Сердце валькирии

Золотисто-карие мужские глаза жадно следили за каждым шагом девушки, любуясь ее легкими непринужденными движениями. Словно почувствовав взгляд, она обернулась и посмотрела по сторонам. Во дворе было пустынно, только ветер закручивал тонкие пылевые вихри. Фрида достигла конюшни и скрылась в ее густом полумраке. Хорошо зная привычки дочери конунга, Эрвин, а это был именно он, не покинул своего укрытия, продолжая наблюдение. Через некоторое время из широко распахнутых дверей конюшни появилась девушка, ведущая в поводу оседланного коня. У мужчины вырвался возглас невольного удивления, когда в послушно следующем за Фридой животном он узнал злобного и недоверчивого вороного, принадлежащего пленному кельту. Затаив дыхание, молодой датчанин смотрел, что будет дальше. Девушка остановилась, и жеребец тоже замер на месте, чутко прядая ушами. Фрида осторожно перекинула повод через луку седла. Конь сразу заволновался, переминаясь с ноги на ногу, но девушка ласково похлопала его по крутой холке, успокаивая. В ее руке появилось лакомство и жеребец потянулся за ним. Фрида негромко засмеялось и что-то сказала коню, проверяя подпругу. При виде этой картины Эрвина вновь захлестнула ревность, как в тот вечер, когда девушка перехватила его руку, не позволив ударить проклятого кельта. Тогда-то викинг и решил не видеться с Фридой, пока не сумеет победить это разъедающее душу чувство в самом зародыше, чтобы не стать рабом своей страсти и сохранить уважение к себе.

Девушка поставила левую ногу в стремя, легко приподнялась и оказалась в седле. Она неторопливо разобрала поводья, действуя размеренно и спокойно, ощущая, как напряглись мышцы коня, и он нервно переступил копытами. Фрида мягко натянули поводья, сдерживая жеребца, и чувствуя умелую руку всадницы, горячий скакун покорился ее воле.

Девушка намеренно выбрала ранний утренний час, когда во дворе Дэннера не было ни души, чтобы ничто не потревожило осторожного вороного. Сегодня Омфалу придется подождать своей очереди, впрочем, он не был ревнивым, и Фриде не приходилось опасаться, что рыжий конь обидится на нее. По команде всадницы Клифф двинулся вперед коротким собранным шагом. Фрида набрала повод, с удовлетворением отметив, как охотно откликнулся вороной на посыл, переходя с шага на плавную размеренную рысь. Жеребец подчинялся наезднице, чутко реагируя на малейшее натяжение поводьев и перемену шенкелей15. Фрида восхищенно улыбнулась: вороной кельта был выезжен безупречно, являясь ярким образчиком идеального боевого коня. Она снова пустила Клиффа шагом, вслушиваясь в ровный и четкий перестук его копыт, не находя ни единого изъяна в движениях лошади. Внезапно девушке пришло на ум: так ли близок во всем к идеалу ее пленник, как и его конь, но тут же с негодованием отбросила столь глупую мысль.

Фрида направила коня к монастырским воротам. Эрвин был не в силах отвести глаз от дивной картины, которую являла собой сказочной красоты девушка с яркими рыжими волосами верхом на черном дьявольском коне, превратившемся в ее руках в послушного и кроткого ягненка. Когда всадница исчезла из поля зрения, мужчина покинул свое укрытие и медленно побрел к конюшне, погруженный в глубокие размышления о своей печальной судьбе, сыгравшей с ним такую злую шутку.

Внутри помещения стояла умиротворяющая тишина, всегда оказывающая благотворное влияние на истерзанную муками безответной любви душу Эрвина. Он любил приходить сюда, особенно когда становилось совершенно невмоготу выносить сердечные страдания. Единственным живым существом, которому Эрвин мог доверить свои самые сокровенные мысли, не опасаясь насмешек и непонимания, был его конь. Только ему одному молодой датчанин мог излить свою боль и ревность. Посреди прохода между денниками стоял привязанный Омфал, и юный конюх с усердием начищал его лоснящиеся бока щеткой. Эрвин остановился поодаль и некоторое время наблюдал за работой юноши. Заметив датчанина, Тэд коротко поприветствовал его, не прерываясь своего занятия.

— А кто из конюхов ухаживает за вороным кельта? Тоже ты? —спросил викинг, устремив задумчивый взгляд в дальний конец конюшни на пустое стоило Клиффа.

