Якорь

Лена Коваленко

Якорь

Пролог

Музыка: «Пока мы молоды» (Герои)

Ксения

С момента аварии прошёл год.

Еду на пассажирском сиденье такси. У водителя играет радио. Подпеваю дерзким молодым голосам:

А жизнь не кончится завтра,

Она у нас будет длинной,

Но ты успей всё сказать мне,

Пока мы молоды…

Пока мы любимы…

Смахиваю непрошенные слёзы с глаз. За эти месяцы я слишком много рыдала. Вставая на ноги, восстанавливалась, сцепив зубы. Я делала многое через боль, слёзы и сопли.

Обещаю себе, что вот это последние слёзы.

Жизнь преподнесла мне отличный урок. Наказала за излишнее доверие, наивность, жестокость и глупость. Урок усвоен. Мне стоит многое пересмотреть и начать жизнь сначала.

В конце концов, у меня есть деньги и жизнь.

Я ещё вполне молода, ну а любовь… Дай бог, придёт когда‑нибудь.

Пока же у меня грандиозные планы: научиться водить авто на автомате. Комиссия дала добро, и я загорелась этой мыслью.

Отремонтировать бабушкин дом.

Наладить там интернет.

Освоиться на рынке фриланса.

Наслаждаться жизнью…

Звучит всё грандиозно, вот только горькие слёзы всё больше и больше бегут по лицу.

Всё! Это последние!

Важное предупреждение 18+

Произведение содержит сцены и описания деликатного характера: насилие, травмы, употребление алкоголя, табака и наркотиков, а также нецензурную лексику.

Всё изложенное — художественный вымысел. Автор КАТЕГОРИЧЕСКИ не пропагандирует деструктивное поведение, не романтизирует насилие и не призывает к подражанию действиям персонажей. Персонажи и события вымышлены; совпадения случайны.

Мир произведения — альтернативная версия России с собственными особенностями. Поведение и поступки персонажей могут противоречить личным моральным ус тановкам и ожиданиям читателей. Про шу читателей относиться к тексту критически и осознанно, учитывая его художественный характер.

Глава 1. Еда и тошнота

Ксюша

Примерно три с половиной месяца с момента аварии.

— Ксюша! Тебе надо есть! — рычит на меня мой реабилитолог Валентина. — У твоего организма просто нет сил что‑либо делать! Конечно, для твоих костей хорошо, что у тебя небольшой вес, но не настолько же! Если не будет еды, ты просто не встанешь!

— Я это прекрасно понимаю, — говорю спокойно. Потому что, правда, понимаю, но ничего поделать не могу. Мой организм отторгает еду. Вот и сейчас я съела вкуснейшие сырники на завтрак, а через пятнадцать минут вернула их этому миру в самом непотребном виде.

— Понимаешь, но не принимаешь, — грустно отвечает Валя. — Что у тебя с психотерапевтом?

Робко улыбаюсь. Да, моя проблема не в работе ЖКТ или инфекции, моя проблема в голове. Среди огромного перечня необходимых лекарств у меня появились антидепрессанты, а в однообразном расписании дня — беседы с психотерапевтом.

— Ну… терапия идёт, — отвечаю размыто. Не знаю, как ответить, что мне не удаётся найти контакт с врачом. Он смотрит на меня профессионально‑препарирующим взглядом начальника, и у меня нет никакого желания делиться с ним личным. Хочется, как обычно, спрятаться за маской холодного профессионала, но и это сделать я не могу, потому что больше не тот профессионал.

— Ксю‑ша‑а‑а… — угрожающе тянет Валентина.

Вот с ней у меня хорошие отношения. Несмотря на её грозный вид и периодическое желание взвыть от нагрузок, я не воспринимаю её как угрозу. Она умеет… располагать. Быть строгой, но дружелюбной. Мне не хочется с ней халявить, но и спрятаться в раковину своих обид тоже не тянет.

— Я не могу найти с ним контакт, — наконец сознаюсь. — Он ведёт себя как большой начальник в офисе, у меня на эту тему, похоже, появились какие‑то триггеры.

— Пафосный засранец, — вполголоса ругается мой куратор. — Ладно, это не проблема. В конце концов, у нас в центре не один психотерапевт. Сегодняшнюю встречу отменяем, а с четверга будешь работать с другим специалистом.

— Спасибо, — вяло улыбаюсь и отвожу взгляд к окну.

