то вкусного. — А сделай‑ка мне вот ту кофейную бурду, которую у вас в секретариате девочки пьют.

— Карамельный латте со взбитыми сливками? — переспрашивает Кристина, умело скрывая свой шок.

Улыбаюсь: да, Биг Босс впервые за все годы запросил сладенького. Я так привык следить за фигурой, слушать наставления отца, что на годы лишил себя даже каких‑то банальных удовольствий. Сладкое — это ведь очень плохо.

— Ага, — улыбаюсь. — А папе завари этот китайский чай, что ему прописал нутрициолог.

Обмениваемся смеющимися взглядами и расходимся. Уверен, Кристина с радостью выполнит мою просьбу. Отец обожает крепкий чёрный кофе, но врачи ему его запретили ещё в том году. А семейный нутрициолог (где они с мамой его только отыскали) прописал ему жутко противный китайский чай для стабилизации кровообращения. При всей отвратительности вкуса чай, правда, помогал, заодно делая и так нелёгкий характер папеньки просто невыносимым.

Захожу в кабинет с лёгкой улыбкой. Как там: «Сделал гадость — на сердце радость»? Какая прекрасная мудрость.

— Добрый день, папа! — приветствую родителя весьма доброжелательно, хотя и предчувствую, что этот разговор мне не понравится.

— Добрым, сын, он был час назад! — оправдывает мои ожидания родитель. — Что можно так долго решать с китайцами?

— Утверждать проценты по контрактам и договариваться о конкретных сроках поставок, — отвечаю спокойно, крепко пожимая отцовскую руку.

Мы усаживаемся за журнальный столик. Отец, конечно же, уже облюбовал себе моё кресло, оставив мне лишь неудобный диван. Впрочем, мне разницы никакой.

За последние месяцы я будто переродился: мне совершенно нет дела, в какой позиции держать удар. А то, что отец подсознательно пытается занять более выгодное положение, говорит о его неуверенности. Либо, скорее даже, о слишком большой самоуверенности. Владимир Орлов не может не владеть ситуацией!

Молчим. Папа, очевидно, ждёт, что я проявлю вежливость и начну интересоваться семейными вопросами, но… я не хочу. Мне без разницы. Как им долгие годы было плевать на мои чувства, так и мне теперь безразлично.

Всё‑таки Владимир Орлов — талантливый засранец. Хотел вырастить бездушного бизнесмена, справился с задачей на отлично. Вот только не готов он был, что собственное творение обернётся против него.

Напряжённую тишину нарушает лёгкий стук в дверь, а потом ровная дробь женских каблуков.

— Как вы просили! — вежливо улыбаясь, Кристина сервирует стол. Рядом с моим кофе оказывается маленькая тарелка с каким‑то модным сейчас шоколадом, а перед отцом — батончики из отрубей и сухофруктов, тоже рекомендованные нутрициологом. Умница какая! Давлю улыбку, предательски расползающуюся по лицу, а вот отец, наоборот, мрачнеет.

— Кофе мне организуй! — командует, резким жестом отодвигая чай.

— Иди‑иди! — отпускаю секретаря. — Тебе, папа, нельзя столько кофе. И ты прекрасно в курсе.

— А ты почему пьёшь? — тянет почти обиженно.

— А в этом сладком сиропе кофе‑то почти и нет. Это во‑первых, а во‑вторых, я утром его не пил, — проглатываю «в‑третьих», оставляя не высказанной шпильку про здоровье. Всё‑таки я не настолько скот, чтобы палкой тыкать в больного человека.

Бодаемся взглядами минуту. Отец не сдаётся, попросту отодвигает свой чай и вольготно раскидывается в кресле.

— Мне в последнее время категорически не нравится твоё отношение к семье, сын, — наконец папенька переходит к сути своего визита.

— О чём ты? — тоже отпиваю свой напиток. М‑м‑м, как вкусно. Почему я раньше никогда не пил его?

— Что это было за представление на семейном ужине? Нахамил мне, расстроил мать, выставил нас какими‑то самодурами. Как мы выглядели в глазах Владлена и Ольги? Какой пример брату подаёшь? Мать потом на успокоительных всю ночь провела, не спала толком. — Видно, как отец сдерживает себя. Очевидно, до него всё‑таки дошло, что орать и продавливать меня бесполезно. Решил манипулировать. Чувство вины и жалости — отличные механизмы для давления.

— Я не сделал ничего такого, — отвечаю спокойно.

— Как это не сделал? То есть заявить, что я деспот, отставший от жизни, — это нормально? Кичиться своим статусом в компании! Угрожать нам в конце концов! — ненадолго хватило его спокойствия.

— Пап, давай поговорим прямо, — устало выдыхаю я, не собираясь накалять градус беседы. — Всё, что я сказал, — правда. Ты не знаешь и сотой части процессов, происходящих в фирме. В своё время всю техническую часть тебе делал Ежов, после него — я. Любой наш менеджер среднего звена обведёт тебя вокруг пальца за две минуты. Ты не готов работать с новыми объёмами данных и реалиями.

— Так зачем нам такие менеджеры, что врут начальству? — рычит отец, а мне хочется закатить глаза. Удивительно непрошибаемая вера в собственную непогрешимость.

— Ты сам меня учил, что везде есть человеческий фактор. Вот это он. Гипотетический человеческий фактор, — продолжаю ровно отвечать. — Ты делаешь вид, что держишь меня в ежовых рукавицах исключительно для баюканья собственного эго. Уже давно весь твой ресурс для компании — это былое имя. Оно играет только при крупных госконтрактах. И то последние сделки показали, что, в общем‑то, меня слышат не хуже. Я не говорю, что ты больше не нужен на встречах. Просто успокойся уже. Компания работает со мной и работает отлично. Перестань угрожать мне, будто я пацан пятнадцатилетний. И если в твоей голове сейчас зреет план устроить фирме подставу, а потом показательно меня спасти, потыкав, как котёнка, носом в наделанную лужу, отбрось его. Я не буду терпеть такое отношение. Просто уйду. И тогда тебе действительно придётся включиться в управление компанией, потому что кто бы ни пришёл на моё место, в одиночку не вывезет.

Последняя фраза звучит слегка по‑снобски, но это правда. Я отлично понимаю, что мой функционал сейчас просто огромен. С заключением новых контрактов мне очень пригодился зам, который, кстати, тоже не штаны просиживает, а носится, будто муравьями покусанный.

— И куда пойдёшь? — рычит отец.

— Куда угодно. С моим опытом оторвут с руками. Или открою что‑нибудь своё. Да, не такое масштабное, зато никто не будет поучать меня по делу и без, — отвечаю честно, и эта честность отца ломает.

Я вижу, как в его глазах рушится стена уверенности. Вера в возможность манипулировать мной. Да, я не влюблённый восемнадцатилетний пацан, что искренне верил папе. Принимал его слова за истину. Не относился к его наставлениям скептически. Доверял. Любил.

— За что ты так со мной, сын? — спрашивает подрагивающим голосом. Нервно растирая подбородок.

А я будто заново вижу своего отца. Изо всех сил молодящийся, он откровенно сдавал. Годы борьбы за бизнес, не всегда успешной, сопряжённой с риском, не прошли даром. Весь образ держится лишь на работе профессионалов. Овал лица и аккуратные морщинки — спасибо косметологам. Идеальная причёска — заслуга лучшего барбершопа. Волосы подкрашиваются, получают уход и стильную укладку. И это не карикатурная покраска увядающего Казановы. Это кропотливая работа мастера: местами специально оставлена седина, чтобы показать натуральность образа, — идеально уложенные локоны, переливы от светлого к тёмному.