— Нет, сэр, — отозвался конюх, вытирая рукавом вспотевший лоб. — Жеребец к себе никого, кроме госпожи Фриды не подпускает. Она сама чистит его и задает корм. Никак не могу понять, как ей это удалось.

— В этом нет ничего удивительного. Фрида — необыкновенная девушка, — проговорила Эрвин, — она может добиться всего, чего пожелает.

— Вы тоже это заметили, сэр? — обрадовано воскликнул Тэд. — Порой мне кажется, что лошади, как и люди, не могут устоять перед ее ослепительной красотой и силой духа, становясь ласковыми, как котята.

— Видно, и ты не остался равнодушным к ее чарам, Тэд?! — невесело, пошутил молодой датчанин.

— Думаю, ни один мужчина не сможет противиться очарованию госпожи Фриды, — серьезно произнес юноша.

— Звучит устрашающе, — усмехнулся Эрвин. — Значит, говоришь, мужчинам нет никакого спасения?

— Служить такой женщине, как она, — величайшее счастье, сэр.

За стенами Дэннера Фрида дала вороному скакуну возможность показать все, на что он способен. Конь без устали мчал ее по заросшей травой дороге, змеей вьющейся среди бескрайних полей. Сильный ветер бил в лицо, относя назад длинные волосы девушки, распластавшиеся по воздуху словно тончайшая золотая пряжа; хвост коня победно развевался как стяг, венчающий башню непреступной крепости. Несмотря на внушительные габариты Клиффа, его галоп был стремителен и легок. Фрида чувствовала, что скакун, как и она сама, рад этой бешеной скачке, дающей выход неуемной энергии, кипевшей в крови обоих.

Мысли девушки вновь вернулись к пленнику, бездеятельно томящемуся в подземелье, в то время как его конь наслаждается чистым воздухом и неистовым бегом среди цветущих лугов и полей. Что-то дрогнуло в гордом сердце Фриды, и она испытала недовольство собой, не понимая, отчего ее заботит пленный кельт. Девушка попыталась найти причину навязчивым мыслям об английском тэне и пришла к выводу, что виной всему лишь сожаление о напрасно уходящей силе и красоте молодого мужчины. Точно также Фриде было жаль запертого в тесном деннике вороного, но она никогда не сделает для узника того, что сделала для его коня. Кельт — враг, он будет сидеть на цепи, несмотря на все свое обаяние, и никогда не увидит дневного света. Эти размышления вполне удовлетворили и успокоили девушку, позволив ей отбросить угрызение совести, никогда не испытываемые ею прежде.

Датчанка повернула Клиффа в сторону аббатства. Не доезжая до Дэннера, она спешилась и продолжила путь пешком, ведя вороного в поводу. Конь охотно вошел в конюшню, словно она всегда была его домом, спокойно позволил расседлать себя и, очутившись в стойле, уткнулся в кормушку, щедро наполненную ароматным сеном. Омфал, с нетерпением пританцовывая на месте, с готовностью вытянул морду к узде в руках хозяйки. Конь кельта, неистовствующий до тех пор, пока девушка его не приручила, на поверку оказался покладистым и уравновешенным, а Омфал, как свойственно всем лошадям рыжей масти, находился в непрестанном движении, игривый и горячий, словно вырвавшийся на волю огонь. Его характер больше соответствовал неукротимому темпераменту Фриды; Омфал был надежным, незаменимым товарищем, делящим вместе с ней все тяготы суровой и опасной походной жизни. Датчанка никогда не променяла бы своего рыжего красавца на другого коня, даже столь великолепного как Клифф.

После завтрака Фрида в отличном расположении духа отправилась на площадку для боя. Она имела полное право гордиться собой, в очередной раз добившись того, чего хотела. Вороной покорился ее воле и признал в ней свою новую хозяйку, почувствовав в девушке умелую наездницу. Датчанка считала делом чести доводить все, за что бы она не взялась, до совершенства, никогда не останавливаясь на полпути, упорно оттачивая свое мастерство, чтобы доказать, что и в ратном деле женщина может быть не хуже мужчины. Не вынося бездеятельности и лени, отличаясь сильным, властным характером и поистине бешеным темпераментом, Фрида во всем стремилась быть лучшей. Отважная воительница пользовалась среди своих сородичей вполне заслуженным уважением не из-за того, что была дочерью конунга, а за свою исключительную отвагу и презрение к смерти. Скандинавы не имеют привычки раболепствовать перед кем бы то ни было; непререкаемый авторитет у суровых и мужественных людей, коими являлись мятежные викинги, могли завоевать только лучшие из лучших и сильнейшие из сильнейших.