Валентина прощается и уходит к другому пациенту. Нас таких у неё трое: я, молодой парнишка с боевым ранением и очень бойкая бабулечка. Вот у той случай самый простой технически, но из‑за возраста — куча сопутствующих проблем. Как и у меня, только я её младше на целую жизнь.

На самом деле я даже понимаю, почему мой организм отказывает мне в еде. Потому что глубоко в подсознании я ненавижу саму себя: за то, что наивная дура; за то, что как специалист оказалась так себе; за то, что не смогла уйти из фирмы достойно; за то, что стала проблемой для Босса.

Он, кстати, появляется у меня в любое свободное время, и это заставляет чувствовать себя ещё хуже. Я не представляю в своей реальности такого, чтобы наш властный Большой Босс, как какой‑то мальчишка, бегал в больницу к сотруднице. Хорошо, что мой реабилитационный центр находится в области, и ездить сюда каждый день, как это было, пока я лежала в «Склифе», Орлов не может.

Мне ненавистно его чувство вины. Потому что я сама его виноватым не считаю. Прогнав за последние два месяца в своей голове всё произошедшее, могу сказать однозначно: на месте Орлова я поступила бы так же. Когда на одной чаше весов — репутация компании и возможность поймать за хвост конкурентов, а на другой — рядовой специалист, выбор очевиден.

Если бы я не игнорировала своё самочувствие… Не знаю, приняла бы какие‑то лекарства, не попала бы под машину, то мой босс просто переступил бы через эту ситуацию и пошёл дальше.

Мне бы самой было легче так, но… Всё уже случилось. Мне надо с этим жить.

Самое сложное тут — именно отпустить ненависть к себе. Внутреннее отвращение. Я не соврала Валентине, я всё понимаю, но не могу…

Антидепрессанты не дают тонуть в этих мыслях, но и двигаться вперёд я не могу.

Может быть, проблема в том, что я специально игнорирую все мысли о Яше. Может, потому что я не знаю, куда двигаться дальше.

Я очень хочу встать с этой кровати, перестать 24 на 7 пялиться в это осточертевшее окно. Ветки дуба, что растёт напротив, вызывают у меня уже тошноту. Хотя поначалу радовали своей зеленью.

Хочу встать, но не понимаю, куда идти дальше. Чётко знаю, что на работу в офис не вернусь. Работая с полной отдачей для фирмы, я потеряла что‑то важное, жизненно важное. Вся эта история — это урок мне. Дальше так нельзя. А как по‑другому — я не знаю.

Психотерапевт вчера долго пытался погрузить меня в радостные моменты, но так и не смог. Я честно представляла, как мои ступни тонут в ворсе любимого белого ковра, а я стою и любуюсь видом вечерней Москвы. Прямо прочувствовала этот момент, но не ощутила и сотой доли тех эмоций, которые раньше вызывало это любимое действие. Мне стало некомфортно и как‑то гадко.

Я поняла, что квартира, которую с такой любовью обставляла для себя, больше не кажется уютным гнёздышком. Любимая работа вызывает отвращение. Еда не радует. Я потерялась где‑то в себе и пока не могу найтись.

— Привет, дорогая! — из мыслей меня вырывает бойкий голос Аллы. Губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Привет! Ой, а кто это к нам пришёл? — тяну руки, чтобы потискать милую булочку — младшую дочь Аллы и Игоря. — Какая она у вас хорошенькая!

Обнимаю полуторагодовалую малышку и с удовольствием вдыхаю её запах, пока маленькая Соня восторженно играется с моими слегка отросшими после операции волосами. На ней платье с розовыми бантами, шляпка и носочки в тон. Такая маленькая зефирка. Играясь, прикусываю её пухлые щёчки и щекочу животик.

— Если ты похудеешь ещё хотя бы на килограмм, я не дам тебе Булку на руки! — притворно зло отчитывает подруга. — Она тебя попросту пополам сломает.

— Ой, да ладно! Сколько в ней того веса? — шутливо поднимаю малышку на вытянутых руках и тут же жалею, потому что Булка на то и Булка, что весит как маленький слонопотам.

— Ксюша! — испуганно перехватывает дочь Алла. — Ты же реально сломаешься! В ней пятнадцать килограмм живого веса!

— Ал, ну не дистрофик я! В конце концов, руки сейчас мои главные инструменты для передвижения, и если я уж себя поднимаю, то с ней точно справлюсь, — успокаиваю подругу и с улыбкой наблюдаю, как вреднючая Сонечка вырывается из рук мамы и начинает носиться электровеником по палате.

