Якорь

От его фигуры так и веет бешенством и гневом, его и так мощная аура подавляет и раздавливает. Не знаю, с кем он там ругался в коридоре, но искренне сочувствую этому человеку. Однако стоит ему увидеть бледную меня и ногу в гипсе, как весь его гнев сдувается, будто лопнувший шарик. Заметив это, Валентина, застывшая в дверях, коротко кивает мне и испаряется.

— Ксения... — говорит Константин Владимирович надтреснуто и кулем падает на стул у кровати, где ещё недавно сидела Валентина. Ещё раз пробегаюсь взглядом по Большому Боссу EHTech: он не меньше меня похож сейчас на жертву несчастного случая!

Вижу, что Орлов несколько раз подряд начинает говорить: открывает рот, но не издаёт ни звука, лишь судорожно глотает воздух. Не выдержав, я нахожу в себе силы взять его за руку и успокаивающе погладить большим пальцем. Какая ирония, — хмыкаю мысленно, — на месяц я вновь прикована к кровати, а успокаиваю его.

— Прости меня, — выдаёт он в очередной раз, а я не могу сдержать смешок.

Аккуратно убираю свою руку: раз говорить может, значит, в себя пришёл. Ладонь моя слегка горит от ставшего непривычным мужского тепла.

— За что на этот раз? — сама удивляюсь, насколько мой голос спокоен и даже весел. Впрочем, быстро понимаю, что это какая-то внутренняя защита срабатывает. Много лет в офисе приучили держать лицо в любой ситуации.

— Отправил тебя в этот центр, где тебя чуть не угробили, — вижу, что Константин Владимирович не шутит.

— В центр, где мне помогли разобраться с психологическими проблемами и фактически поставили на ноги? — переспрашиваю с улыбкой.

— А потом сами же угробили, — на миг вновь взрывается Орлов.

— Ну, вы меня со счетов-то не списывайте. Прогнозы хорошие. Главное — дать месяц на восстановление, — говорю и внутренне сама принимаю эту данность.

Что такое месяц? 30 дней? 720 часов? За это время даже половину «Санта-Барбары» не посмотришь!

Мне стоит проявить терпение и упрямство. Я смогу — и со всем справлюсь. В конце концов, у меня есть характер, а не только слёзы и сопли.

— Ты не останешься здесь, — в приказном тоне выдаёт Константин Владимирович, — я больше не могу доверять местным специалистам.

— Нет, — отвечаю резко и выдерживаю прямой взгляд Орлова. — Я останусь здесь. Я вменяемая и в состоянии определить место прохождения своего лечения. Я пойму, если вы откажетесь дальше оплачивать моё восстановление, и самостоятельно решу этот вопрос.

— Ты сдурела? — взрывается Константин Владимирович, и он, будто ужаленный, подскакивает и начинает метаться по палате. — Причём здесь оплата? Они халатны! Они допустили это всё!

Обычно сдержанный и терпеливый, сейчас он напоминает какого-то неадеквата. Смотрю за метаниями Орлова и невольно вспоминаю слова подруг и Валентины, что мой бывший босс ко мне не равнодушен. Не станет человек из простого чувства вины так переживать. Осознание сшибает меня, но я даже не понимаю, что чувствую по этому поводу.

Все эмоции из меня будто выкачала истерика, случившаяся на руках у Валентины. Я понимаю, что мне надо как-то принять эту действительность — осознать чувства Константина Владимировича. Но у меня нет на это ресурса.

— Константин Владимирович, — тихо зову мужчину, понимая, что у него тоже своего рода истерика.

Он замирает, нервно ерошит волосы, горбится и засовывает большие пальцы за пояс брюк. С шумом выдыхает.

— Я не поеду в другой центр. Это была случайность. Максимум, кого вы тут можете наказывать, — это завхоза или поставщика тренажёров, и то — только в том случае, если были нарушения. Здесь работают специалисты, которые мне помогут. Валентина — лучший реабилитолог, и вы знаете это не хуже меня. Она знает мой организм. Только с ней я встану на ноги. Елена Аркадьевна — первый специалист, кто смог мне помочь с душевными ранами, — глотаю горький комок признания, — за долгие годы первый. Я остаюсь здесь. Не портьте жизнь ни себе, ни отличным врачам.

Орлов долго испытующе смотрит на меня, но я не отвожу взгляд. Наконец он прикрывает веки — кажется, будто мысленно считает до десяти, хотя, судя по времени, там — до всех ста.