Фрида обрадовалась, увидев Эрвина на площадке для боя, но решила сделать вид, будто его появление совершенно ей безразлично, и датчанина, поспешившего девушке навстречу с восторженным блеском в глазах, ожидал крайне холодный прием. Едва удостоив своего друга взглядом, она с напускным равнодушием отвернулась от сразу сникшего мужчины, заинтересованно слушая другого викинга, гордого вниманием красавицы-Дисы. Наконец, решив, что Эрвин достаточно наказан за свое внезапное исчезновение, Фрида обратилась к нему:

— Где ты пропадал столько времени, дан? Мне казалось, мы с тобой друзья, но видно, я ошибалась.

— Нет, прошу тебя, Диса, не думай так! Я очень дорожу твоей дружбой, просто мне нужно было некоторое время побыть одному...

Датчанин замялся, не зная, как продолжить. Он не мог сказать Фриде о чувствах, испытываемых им к ней не как к другу, а как к возлюбленной.

— Понимаю, — кивнула девушка и со смехом воскликнула, обращаясь к находящимся на площадке викингам, — кажется, наш малыш Эрвин наконец-то нашел себе подружку.

Это заявление вызвало бурное веселье. Пока мужчины обменивались беззлобными шуточками, направленными в сторону Эрвина, Фрида с улыбкой смотрела на его растерянное лицо.

— Я совсем не это имел в виду, Диса, — попробовал возразить он, но девушка только насмешливо покачала головой.

— Ты всегда отличался скромностью, Эрв. Но когда ты снова захочешь уединиться, будь добр, сообщи об этом, чтобы я не беспокоилась о тебе.

— Я не думал, что мое отсутствие обеспокоит тебя, Фрида, — чуть слышно пробормотал молодой викинг.

— Мы столько лет вместе, Эрвин, — мягко проговорила девушка, положив руку на плечо датчанина. — Ты мне дорог как брат.

Такие признания были вовсе не в характере Фриды, скупой на похвалы и душевные излияния, но ее слова не доставили Эрвину радости.

— Ну, что ж, начнем бой, — распорядилась девушка, занимая исходную позицию.

В последние дни Фрида очень ненадолго оставалась наедине со своим узником. Во время кратких визитов к пленнику она ограничивалась тем, что молча передавала ему еду на целый день и, взглянув, достаточно ли факелов, уходила, не вымолвив ни слова. Дэвид Винс также не выказывал желания предаваться дружеским беседам, демонстрируя полное безразличие к появлению датчанки, и по его виду никто не смог бы догадаться, каким несчастным и одиноким он себя ощущал, особенно после ухода девушки. Сознавая свою привлекательность, мужчина надеялся, что его положение изменится, но шли дни, и не было никаких перемен.

Один факел полностью догорел, от другого тоже не было почти никакого проку — он едва теплился, давая больше копоти, чем света. Дэвид, дремавший у стены в своей излюбленной позе, приоткрыл глаза и, бросив ленивый взгляд на угасающий факел, даже не пошевелился, чтобы подняться и запалить новый. Неодолимая апатия овладела им, не хотелось ни думать, ни двигаться. Мигнув на прощание, угас последний источник света, и в подвале воцарился полный мрак, но пленник этого слова не заметил. Закрыв глаза, он снова погрузился в полудремотное состояние.

В дальнем конце коридора послышались легкие быстрые шаги, возвещавшие о приближении его тюремщицы, что не вызвало у Дэвида ни малейшего оживления или волнения, как бывало всего еще несколько дней назад. Сегодня узник остался абсолютно равнодушным к визиту красавицы-датчанки. Дверь широко распахнулась и на пороге возникла в свете факела высокая стройная фигура девушки. Английский тэн медленно поднял голову и взглянул на Фриду сумрачными глазами. Он не поторопился встать при ее появлении, да, похоже, и вовсе не собирался делать этого. Девушка шагнула к стене и, выхватив из подставки остатки обгоревших факелов. с раздражением отшвырнула их.

— Наверное, ты сродни летучим мышам, кельт, — сердито заметила она. — Почему ты не заменил факелы? Или ты научился видеть в темноте?