— Это в голове и не укладывается! Ты себя в зеркале‑то видела? — хмурюсь.

Конечно, я видела себя. Вместо привычных волос до середины лопаток — короткий отрастающий ёжик в стиле «Солдата Джейн». Вместо живого блеска глаз — непонятная муть, веса — на одну Сонечку меньше, чем было. Несколько тонких шрамов у виска и глаза — почти незаметных со стороны, но не для меня. Видеть своё отражение не очень хочется. Эта версия меня крайне бесит.

— Ксюх, я не то имела в виду… — начинает извиняться Алла, понимая, что ляпнула что‑то зацепившее меня, но я её перебиваю.

— Всё ты правильно сказала, просто… ммм… Не привыкнуть мне, — пытаюсь объяснить реакцию.

— Так и не надо привыкать! Надо идти вперёд, — уверенно отвечает Алла. — Смотри, я тебе принесла запечённые яблоки с творогом. Ты их очень любила раньше. Врач твоя разрешила, я прошла фрик‑контроль.

Хихикаю. Да, Валентина бдит, заставляя медсестёр тщательно проверять все передачи своим пациентам. Из контейнера доносится давно забытый запах: тёплый, мягкий, с лёгкой кислинкой. Он сразу отправляет меня в далёкое детство. Бабуля очень любила запекать яблоки в печке.

На вкусный запах тут же топает Соня — она никогда не пропустит приём пищи. Любой пищи. Алла смеётся, рассказывая, как они со старшей дочкой прячутся в туалете, чтобы поесть суши. В остальных случаях загребущие руки малышки отвоёвывают себе пищу.

— Хочешь? — спрашиваю, устраиваясь за столиком у кровати. Ходить и вставать я не могу, а вот свесить ноги на пол — вполне.

— Дя! — выдаёт она и так комично облизывается, что мы с Аллой хохочем вслух.

Делим порцию яблок на троих и под бдительным оком мамочки едим с Соней по очереди. Будь Алкина воля, она бы и меня сейчас кормила «за маму, за папу и за бычка из стишка».

Как‑то незаметно за болтовнёй и вознёй с малышкой я съедаю свою порцию и половину Аллиной, которую она радостно отдаёт.

— Мир несправедлив. Тебе вот мясо на кости не наесть, а мне бы лишнее убрать! — демонстративно оттягивает прибавившийся после третьих родов жирок на животе. — Эти килограммы как пришли ко мне, так и не уходят. Может, тебе по‑братски отжалеть?

Закатываю глаза. Сколько себя помню, подруга борется за идеальную фигуру, но проигрывает в неравном бою с генетикой и ритмом жизни.

Хочу заверить, что лишние килограммы не портят её, а лишь добавляют сочности, — но давлюсь куском яблока. Атмосфера вокруг меняется, и я точно знаю почему: в больницу приехал Константин Владимирович.

После аварии я чувствую его присутствие на каком‑то сверхъестественном уровне. Стоит ему приехать, и моё тело становится жёстким, натянутым, будто струна.

Отодвигаю недоеденное яблоко.

— Спасибо, Алл. Всё очень вкусно, — пытаюсь побороть накатывающее чувство тошноты. Я должна быть сильной! Иначе мне вон Булку тискать не дадут! Вымученно улыбаюсь маленькой шкодине, которая старательно ладошками размазывает остатки своего яблока по тарелке.

Глава 2. Прощение или прощание?

Ксюша

Дверь в палату распахивается, и входит Константин Владимирович: как обычно, деловой, властный и непривычно усталый. Мне кажется, что он стал суше. Под деловым костюмом это не очень заметно, но когда он остаётся в одной рубашке, рельеф мышц виден слишком отчётливо.

— Всем добрый день, — здоровается и слегка тушуется, увидев меня и Булочку за столом. — Не помешал?

— Добрый день, мы уже почти доели, — вымученно улыбаюсь, переживая противное ощущение мути где‑то в грудине, и помогаю Алле убрать со стола. — Дайте нам пару минут, и я освобожусь.

— Хорошо, — бывший босс кивает и выходит в коридор.

Мои подруги знакомы с боссом ещё с тех пор, как я валялась без сознания. Нина и Алла всегда с ним холодно любезны, так, будто он ветеринар и из сострадания при них котёнка удавил. И если для Нины это привычный формат общения с людьми, то Алла обычно — добрейшая душа, обожает всех и вся. Странно видеть её такое поведение, но они обе ничего не комментируют, лишь отшучиваются.

— Мы пойдём, Ксюш, — улыбается Алла, вытирая перепачканную моську дочери.

— Вот ещё! Тащились в такую даль, чтобы сбежать из‑за Орлова? — возмущаюсь. — Идите погуляйте на территории, мы с ним минут десять переговорим, и я спущусь к вам. Прогуляемся вместе. Пододвинь коляску, пожалуйста.

— Коляску держи, — подгоняет она мой транспорт вплотную к кровати, чтобы я с помощью рук могла пересесть. — А мы поедем. Ещё дела есть. У Юльки вечером отчётный концерт, она там стрессует.

Понимающе улыбаюсь: старшая дочь Аллы уже подросток и волнуется крайне своеобразно. Вроде и нервничает, но поддержать никому толком не даёт. Ну потому что: «Я же взрослая!» При этом, если никто не делает попыток поддержать, дуется: «Я вам совсем не нужна!»

Мы с Ниной тихо угораем над подростковой биполяркой, вспоминая свои школьные годы, а Алла, конечно, страдает. Потому что она прекрасная мать и всех детей любит, за каждой душой болеет.

— Ладно! Привет ей передавай и видосик пришли! — собравшись с силами, пересаживаюсь в коляску. Алла попыток помочь не делает. Знает, что я только рычать буду.

Расцеловываю подругу, тискаю на прощанье малявку. Такая она милашка у ребят. Уходя, девочки впускают Константина Владимировича.

— Ксения! Ну зачем вы сами! Я бы помог! — возмущается он, замечая, что я встречаю его в кресле.

— Мне надо привыкать к самостоятельности, — отмахиваюсь от помощи, и получается даже слишком сухо. Почти высокомерно, что в моём положении выглядит как минимум странно.

— Как ваше самочувствие? — Орлов не реагирует на мой тон. В его голосе — искреннее беспокойство. От этого становится ещё хуже, и я старательно концентрируюсь на хорошем, чтобы организм вновь не подвёл меня.

— Без особых изменений, — выдавливаю, пережив очередную подкатывающую к горлу волну. Смысла скрывать своё состояние нет: информацию он может получить и от медперсонала. — Постепенно возвращаем подвижность ноге. Если всё пойдёт в хорошем темпе, месяца через три встану. Необходимо только наладить питание.

— Чем вам помочь? Организовать доставку продуктов? Какая‑то специфическая диета? — тут же включается босс в Орлове. Он также ведёт себя во время мозговых штурмов, накидывая сотни вариантов в секунду. Понимаю, что возможность помочь мне — это его вариант облегчить свою душу, и обычно соглашаюсь на всё, но не сейчас. Еду, заказанную для меня бывшим начальником, я точно есть не смогу.

— Проблема не в качестве еды, а в голове, — поясняю, постукивая пальцем себе по виску. — Я работаю с психотерапевтом, и ситуация должна скоро решиться.

— Хорошо, — Орлов кивает, закрывая для себя вопрос, и в палате повисает гнетущая тишина. Мне не о чем с ним разговаривать, а ему? Не знаю.

В любовных романах, когда босс ездит в больницу к героине, у них находятся общие интересы, вспыхивает симпатия и заканчивается всё свадьбой и десятком совместных детей. Однако это жизнь, а не роман. В реальности нам абсолютно не о чем разговаривать с Орловым, кроме работы, которая меня теперь не касается, и моего здоровья, которое уже набило оскомину.

Внезапно налетают воспоминания о Яше. Я умом знаю, что это всё была игра с его стороны. Я была просто заказом, и все эти беседы при Луне — лишь грамотная подготовка и изучение объекта, однако сердце предательски сжимается. Чёртовски больно. Не от разбитого сердца, а от осознания, что вот эти мелочи — сплошная фальшь.

Игнорируя Константина Владимировича, подъезжаю к окну и смотрю на опостылевший дуб: он хотя бы не вызывает болезненных воспоминаний.

— Ксения, ко мне тут сегодня подошёл Иван… — разрывает давящую тишину какой‑то неуверенный голос Орлова. — Он сказал, что вы поблагодарили всех за беспокойство, но попросили больше не писать. Могу я спросить: в чём дело? Мне кажется, ребята искренне за вас волнуются и скучают.

— Хвост надо рубить разом, а не по частям, — отвечаю, не поворачивая головы.

Я только пришла в себя от дурацких воспоминаний, а босс подкинул ещё дровишек в горнило моей внутренней боли. Тянусь к тумбочке и беру воду. Отпиваю большой глоток, пытаясь избавиться от противного чувства в горле.

— Не понял вас? — спустя паузу всё‑таки уточняет Орлов.

— С коллегами меня связывают только рабочие отношения. Не хочу подставлять их под проверку СБ: всё‑таки я неблагонадёжный сотрудник, и общение со мной может их скомпрометировать, — с тяжёлым вздохом поясняю очевидное.

— С чего вы взяли? — возмущается Константин Владимирович, но, вспомнив наш разговор перед аварией, осекается. Тяжело дышит, но продолжает: — Ксения, это всё недоразумение. Никто не считает вас неблагонадёжной. Вы по‑прежнему наш сотрудник, просто на больничном. Коллеги ждут вашего возвращения.

Всё‑таки оборачиваюсь к нему. Не знаю уж, что там у меня на лице, но, поймав мой взгляд, Орлов резко дёргает галстук. Будто ему не хватает кислорода.

— Зря ждут, — говорю хриплым голосом. — Я не вернусь в компанию.

— Что? — переспрашивает растерянно Константин Владимирович.

— Я не вернусь в EHTech, — терпеливо повторяю.

Орлов застывает. Какое‑то время даже не моргает, слепо глядя на меня. А потом его будто срывает: он рывком стягивает галстук, сдёргивает его, будто удавку, — следом летит пиджак.

Константин Владимирович порывисто шагает ко мне и садится на корточки, заглядывает мне в глаза.

— Ксения Владимировна… Ксюша… простите меня. — Его голос прерывается, вибрирует, выдавая внутреннее смятение. На меня же нападает странная апатия. Я будто смотрю на всё со стороны.

— Не надо, Конст… — хочу его остановить, но мужчина меня перебивает.

— Надо! Давно надо! — восклицает и взволнованно продолжает. — Понимаете, Ксения, когда принимал то решение использовать вас «в тёмную», я был уверен, что для вас увольнение не будет потрясением. Все психологические выкладки говорили, что вы карьеристка, но не имеете особой привязанности к месту. Этакая деловая стерва. Я был уверен. — Сокрушённо качает головой и морщится, как от зубной боли. — Когда случилась авария, я заставил провести служебное расследование. Оказалось, что Татьяна Станиславовна посчитала, что у нас с вами роман. Решила устранить конкурентку из фирмы и соблазнить меня. Она уволена и никогда не сможет работать психологом. Я позаботился. Сергей же… Он, знаете, фанат своего дела. Для него вскрыть наших врагов — как для лудомана очередная выигранная партия.

Грустно ухмыляюсь. Да‑да, оправдывайте этого мудака. Сергей просто — козлина, который после ухода жены ненавидит всех женщин. Мы для него — расходный материал. Не удивлюсь, если он даже обрадовался, что всё так вышло. Вообще не понимаю, почему такой адекватный руководитель, как Орлов, держит настолько нестабильного начальника службы безопасности.

— Да и когда разговаривал с вами, не заметил какого‑то особого потрясения. Вы умеете держать лицо. — Орлов грустно хмыкает, растирает рукой лицо и продолжает. — Даже охрана на выходе поняла, что с вами что‑то не так, только когда вы машину не заметили. Хотя вы шли из офиса днём — что вообще нонсенс для такого трудоголика.

Константин Владимирович говорит, говорит и говорит. Сумбурно и смазано, вываливая на меня всё больше абсолютно ненужных мне подробностей. Вместе с его откровениями ко мне подкрадывалась апатия — частая спутница последних дней. Стряхивать с себя липкое ощущение безразличия к жизни с каждым разом всё сложнее. Провалиться в жалость к себе и ненависть к окружающим оказывается очень просто. Бороться с внутренним демоном лени, который получил полный карт‑бланш в связи с отсутствием работы, стоит титанических усилий. Каждый раз я повторяю себе как мантру, что хочу жить. Раз выжила, значит, должна ходить. Раз судьба дала мне знак и шанс, значит, должна начать всё сначала. Моё подсознание с трудом справляется, а тело вновь корёжит. В голове на повторе — слова Валентины про силу и реабилитацию. Удерживаю себя от рвоты только силой воли.

Изнутри поднимается волна жгучей злобы. Исповедь босса для очищения собственной совести толкает меня с горы в очередную внутреннюю мясорубку.

— Что вы от меня сейчас хотите? — максимально холодно произношу, прямо глядя в стальные глаза напротив.

Наверное, этот тон выглядит смешным на фоне моего ужасного вида, но голос пока — единственное доступное оружие. Голос и остатки внутренних сил.

— Я? — удивлённо переспрашивает Орлов, моргает, будто стряхивая помутнение, и вглядывается в моё лицо. Ищет там подсказки, что ли? А мне до жути хочется спрятаться. Как никогда остро чувствую своё несовершенство сейчас: худобу, бледную, болезненную кожу, сломанные ногти, короткие волосы. Собираюсь, чтобы никак не показать внутреннюю уязвимость.

— Вы‑вы, — киваю уверенно. Кто б знал, сколько сил мне это стоит.

— Ничего не хочу, — ошарашенный взгляд Константина Владимировича даже как‑то успокаивает мою внутреннюю бурю. Редкое зрелище. Мне неожиданно досталась привилегия видеть Большого Босса разным, а не только властелином мира.

— Тогда зачем вы рассказываете мне всё это? — вдохновлённая видом шефа, нахожу в себе силы быть резкой. — Поверьте, у меня нет абсолютно никакого желания знать подробности. Они меня не успокаивают ни разу. Мне хватает последствий.

— Если же вы пришли получить моё прощение, то это бессмысленно. Зла на вас я не держу. — Смотрю прямо и открыто, чтобы не сомневался в моих словах. — Как руководитель вы сделали всё правильно. Я бы поступила так же. Благо компании стоит выше даже моей собственной жизни. Если бы те разработки ушли налево, последствия не только для компании, но и для всего рынка были бы катастрофичными.

— Если же вы просто хотите выговориться, то найдите себе другую жилетку, — мой тон становится более жёстким, безапелляционным. — Поверьте, моих внутренних сил сейчас точно не хватит на сочувствие вам. Даже лицемерия притворяться не хватит. Я благодарна вам за оплату моего лечения, но эгоистично предпочту считать, что это оплата производственной травмы. Потому что взрыв мозга я получила ещё будучи сотрудником.

С каждым словом моей отповеди глаза Орлова становились всё больше. Я уже начала опасаться за его здоровье.

— Простите, Ксения, — впервые с момента нашего знакомства Константину не хватает сил смотреть собеседнику в глаза. Он отвёл свой взгляд и гипнотизировал прикроватную тумбу. — Я почему‑то посчитал, что для вас будет важно узнать правду. Но… Вы правы. Это эгоистичное желание получить прощение. Потому что сам себя я простить не могу. Помимо катастрофических ошибок, я не понимаю, как мог так ошибиться на ваш счёт. Я ведь знал вас с момента прихода в фирму. Видел, как вы работаете. День за днём виню себя, что…

— Прекратите винить, — обрываю стенания взрослого мужика. Аккуратно касаюсь рукой его подбородка, поворачивая лицо к себе. Руку простреливает от прикосновения аж до локтя. Пытаюсь убрать ладошку, но Орлов перехватывает мои пальцы и сжимает. Ловлю его тяжёлый, болезненный взгляд. — Я прощаю вас. Всё. Вы ни в чём не виноваты! Будьте свободны от этого чувства.

Мы молчим. Константин Владимирович тяжело дышит. Его взгляд мечется по моему лицу, а рука сжимает ладошку, которую я так и не смогла забрать. Не знаю, что он там видит, но, тяжело сглотнув, Орлов сипит:

— Простите!

И, не дав мне ничего ответить, он с трудом встаёт. Неудивительно — столько сидеть на корточках: даже у такой «машины», как Орлов, ноги затекли. Как он вообще это выдержал? Пошатываясь, Константин Владимирович выходит из палаты, забыв о своих вещах. Босс уходит, оставляя меня в смятении. Дверь громко хлопает — и словно по команде по моим щекам катятся слёзы. Сегодня они какие‑то другие. Это уже не слёзы боли и безнадёжности. Это слёзы… прощания?

Глава 3. А где вина?

Ксюша

— Та‑а‑ак, — тянет Валентина, рассматривая очередные снимки моей ноги.

Моё сердце падает куда‑то в пятки. Коляска — это гораздо лучше, чем лежать на вытяжке, но хочется уже хоть как‑то начать ходить. Понимаю, что до этого далеко, но страстно желать этого не прекращаю.

— Что скажешь? — не выдерживаю всё‑таки молчания моего реабилитолога.