— Хорошо, — распахивает он глаза и буравит меня ими. — Я понял вас.

Он вновь аккуратно усаживается на стул и начинает расспрашивать о здоровье и самочувствии. Принципиально обходит вопросы о происшествии, но я сама рассказываю, что запомнилось. Он сжимает кулаки, скрипит зубами, но обещает во всём разобраться и не трогать медперсонал. Разговариваем мы долго, и, к моему удивлению, весьма свободно и комфортно. Ловлю себя на мысли, что мне приятно вести беседу с Орловым не как с боссом, а как просто... знакомым.

Разгоняет нас Валентина: мне нужно устанавливать вытяжку. Орлов прощается, глядя на меня взглядом побитой собаки, напоследок легко сжимает мою ладошку.

Он уходит, а я терпеливо переношу всю экзекуцию. И лишь перед сном, несмотря на капельницу с успокоительным, срываюсь на громкие слёзы. Этот круг ада для меня начался по новой.

Только не говорите мне, что это «испытание делает нас сильнее». Я уже достаточно сильная. Можно я просто побуду слабой? Хотя бы сегодня... А обо всём остальном я подумаю, как героиня всем известной женской нетленки, — завтра!

Глава 11. У всего есть год спустя

Музыка: «Пока мы молоды» (Герои)

Ксюша

Прошло полгода

— Ксения Владимировна, я так вам благодарна! Вы не представляете! — фактически рыдает, обнимая меня Анечка.

— Ну всё-всё, я не сделала ничего, заслуживающего благодарности! — пытаюсь как-то угомонить этот фонтан эмоций.

— Вы остановили этот бронепоезд! — восклицает молодая врач-реабилитолог. Да-да, Аня больше не стажёр, а полноценный сотрудник. — Если бы вы не поговорили с Орловым, он бы уволил меня с волчьим билетом! Да посмотрите: как досталось компании-поставщику и производителю!

Да, в моём несчастном случае, и не только моём, потому что парня на тренажёре, хоть и поймали, но у него что-то повредилось в спине, — виноваты поставщики. Тросы для тренажёров, произведённых специально для медицинских центров, не прошли проверку, и сертификаты были липовые. Константин Владимирович довёл дело до уголовной ответственности. Потому что оказалось, что наш случай не первый: были ещё пострадавшие, и вообще там завязаны целевые деньги.

— Они пострадали, потому что были виноваты, — вмешивается Валентина, — но мы, правда, благодарны. Если бы не ты, полетели бы и невинные головы.

— Господи, прекратите, — взмахиваю рукой, — вы прощаетесь со мной, будто я уезжаю на другую планету! Радовались бы! Я за эти девять месяцев уже в печёнках у вас тут всех должна быть!

— Ксения... Вот ерунду же говорите, — строго цедит Елена Аркадьевна. — Давайте лучше выпьем этот чай, чтобы вы больше у нас тут не оказывались, а встретиться — лучше в какой-нибудь кофейне.

Мы дружно чокаемся чаем. У меня тут проводы. Моя реабилитация завершена — лучше не будет. В целом мне грех жаловаться: я вполне уверенно передвигаюсь на двух ногах, без каких-либо ограничений, лишь слегка прихрамываю. К сожалению, полностью восстановиться у меня не получится. В карте написано витиеватое объяснение, но мне всё равно. После всего времени, проведённого в кровати, мне совершенно плевать, что я не могу танцевать, как прежде. Если захочу сходить в клуб — за общими два прихлопа — три притопа — никто и не заметит. А что-то большее мне и не хочется. Не потому что я себе запретила, а потому что поменяла приоритеты.

Второй «подход» к вытяжке я не стала тратить на бесполезное нытьё. Организовала себе лежачее рабочее место и прокачала свои скиллы как дизайнера. Нашла удалённую работу, занялась переездом. Я больше не хочу тухнуть в офисе. Я хочу найти потерянную себя — оставшуюся там, в деревне, за грузом чужой вины.

Стряхиваю с себя эти мысли. Уже всё решено и продумано миллион раз.

— Точно решила уехать? — будто читая мои мысли, в очередной раз переспрашивает Валентина.

— Да, — уверенно киваю. — Я хочу начать всё сначала. Судьба и умелые руки врачей дали мне второй шанс, и я не хочу его потратить впустую.

Я за это время очень привыкла к больнице и персоналу. Аня, Валентина, Елена Аркадьевна, девочки-медсёстры, да даже уборщица тётя Глаша мне стали как родные. Вон, чаепитие в честь выписки организовали.

Последние месяцы меня, конечно, выпускали в город, да и в целом я могла лишь приезжать на процедуры, а жить — у себя. Но я оставалась тут. Просто я не хочу возвращаться в квартиру, которая стала лебединой песней моего одиночества: пустую, холодную, пахнущую пылью и протухшим бельём.

Когда я всё же рискнула и заехала за вещами, не смогла там находиться. Не понимаю, как мне мог нравиться этот холодный интерьер. Это же высокотехнологичный склеп, а не дом.

Поэтому я уезжаю жить обратно в деревню. Билеты куплены, такси заказано, а на месте уже поработал «клининг» по-деревенски. С Аллой и Ниной я отметила ещё на выходных. Они мужественно восприняли моё решение, пригрозив приезжать в отпуск всей толпой. А я... я была только рада. В доме должно быть шумно и громко.

Убираем со стола, приводим в порядок ординаторскую, и девочки гурьбой выходят провожать меня до такси.

На улице во всю царствует весна. Воздух наполнен свежестью так сильно, что пьянит голову. Помню, как зимой в первый раз вышла на улицу: чуть в обморок не упала. Настолько отвыкла от свежего воздуха. Всё-таки даже элитный медицинский центр пахнет внутри как обычная больница.

— Ксения Владимировна, мы так к вам привязались, — говорит Аня и тискает меня, как плюшевого зайца. — Мне будет вас не хватать.

— Ну так в чём проблема? — говорю я, улыбаясь, и дышу. Дышу-дышу, будто пытаясь напиться свежим воздухом. — У тебя скоро отпуск. Берёшь чемодан, кота — и приезжаешь ко мне в гости!

— А я и приеду, — угрожает мне, а я только хохочу. Если раньше я была не большим любителем гостей в своей берлоге, то сейчас готова привечать всех близких мне людей. Наверное, я так прячу внутренний страх не справиться. Облажаться и там, в деревне. Оказаться — как та старуха из пушкинской сказки — у разбитого корыта. Только упрямство и желание что-то изменить не дают мне трусливо сбежать с выбранного пути.

— А ты и приезжай, — дразнюсь.

Следом за мной смеются и остальные. Девочки все дружно меня обнимают.

Елена Аркадьевна напоследок говорит:

— Ксения, я невероятно горжусь той работой, которую ты проделала.

— Это вам спасибо, без вас я бы не справилась, — от души благодарю врача. Совершенно не представляю, что было бы со мной без её железной руки.

— Справилась бы, — похлопывает меня по плечу так, как когда-то это делала бабуля. — Ты умная девочка, просто потратила бы на это чуть больше времени, чем со мной. Но я тебе хотела сказать не это... Ты умная, сильная, самостоятельная — и со всем можешь справиться сама. Твои родные гордились бы такой дочкой и внучкой, но позволь иногда быть сильным кому-то другому...

Тяжело вздыхаю, щурясь от шаловливого солнечного луча, который слепит меня. Я понимаю, на что намекает Елена Аркадьевна. Эти полгода мы переписывались с Костей... с Константином Владимировичем.

После того дня, когда случилась моя повторная травма, он больше ни разу не приезжал. И, очевидно, не потому что не хотел, а потому что боялся опять сделать хуже. Это чувствовалось в его сообщениях, чувствовалось в посылках. Раз в два дня мне присылали всякие полезные вкусняшки. Я даже не представляю, где его секретарша умудрялась всё это находить. Понятно, что в Москве и золотое руно купить можно, но разнообразие полезностей впечатляло.

Я поняла, что у него есть чувства ко мне, после той памятной встречи. Просто я не готова к отношениям. И даже внимание мужчины меня слегка пугает. Я даже к Елене Аркадьевне пришла, опасаясь, что это очередная травма и я буду шугаться мужчин до конца дней своих.

К счастью, травмы у меня нет. Есть разумная осторожность.

— Тебе сделали очень больно: и физически, и душевно. Вот у тебя болит нога после перелома. Тебе же не дают на неё сразу вставать. Делают упражнения всякие, восстанавливают, проверяют на рентгене, чтобы всё срослось. Так и с душой, сердцем. Нужно время, чтобы рана зажила. Вот только рентгена для души ещё не придумали, — сказала она тогда.