Пленник никак не отреагировал на ее слова. Датчанка начала злиться. Она вставила в подставку горящий факел и хотела зажечь другой, но, проходя мимо пленника, зацепилась ногой за полускрытую соломой цепь и споткнулась. Это послужило поводом незамедлительно выместить свое дурное настроение на неподвижно сидящем мужчине.

— Твоя лень едва не стоила мне разбитой головы, чертов придурок! — с яростью накинулась она на пленника, наградив его пинком, тотчас же выведшим Дэвида из оцепенения, в которые он впал, словно медведь, завалившийся в спячку.

Со звериным ревом кельт в одно мгновение вскочил на ноги и схватил девушку за волосы.

— Жаль, что ты не разбила свою безмозглую голову! — с ненавистью прорычал он. — Но я с радостью помогу тебе!

И с этими словами Дэвид грубо рванул датчанку за длинные рыжие пряди, намереваясь выполнить свою угрозу. Сейчас он был по-настоящему опасен, однако Фрида не растерялась. Моментально оценив складывающуюся явно не в ее пользу ситуацию, она поняла, что, если взбешенный мужчина ударит ее со всего размаха головой о стену, это может стоить ей жизни. Ловко извернувшись и не замечая боли в натянутых, словно струны волосах, девушка с силой ударила кельта коленом в пах. Все тело мужчины пронзила острая боль, заставившая его, отпустив датчанку, согнуться пополам. Издавая нечленораздельные звуки, Дэвид с трудом удерживал равновесие, и Фрида не смогла отказать себе в удовольствии еще раз поставить англичанина на колени, что не составило для нее особого труда. Резкий удар стопой по голени, и он оказался на полу, корчась от боли. Глядя на поверженного гиганта, датчанка ощутила пьянящий восторг от сознания своего могущества, как в тот день, когда одержала вверх над Свегом Берхардом

— Помнится, ты интересовался, когда я тебя отправлю в мир иной, кельт, — высокомерно процедила она. — Я могла бы убить тебя сейчас, но смерть — слишком быстрое освобождение от всего, и с моей стороны было бы крайне глупо просто лишить тебя жизни. Нет, кельт, ты не умрешь, ты будешь жить. На цепи, в подвале, день за днем ты будешь продолжать жить. Ты возненавидишь свою никчемную жизнь, но будешь продолжать жить. Все, чего я хочу, — это насладиться твоими мучениями, которые ждут тебя впереди. Ты станешь вечным узником подземелья и никогда больше не увидишь солнечного света.

По мере того, как девушка произносила эти слова, ее лицо становилось все более ожесточенным. Дэвид поднял голову и его поразил взгляд датчанки. В изумрудных глазах Фриды не осталось почти ничего человеческого. Чудовищная злоба, плескавшаяся в них, заставила мужчину содрогнуться. Он ощутил панический ужас, словно рядом с ним в этот момент находилось некое демоническое существо — вервольф, человек-волк, оборотень, ибо обыкновенному смертному просто неведома подобная ненависть. Через мгновение дикий блеск в глазах датчанки угас, уступив место ледяному равнодушию.

— Теперь ты знаешь, какая судьба тебя ждет, кельт. Ты, словно пес Гарм, стерегущий вход в пещеру Гнипахеллир, будешь вечно сидеть на цепи в этом подземелье. А теперь прощай.

— Ведьма! Рыжая ведьма! — только и сумел выдавить из себя Дэвид.

Но Фрида больше не удостоила его ни словом, ни взглядом; круто развернувшись, она стремительно вышла.

Девушка вновь и вновь прокручивала в голове подробности своей стычки с пленником. Радость по поводу одержанной победы померкла, едва она покинула подземелье, уступив место острой досаде на саму себя. Фрида была уверена, что ни один мужчина не простит женщине такого унижения, которому она подвергла англичанина, и это отчего-то ее огорчало. В характере Дэвида Винса угадывались многие положительные качества, крайне редко встречающиеся в людях. Только отец всегда был для девушки идеалом, олицетворением мужественности, надежности и мудрости. Когда Фрида сравнивала с ним других мужчин, в окружении которых воспитывалась с самого раннего детства, это оказывалось не в их пользу. Иным из них, умным и отважным, не хватало физического совершенства, другие же при наличии великолепного тренированного тела, снискав славу непревзойденных бойцов, на поверку оказывались напыщенными болванами, лишенными благородства и великодушия. Несмотря на всю испытываемую датчанкой ненависть к кельту, он, без всякого сомнения, был достоин уважения и доверия. Дэвиду Винсу, как и отцу Фриды Хальфдану, была отвратительна ложь, и в любой ситуации он оставался самим собой, не корча из себя героя или мученика. Одержав над кельтом верх, девушка не считала свой поступок правильным, но ярость ослепила ее, вновь пробудив в ней берсерка. Датчанка всегда гордилась этой чертой своего характера, относя на ее счет свою удачливость и неуязвимость в схватках, однако нынешняя победа совсем не радовала девушку. Кельт был врагом, но Фрида многое бы отдала, чтобы иметь такого друга. Мужчины всегда сами предлагали ей свою любовь и преданность, как высшей благодати ожидая хотя бы одного благосклонного взгляда, но Дэвид Винс был не из их числа, его дружбу нужно было заслужить.

Нет! Пусть все остается, как есть. Мужчины, какими бы исключительными они не были, ей безразличны, она не нуждается ни в их дружбе, ни, тем более, в их любви. Горделиво расправив плечи, Фрида улыбнулась. Война! Вот для чего она рождена. Только ради этого стоит жить. В войне весь смысл ее земного бытия. Все, что ей нужно — это добрый конь, острый меч и хорошая сеча! Улыбка девушки стала просто лучезарной, когда она ступила на ристалище под восторженные возгласы викингов.

Дэвид Винс чувствовал себя совершенно опустошенным после визита датчанки, расставившим все на свои места. Его участь была предрешена. Последняя слабая искорка надежды угасла в душе пленника, дальнейшее существование виделось ему в самых мрачных тонах. У Фриды оказалось ледяное сердце, не способное к состраданию и нежности. Эти чувства были ей попусту не знакомы. Дэвид не хотел больше терпеть унижения, жизнь потеряла смысл. Зачем жить, если он никогда не обретет свободы и не увидит родной Уэльс. Рожденный среди вольнолюбивых кимров16 в Кембрийских горах, где утреннее солнце окрашивало в нежно-розовые тона снежные вершины каменных хребтов с тем, чтобы вечером величественно погрузиться в сине-зеленые волны Ирландского моря, Дэвид не мог примириться с уготованным ему безрадостным существованием на цепи во мраке подземелья. Что-то надломилось в нем, жизнь утратила свою ценность его глазах, и он принял решение умереть. Первые три дня Фрида не слишком беспокоилась по поводу отказа пленника от пищи, считая это временным явлением, но вскоре заметила, что к воде он также не притрагивается, а это было уже серьезно. Девушка знала, что без еды человек может продержаться долго, но без воды он быстро погибает. Датчанка еще несколько дней выдерживала характер, не желая показывать англичанину своего беспокойства. Однажды, войдя к узнику, Фрида обнаружила его лежащим на соломе без признаков жизни. Дрогнувшей рукой девушка вставила ключ в замочную скважину и торопливо отперла дверь, отделявшую ее от пленника, лежащего вниз лицом. Внимательно приглядевшись, Фрида заметила, что кельт дышит, хотя и слабо, но ровно. Ее рука инстинктивно потянулась к черным волосам узника, но остановился на полпути, так и не коснувшись их. Вместо этого датчанка дернула цепь, побуждая англичанина поднять голову.

— Ну же, кельт, вставай! — нарочито резко воскликнула она, но ее голос предательски задрожал. — Что это ты развалился? Сейчас же поднимайся!

Ее грубый окрик не возымел никакого эффекта. Едва Фрида отпустила цепь, голова пленника снова безвольно упала на солому.

— Локи тебя забери, кельт! Что ты задумал? — гневно закричала девушка. — Я заставлю тебя встать!

Она опустилась на колени и, взявшись одной рукой за плечо мужчина, а другой за его широкий пояс, без особого труда перевернула кельта на спину. Красивое лицо англичанина хранило выражение какой-то неземной отрешенности, заставившее сердце Фриды сжаться от внезапного страха. Стараясь не поддаваться панике, девушка крепко ухватила пленника за плечи и с силой встряхнула. Черные ресницы мужчины дрогнули, и он медленно открыл глаза. Его взгляд равнодушно скользнул по озабоченному лицу датчанки и остановился на пламени одинокого факела, мирно потрескивающего на стене за ее спиной. Несколько мгновений узник созерцал этот, казавшийся ему таким далеким огонь, а затем его веки устало сомкнулись. Дэвиду ни до чего не было дела, ему хотелось только спать. Фрида приподняла голову пленника и поднесла к его запекшимся губам кувшин с холодной колодезной водой, но мужчина крепко стиснул рот.