А я решила, что простое общение станет тем самым «упражнением» для души — постепенным восстановлением веры в себя и в мужчин. Наученная чужим уроком, я не стала врать Константину Владимировичу и сразу сказала, что ни о каких романтических чувствах с моей стороны речи не идёт. Он же лишь прислал смеющийся смайлик и короткое голосовое:

— Я и не рассчитывал, — произнёс его спокойный, глубокий голос, а у меня впервые за месяцы дрогнуло что-то женское. Едва уловимо, на грани сознания. Я — трусишка и тут же запретила себе думать об этом, но в моменте было... приятно.

В центре было полно мужчин: пациенты, врачи, посетители. Внимания мне хватало, но ни с кем, кроме него, я так и не смогла шагнуть хотя бы в сторону приятельства.

Орлов не только мило переписывался со мной. Он действительно очень помогал, взял на себя огромную нагрузку по моей реабилитации. В конце концов, только месяц назад он согласился меня уволить — всё это время не только оплачивая все больничные счета из личного кармана (это уже местные кумушки разузнали), но и выплачивая мне зарплату.

А я морозилась, сохраняя дистанцию.

Хотя это не мешало нам прекрасно болтать вечерами в мессенджерах. Получать фото очередного исчёрканного красным отчёта с грустным смайликом:

Константин Владимирович: Вот на кого ты меня бросаешь?

Орлов не упускает случая поуговаривать меня вернуться на работу. А я держусь, просто-напросто запретив себе сомневаться.

Ксения: Вы прекрасно справляетесь. Но на третьей странице пропустили результаты бета-теста. Они кривые.

Смеюсь в голос над обиженными смайликами и голосовым:

— И это называется отлично.

От этого общения я получаю небывалое удовольствие.

Неожиданно для меня. Хотя почему неожиданно? Я прекрасно знала, что младший Орлов — эрудированный, начитанный, смекалистый, но мне почему-то казалось, что он такой мажор на пафосе. А он оказался простым, увлекающимся, заинтересованным. У нас совпали интересы в книгах, музыке. А ещё он мне посоветовал интересные фильмы из старой советской классики. Я открыла для себя советские мюзиклы, и они оказались не менее качественными, чем зарубежные. Голос его однофамилицы Орловой1[3] просто поражал.

Никогда не подумала бы, что Большой Босс интересуется таким. И мне действительно было увлекательно с ним просто переписываться. Это было странно и поначалу неловко, но с каждым разом всё больше затягивало.

А сейчас я поступаю трусливо. Я сбегаю, ничего ему не сказав.

— Так и не сказала? — спрашивает Валентина, видя мою задумчивость. А я лишь качаю головой, жмурясь от яркого весеннего солнышка.

— Трусиха, — как всегда безапелляционно припечатывает меня врач.

А я лишь пожимаю плечами. Девочки корректно не лезут в душу — прекрасно понимают, что одно дело поставить на ноги себя, и совсем другое — реанимировать свои чувства.

Последние минуты проходят неловко: все уже всё сказали, но оставить одну меня не могут. Тишину разбавляет громкий стук дятла в местном парке. В сочетании с весенним ветерком, солнышком и пением других птиц он создаёт ощущение свободы, снижая градус неловкости.

Наконец приезжает моё такси. Ещё раз обнимаемся со всеми под укоризненным взглядом таксиста, и я оглядываюсь назад. Прекрасное здание, в котором я мечтаю больше никогда не появляться. Забыть эти роскошные ветви дуба и серые коридоры, оставив в жизни лишь тёплые улыбки и хороших людей.

Усаживаюсь на заднее сиденье и прикрываю глаза. Таксист тихонько ругает под нос пробки, погоду, политику. Такой забавный старичок: всем недовольный, но абсолютно не нуждающийся в собеседнике — сам себя спрашивает, сам отвечает.

Еду на вокзал, любуясь видами из окна: уже совсем зелёный лес быстро сменяется жилыми домами. Они все такие разные: кирпичные, деревянные, блочные. Большие и маленькие. Старые и новые. Дворцы, что прячутся за забором в шесть метров, и открытые избушки, лишь огорожённые рабицей.

Впереди — новая жизнь. Какой она будет? С запахом автомобильного освежителя воздуха «Sexoholic» или с ароматом давно забытого навоза?

Может быть, я зря не сказала Косте об отъезде? Он ведь расстроится.

Хватаюсь за телефон, чтобы написать, но вспоминаю, что он опять в Китае. Он в этих командировках устаёт, как раб на галерах. Не хочу его волновать.

А приехав и узнав, что я сбежала — он не будет волноваться?

Ой, всё!

По радио играет душераздирающая музыка, и меня накрывает. Подпеваю себе под нос, сглатывая предательские слёзы:

— А жизнь не кончится завтра,

Она у нас будет длинной…

Обещаю себе: хватит!

Но остановиться не могу.

Всё!

Всё.

Я могу... жить дальше!

Всю дорогу до вокзала я сжимала в руках телефон, гипнотизируя его, будто змею, но… так ничего и не написала.

— Дура, — сказала бы на это Валентина. — И трусиха.

И она была бы права.

Глава 12. Шансов больше нет?

Музыка: «БИЗИ» ( Police In Paris , Ida Galich )

Костя

Я наконец-то вернулся в Москву из Китая. Надеюсь, эта командировка стала последней на ближайшие полгода. Все основные вопросы закрыты, контракты подписаны, а текучку можно решать и с менеджерами.

С трудом удерживаюсь от того, чтобы полноценно размять спину, едва сойдя с самолёта. Под любопытными взглядами персонала аэропорта позволяю себе лишь лёгкие наклоны шеи. Насколько бы комфортным ни был перелёт «Пекин — Москва», спина у меня болит после него всегда.

В зоне досмотра меня встречает Мирон. В этот раз я летал с его сменщиком, оставив Мирона проверять последние контракты с госкорпорациями здесь. Я не верю, что отец действительно решится подгадить собственной компании, но реализовать это через работу с федеральными деньгами — самый простой способ. А потому проверять, проверять и ещё раз проверять!

— Вечер добрый, — приветствуем друг друга крепким рукопожатием.

Дышу полной грудью и, не выдержав, всё‑таки растираю с усилием затёкшую шею. Как бы пафосно это ни звучало, даже здесь, в совершенно безликом аэропорту, пахнет родной землёй. Китай — совершенно не моя страна. С её едой, вкусами, традициями и менталитетом он остаётся чуждым мне. Даже резковатый медицинский оттенок запаха из-за нон-стопной работы вентиляции в терминале кажется здесь каким-то другим. Родным, что ли? С привкусом беляшей из ларечков у старых автобусных станций.

— Какие новости? — уточняю у Мирона, пока мы целенаправленно движемся к выходу.

— Всё в текущем режиме. Все документы проверены — остались лишь ваши подписи, и можно запускать производство, — бодро тараторит мой личный начбез.

— Отличные новости, — вяло улыбаюсь. Ещё год назад я бы сиял, как свежевыпущенный экран последнего смартфона, но ситуация изменилась. Мне не безразличны успехи EHTech, но теперь они не являются ни способом заслужить одобрение отца, ни чем-то лично значимым.

— Как дела у Ксении? — спрашиваю на ходу.

— Всё хорошо, — говорит Мирон подозрительно мягко, будто тоном успокаивает меня. У него есть такая привычка — перед плохими новостями. Потому притормаживаю, пытаясь поймать его взгляд. — Её выписали, и она уехала в деревню.

— Что?!

От неожиданности чуть не врезаюсь в спешащего рядом мужчину. От неизбежного столкновения спасает лишь блестящая реакция Мирона.

— Ещё раз повтори, — рычу на ни в чём не повинного начбеза. — Что сделала Ксения Владимировна?

— Уехала к себе в деревню, — спокойно повторяет он.

Стою столбом прямо на проходе и перевариваю новость. Я догадывался, что она это планировала — по определённым оговоркам, по ностальгии, мелькавшей в её сообщениях. Но до последнего надеялся, что она не сделает этого. Или хотя бы предупредит, что не собирается оставаться в Москве.

Судорожно вдохнув, лезу в карман за телефоном. Почти девять часов полёта без нормальной связи. Вдруг пропустил что-то? Проверяю — и ни-че-го. Ни одного входящего ни в одном из мессенджеров, ни одного сообщения, ни одного пропущенного звонка — ничего нет.

Получается, несмотря на всё наше общение, на откровенную симпатию, общий юмор, интересы и... флирт — она всё равно сбежала?

Молча и трусливо!

Ощущение, будто в груди пробили дыру и весь кислород выпустили. Сердце стучит, будто я на усиленной тренировке, а тело становится ватным и непослушным. Всю дорогу до машины едва плетусь. Забираюсь на заднее сиденье и только с третьей попытки застёгиваю ремень безопасности. Руки колотит от нервного напряжения. В голове — вакуум. Мысли сначала навалились снежным комом, а потом разбежались. Во мне — какая-то зияющая пустота. Так плохо мне не было даже после подслушанного разговора отца и дяди. Будто кто-то взял и, как кегли в боулинге, разнёс всё внутри.

— Константин Владимирович, можно сказать? — аккуратно спрашивает Мирон.

— Да... да, конечно, — трясу головой, вырываясь из поглощающей меня пустоты.

— Вы не принимайте это близко к сердцу, — оборачивается он ко мне с переднего сиденья. — Ксения Владимировна — она ведь женщина. Пусть и более рациональная, чем многие другие, но от этого не менее импульсивная. Ей страшно, и она выбирает не привычный сценарий. Вместо типичного «бей», она впервые в жизни бежит от проблем. И это тоже кое-что значит.

Зависаю над этой мыслью. Мирон тактично отворачивается, даря мне возможность переварить всё.

Бей или беги?

Выросшая как личность в бетонных джунглях нашей столицы, Ксения обладает бульдожьей хваткой. Я никогда не видел, чтобы она пасовала перед трудностями. В любой ситуации она шла вперёд — не мытьём, так катаньем. Это не был мужской стиль решения проблем: когда ты прёшь вперёд на пределе сил, не оглядываясь. Нет — она выбирала лучший маршрут, анализировала, делала выводы, тактически отступала, но всё равно шла вперёд. Поэтому я и сейчас решил, что её отъезд — это не совсем трусливое бегство. Это стратегическое решение, в том числе — чтобы отсечь меня. Этакий жирный намёк, что мои знаки внимания излишне навязчивы.

А если я не прав?

Если это просто побег?

Если это был момент трусости, как и говорит Мирон?

О, женщины… Имя вам — коварство.

Стону вслух. Хочется малодушно опять свалить всё на отца. Лишив меня, по сути, нормальных отношений с женщинами, переведя всё на товарно‑денежные отношения, он будто отключил во мне опцию понимания женщин.

Как понять женскую логику? Для меня это какой‑то мандельбаг1[4]. Все их эмоции, гормоны, скрытые мотивы остались для меня непрописанным сценарием.

Я совершенно растерян в своих попытках завоевать Ксению. Как только мне кажется, что всё налаживается, жизнь подкидывает жёсткую оплеуху. Сначала просьба её врача не приходить, потом её повторная травма, теперь отъезд.

Я ничего не понимаю.

Я бессилен в этом.

Я... запутался и в себе, и в её реакциях.

Хочется малодушно напиться и забыться. Достаю телефон и набираю брата.

— Аркаш, ты где?

Я мог бы узнать у охраны, но хочу живого общения.

— Отмечаю окончание мозговзрывательного рабочего дня! — сквозь шум доносится до меня слишком радостный ответ.

— В клубе бухаешь? — едко хмыкаю.

Почему-то я в его возрасте не находил времени весело оттянуться, пусть и в пятницу вечером. Зависть — отвратительное чувство, а именно она накатывает на меня в моменте: зависть к его лёгкому отношению к жизни, к тем опытам, через которые он прошёл. Сожаление об упущенных возможностях. Мыслю в моменте — будто ментально я глубокий пенсионер.

— Обижаешь! Культурно отдыхаю в лучшем клубе столицы, — брат непробиваем, а меня внезапно берёт злость.

А чем я хуже? Я рано списываю себя со счётов!

— Адресок-то лучшего клуба скинь, — улыбаюсь ехидно. — Братец приедет помочь тебе отметить!

— О-о-о! Надо обвести этот день красным в календаре! Сам Константин Владимирович Орлов — сразу после командировки не едет править договора и пахать вместе со всей фирмой от зари до зари — барин отдыхать изволит! — Аркаша привычно меня стебёт, но это неожиданно меня цепляет. Как-то очень по-больному. Что-то невнятное отвечаю брату и вешаю трубку.

— Ты знаешь, где Аркаша тусуется? — не дожидаясь локации от брата, спрашиваю у Мирона.

— Да, один из новых клубов на...

Совершенно невежливо перебиваю:

— Отлично, поехали туда!

Мне тоже хочется тусить, отжигать и быть просто мужиком, которому ещё нет и сорока! Забыть хотя бы на вечер о своём статусе «биг босса». Сделать не то, что «надо», а то, что «хочу».