— Ну давай, кельт, пей, не упрямься, — уговаривала его девушка. — Клянусь Бором17, я заставлю тебя напиться!

Английский тэн продолжал упорствовать, и датчанке пришлось отставить кувшин с водой в сторону.

— Ты упрям, как осел, кельт! Но ты плохо знаешь меня. Я добьюсь своего!

Фрида поднялась с пола и решительно направилась к выходу. Вскоре она вернулась, держа в руках другой сосуд с высоким узким горлышком. Девушка опустилась на пол около пленника и положила его голову себе на колени.

— Посмотрим, как тебе понравится вот это, тэн, — проговорила Фрида.

Пряный аромат густого медового напитка коснулся ноздрей узника, и даже не пригубив этого чудесного нектара, Дэвид ощутил сильное головокружение. Он изо всех сил сжал губы и попытался выбить из рук назойливой датчанки кувшин, но та оказалась проворнее, и удар не достиг цели. Дэвид чувствовал, что решимость покидает его, однако упорно продолжал отказываться от меда. С какой радостью пленник подался бы на уговоры, если бы это хоть что-то могло изменить в его судьбе, но он понимал, как глупо надеяться на перемены.

Фрида никогда не могла спокойно относиться к собственным поражениям. Привыкшая любым способом добиваться желаемого, она, хотя и чувствовала себя уязвленной, видя тщетность своих попыток, вовсе не собиралась бездеятельно дожидаться смерти пленника, сознавая, кто никогда не простит себе, если англичанин умрет. Фрида снова поднесла к губам мужчины кувшин и не колеблясь сказала:

— Пей, кельт, иначе у тебя не хватит сил выйти из подвала.

Дэвид не поверил собственным ушам, пораженный словами датчанки, не ожидая от нее такого великодушия. Обладая несгибаемым упрямым характером, девушка производила впечатление человека, не способного изменить своему слову, и все же она была готова нарушить обещание заживо сгноить его в подземелье. Дэвиду приходилось лишь гадать о движимых Фридой чувствах. После жестоких слов, сказанных ею, он не мог понять внезапной перемены в ее отношении к нему, но, несомненно, датчанке нелегко далось решение выпустить его из подвала. Узник не надеялся на освобождение, считая это невозможным, однако его не могло оставить равнодушным беспокойство, испытываемое бессердечной, как он считал, скандинавкой. Дэвид вдруг понял, что невольно попал в сети странного очарования прекрасной валькирии. Он никогда бы не простил ни одну женщину, возненавидев ее всей душой за испытанные им унижения, но только не Фриду, оправдывая дикое поведение девушки варварским происхождением. Больше не в силах противиться ей, Дэвид сделал первый глоток. Медовый напиток оказался отменным. Осушив сосуд, пленник ощутил, как хмель ударил ему в голову. Блаженная истома охватила все его тело, и мысли о смерти покинули узника.

С легкой улыбкой Фрида смотрела на захмелевшего мужчину, довольная его покладистостью. Она убрала с колен голову кельта и отправилась седлать коня, собираясь самолично навестить Вустера. Нужно было отдать кузнецу указания насчет нового помещения для пленника.

Саксонец дружелюбно встретил датчанку и с ухмылкой выслушал ее приказание.

— У меня есть, что нужно госпоже. Такие брусья не под силу сломать целой дюжине медведей. Только вот незадача, у меня нет лошади, чтобы доставить клетку в Дэннер.

И кузнец с хитрым блеском в глазах озабоченно запустил огромную пятерню в свою нечесаную буйную шевелюру.

— У тебя всегда найдутся какие-нибудь отговорки, керл, — нахмурилась Фрида.

— Моя старушка наработалась за день, да к тому же у нее и сил не хватит сдвинуть такой груз.

— Но хотя бы повозка, чтобы довезти клетку до аббатства, у тебя есть?

— Конечно, госпожа, — невозмутимом отозвался Вустер.

— Что ж, показывай, где она, — вздохнула датчанка, с сожалением взглянув на Омфала.

Под ветхим навесом позади небогатой хижины кузнеца взгляду Фриды предстала просторная клетка, водруженная на повозку с лежащими на земле оглоблями. Девушка с неохотой расседлала Омфала и, закинув седло в колымагу, обратилась к недоумевающему коню: