СновЕдение (Теория и практика толкования сновидений)

Фрейд открыл слишком многое, чтобы не оставить после себя незавершённое; поэтому не боимся продвигаться дальше в соответствии с принципом «Вперёд к Фрейду!».

2.13. Фрейд и личное измерение его открытия

Есть ещё один аспект, на который стоит обратить внимание. Фрейд открыл сновидение не в пустоте и не только как теоретик. Интерес Фрейда к снам связан и с его собственной внутренней драмой, с кризисом, с переживанием смерти, с отношением к отцу, с необходимостью разобраться в самом себе. Фрейд был не холодным регистратором сновидений, а человеком, которого они коснулись непосредственно.

Это обстоятельство помогает понять и силу, и ограничение его книги. С одной стороны, благодаря личной вовлечённости он увидел в сновидении подлинный материал, а не курьёз. С другой — эта же вовлечённость могла заставлять его снова и снова обращать сон к тем конфликтам, которые были ему наиболее доступны: к желанию, вытеснению, Эдиповой драме, инфантильному материалу, авторитетам, отцовской фигуре.

Для нашей книги этот биографический аспект важен как методический урок. Великие открытия часто вырастают из личной драмы исследователя. Но именно поэтому они нуждаются в дальнейшем обезличивании, в теоретической переработке, в переводе из личного опыта в строгую науку. Фрейд открыл многое потому, что был ранен своими снами и переживаниями.

В этом смысле Фрейд остаётся не только учителем, но и примером вовлечённости судьбы первооткрывателя в создаваемые идеи и теорию. Тот, кто открывает материк, почти неизбежно сначала видит его через собственную биографию. Следующее поколение обязано увидеть этот материк шире, спокойнее и точнее.

2.14. Почему СновЕдение должно пройти «через Фрейда»

СновЕдение должно строиться на базе идей Фрейда, в том числе на его модели структуры психики, состоящей из трёх сфер. Это нужно для сохранения исторической глубины.

Идти через Фрейда — значит принять от него то, без чего работа со сновидением невозможна: серьёзность, дисциплину интерпретации, уважение к скрытой структуре, убеждённость, что психика не исчерпывается видимым. Но идти через Фрейда — значит продвигаться дальше. Иначе мы предадим не его, а его исследовательский импульс.

Поэтому СновЕдение относится к Фрейду: благодарно, принимая и свободно. Благодарно — потому что без него нет материка сновидения как науки. Принимая — потому что недостаточно просто восхищаться. Свободно — потому что только свобода позволяет продолжать развивать его идеи, а не охранять.

Эта тройная установка — благодарность, принятие и свобода — и должна стать итогом главы. Если читатель после неё почувствует одновременно благодарность к Фрейду и необходимость продвигаться дальше, значит задача главы выполнена. А вот если читатель почувствует только преклонение или только раздражение, значит глава не удалась.

Именно поэтому Фрейд в этой книге находится в особом положении. Он не просто один из авторов первой части. Он — необходимое начало, которое только и делает возможным СновЕдение как самостоятельную научную систему.

2.15. Что именно меняется, когда в сон вводится Будущее

Решающий шаг, который отличает СновЕдение от фрейдовской теории сна, заключается не просто в добавлении нового слова. Меняется сама оптика. Пока сновидение рассматривается как возвращение вытесненного, центральной линией интерпретации остаётся Прошлое. Тогда мы спрашиваем: откуда это взялось, что было подавлено, какая ранняя сцена возвращается, какое желание было запрещено и потому вынуждено искать обходной путь. Но как только в понимание сновидения вводится Будущее, сразу меняется и тип вопросов. Тогда мы спрашиваем не только, откуда пришёл сновидческий материал, но и куда он ведёт, о чём предупреждает, какую мини-судьбу показывает, к какому узлу жизни подводит.

Именно здесь становится особенно заметно, что Фрейд открыл материк, но не дошёл до его верхних плато. Он великолепно видел глубину Прошлого, но значительно хуже — вертикаль Будущего. Между тем для системы СновЕдения сон именно потому и ценен, что показывает не просто впечатления прожитого, а направление возможного Будущего. В этом смысле СновЕдение не уничтожает Фрейда, а поднимает вопрос, который Фрейд только обозначил силой самого материала, но не сумел довести до окончательной формулировки. Если сон так важен, как полагал Фрейд, то он не может ограничиваться архивом подавленного. Он обязан затрагивать и то, чем человек ещё не стал, но к чему уже движется.

2.16. Итог: Фрейд как необходимое начало СновЕдения

Итак, место Фрейда в этой книге определено точно. Он не является автором готовой науки о сновидении. Но он и не просто один из исторических предшественников. Его положение особое. Он — тот, кто впервые заставил психологию отнестись к сновидению серьёзно. Он — тот, кто сделал сновидение предметом исследования, а не только удивления. Он — тот, кто научил искать скрытую конструкцию за явной сновидческой сценой. И в этом смысле без него невозможна никакая зрелая теория сновидений.

Но именно потому, что его вклад велик, ограничиваться им нельзя. Прежде всего это касается следующего: парадигма исполнения желаний, неполная карта психики, слабая разработка Сверх-Я, отсутствие полноценной метапсихологии сна, недостаточное внимание к переносу в сновидении и почти полное отсутствие Будущего как центрального измерения сновидения — всё это делает необходимым следующий шаг. И этот шаг должна сделать наша книга.

Поэтому читатель должен выйти из этой главы с двойным чувством. С одной стороны — с признанием подлинного величия Фрейда. С другой — с ясным пониманием, что подлинная верность Фрейду состоит не в повторении его идей, а в продолжении его поисков. В этом и заключается смысл второй главы. Она не завершает разговор о Фрейде, а переводит его в движение. Она показывает, почему Фрейд должен остаться в фундаменте СновЕдения и почему этот фундамент требует надстройки. Перед нами открывается путь к метапсихологии СновЕдения.

Но как только открытый Фрейдом материк сновидений получает право на самостоятельное исследование, возникает следующий вопрос. Если сон нельзя считать пустой случайностью и если за его явным содержанием скрывается внутренняя работа психики, то исчерпывается ли эта работа исключительно логикой желания?

Именно с этого вопроса и начинается Юнг. Он принимает у Фрейда серьёзность отношения к сновидению, но переводит разговор в новую плоскость: сон становится не только дорогой к Бессознательному, но и внутренней драмой сновидца.

2.17. Переход к Юнгу

Когда масштаб фрейдовского открытия и ограничения его модели становятся видны, тогда естественно возникает следующий шаг. После Фрейда становится возможен другой путь — путь, в котором сновидение не только выражает желание, но всё сильнее становится пространством внутренней драмы, символической работы, театра внутри сновидца. Этим путём пойдёт Юнг.

Но идти к Юнгу можно только через Фрейда. Иначе Юнг превратится просто в «альтернативу», а не в исторически понятное продолжение и отклонение. Поэтому эта глава и необходима. Она должна очистить место для следующего шага, не разрушая основания.

Фрейд открыл материк сновидений. Он заставил психологию признать, что сон наделён смыслом. Он научил видеть за явным материалом скрытую конструкцию. Он положил начало серьёзному разговору о сновидениях. За это Фрейду принадлежит место в фундаменте любой глубинной психологии.

Но он не создал завершённой науки о сновидении. Его парадигма исполнения желаний оказалась слишком узкой, его карта психической реальности — недостаточно интегрированной, его теория сновидений — слишком мало ориентированной на Будущее и не учитывающей перенос в сновидении. Поэтому задача СновЕдения — не отвергнуть Фрейда, а продолжить его идеи.

Глава 3. Юнг: когда сон становится драмой души

3.1. Почему после Фрейда неизбежно приходит Юнг

После Фрейда сновидение уже нельзя считать пустяком. Его уже нельзя свести ни к капризу ночи, ни к бессмысленной игре образов, ни к случайным нарушениям мозговой деятельности. Фрейд сделал решающее: он открыл материк сновидений. Он показал, что сон заслуживает серьёзного внимания, что в нём есть смысл, работа, напряжение, скрытая логика. Но почти сразу после этого открытия возникает новый вопрос. Достаточно ли понимать сон как шифр желания? Достаточно ли видеть в нём только обходной путь для вытесненного? Достаточно ли возвращать всё увиденное во сне исключительно к впечатлениям и переживаниям Прошлого?

Именно здесь возникает Юнг.

Юнг важен не потому, что он “второй великий автор” после Фрейда. И не потому, что он создал ещё одну школу, ещё одну систему терминов и ещё один набор красивых слов, которыми можно произвести впечатление на начинающих психологов. Юнг важен потому, что он меняет само пространство вопроса. После него сон уже нельзя понимать только как впечатления дня или только как симптом. Сон начинает жить по своим внутренним законам. Как отклик-ответ. Как возражение. Как попытка души сказать человеку то, чего его сознание не хочет слышать.

Это тот момент, когда разговор о сновидении становится по-настоящему трудным.

Пока мы остаёмся только в пределах фрейдовского языка, нам ещё кажется, что сон можно расшифровать, как тайное письмо. Нужно лишь найти скрытый смысл, восстановить цепочку вытеснения, понять, какая сила ищет выход. Но Юнг усложняет эту картину. Он заставляет допустить, что во сне действуют не только впечатления Прошлого, но и живая глубина психики, которая не совпадает с сознательным Я. Более того: эта глубина не только сохраняет впечатления, но и работает, поправляет, уравновешивает, иногда предупреждает, иногда унижает, иногда поддерживает, а иногда отнимает у человека его любимые самообманы.

Поэтому после Фрейда Юнг приходит не как украшение курса, а как необходимость.

Если Фрейд научил нас не доверять переживаемому сновидению, то Юнг научил нас проникать в сновидение.

3.2. В чём главный поворот Юнга

Главный поворот, который совершает Юнг, можно выразить очень просто. У Фрейда вопрос о сне часто обращён назад: откуда это пришло? Какое желание здесь прорывается? Какой вытесненный материал пробил себе дорогу? Какое Прошлое не отпускает человека и продолжает воздействовать ночью? Этот вопрос велик, и без него понимание сновидения обеднеет. Но Юнг добавляет к нему другой, не менее важный вопрос: зачем этот сон пришёл именно сейчас?

Это очень серьёзное смещение.

Фрейд прежде всего ищет происхождение. Юнг ищет ещё и функцию. Для него сон — не просто впечатление от конфликта, а актуальное действие Бессознательного по отношению к сознательной позиции человека. Иначе говоря, сон не только показывает, что в человеке было, но и вмешивается в то, чем человек становится. Он не только напоминает, но и корректирует. Не только вскрывает, но и перестраивает внутренний баланс.

Именно поэтому юнговское прочтение сна почти всегда связано с тем, что человек делает со своей жизнью здесь и сейчас.

Если человек слишком уверен в себе, сон может принести ему унижение. Если человек живёт только разумом, сон может затопить его чувством. Если человек оцепенел в страхе, сон может показать ему образ движения. Если человек ослеплён ложной правотой, сон может поставить перед ним фигуру, которую он презирает, но которая несёт в себе забытый кусок его собственной правды.

Юнг, конечно, не отменяет конфликта. Он не превращает сон в добрую сказку о самораскрытии. Напротив, он делает конфликт ещё глубже. Но теперь конфликт нельзя понимать только как столкновение между запретом и желанием, между вытеснением и прорывом. Конфликт становится внутренней драмой между сознательной установкой человека и тем, что Бессознательное пытается ей противопоставить.

Это значит, что сон у Юнга не дублирует дневную жизнь. Он спорит с ней.

Здесь и начинается подлинная трудность юнговского мышления. Человеку хочется считать, что он (точнее, его сознательное Я) знает, чего он хочет, куда идёт и что с ним происходит. Но юнговское понимание сновидения ставит под сомнение самодовольство. Оно требует признать, что человек может жить слишком узко, слишком жёстко, слишком гордо, слишком бедно внутренне — и что именно сон нередко первым показывает односторонность.

Так сон перестаёт быть только “шифром” и становится драмой сновидца.

3.3. Почему Юнга трудно читать

При всей своей гениальности и силе Юнг — трудный автор. Было бы нечестно делать вид, будто Юнг всегда ясен, компактен и прост. Он часто пишет, как мыслитель, увлечённый не только клиникой, но и мифологией, религией, алхимией, символикой культур, историей образов и большими духовными параллелями. Для одних читателей именно это делает его великим. Для других именно это делает его опасным.

Опасным — не в моральном, а в методологическом смысле.

Юнг легко соблазняет. Его языком хочется говорить раньше, чем удалось понять. Его термины хочется употреблять там, где ещё не разобран самый простой человеческий конфликт. Слишком быстро начинает казаться, что любой яркий образ — уже Архетип, любая отягчающая фигура — уже Тень, любое движение внутрь — уже Индивидуация, а любая сильная эмоция — уже знак глубокой Самости. Но именно здесь начинается интеллектуальная путаница. Человек перестаёт видеть живую психику и начинает слышать только свои красивые слова о ней.

Поэтому Юнга нужно читать с умом и дисциплиной.

Его нельзя брать целиком, без отбора. Нужно очень чётко различать, где он даёт реальный инструмент для понимания сна, а где увлекается расширением материала до такой степени, что конкретный человек начинает тонуть в бескрайнем символическом море. Иначе говоря, у Юнга нужно брать не всё, а главное.

3.4. А главное у него действительно велико:

Велико его требование учитывать жизненную ситуацию сновидца.

Велико его понимание сна как ответа Бессознательного на односторонность сознания.

Велико его различение между внешним и внутренним уровнями образа.

Велико его признание того, что человек никогда не равен своему дневному Я.

Но всё это требует трезвости.

Если Фрейда можно иногда упрекнуть в чрезмерной логичности и строгости, то Юнга — в чрезмерной широте. Если у Фрейда есть риск свести сон к слишком узкой схеме, то у Юнга есть риск растворить его в слишком большом символическом пространстве. Поэтому читать Юнга — значит не восторгаться им непрерывно, а постоянно удерживать двойную задачу: не потерять глубину и не потерять человека.

Именно так мы и будем к нему подходить.

3.5. Сознательная ситуация сновидца

Первая большая сила Юнга состоит в том, что он не позволяет толковать сон в пустоте. Сон нельзя рассматривать вне конкретной жизни сновидца. Нельзя толковать образ отдельно от жизненной сцены, в которой этот образ возник. Нельзя брать фигуру сна и немедленно приклеивать к ней общее значение, как будто перед нами не живая психика, а школьный символический словарь.

Юнг требует учитывать сознательную ситуацию сновидца.

Это значит: нужно понимать, где конкретно человек находится в своей жизни, что он считает решённым, чего боится, о чём умалчивает, где переоценивает себя, где страдает, где лжёт себе, где устал, где держится за устаревшую форму жизни, где потерял чувство пути. Только на этом фоне сон начинает открываться как настоящее сообщение. Без этого фона он легко превращается либо в произвольную фантазию толкователя, либо в салонную игру разгадки символов.

Здесь Юнг удивительно современен.

Потому что и сегодня люди больше всего ошибаются именно в отношении к собственной сознательной позиции. Они или переоценивают степень своей свободы, или недооценивают силу своего внутреннего конфликта. Они слишком быстро говорят: “я уже это пережил”, “мне это давно безразлично”, “я принял решение”, “я отпустил”, “я перерос это”, “я больше не боюсь”. Но сон очень часто отвечает иначе. И тогда оказывается, что сознательное Я рассказало одну историю, а Бессознательное — другую.

Представим самый простой пример. Человек уверяет, что спокойно завершил важные отношения. Он говорит ровно, разумно, без аффекта. Он даже слегка гордится своей собранностью. Но ему снится дом, из которого он никак не может выйти. Или поезд, на который он не решается сесть. Или комната, где остались вещи того, с кем он уже будто бы расстался. Сон не повторяет его дневную версию. Сон исправляет её. Он показывает, что завершение отношений произошло только на словах, но не в глубине переживания.

Именно поэтому для Юнга вопрос о сознательной ситуации — не подготовительное упражнение, а начало всякого серьёзного толкования.

Если мы не знаем, чем человек живёт, мы не поймём, что именно в нём компенсирует сон.

Если мы не знаем, в чём человек уверен, мы не поймём, с чем спорит Бессознательное.

Если мы не знаем, где человек односторонен, мы не поймём, какое движение совершает его внутренняя жизнь ночью.

Это особенно важно ещё и потому, что сознание почти всегда стремится представить себя в выигрышном свете. Оно хочет быть последовательным, зрелым, разумным, оправданным. Оно наделено чрезмерным нарцизмом. И в этом смысле сознательная позиция человека почти никогда не бывает прозрачной. Она нуждается в поправке. Не всегда грубой. Не всегда унизительной. Но почти всегда необходимой.

Юнг первым с подлинной ясностью показал, что сон — один из главных инструментов такой поправки.

Поэтому толкование сна должно начинаться не со слова “символ”, а со слова “ситуация”.

3.6. Ассоциации: почему сон нельзя толковать без голоса сновидца

Но даже знания сознательной ситуации недостаточно. Можно прекрасно понимать, в каком жизненном положении находится человек, можно видеть его конфликт, его тревогу, его усталость, его надежду, и всё же ошибиться в самом простом. Ошибиться в том, что значит для сновидца тот или иной образ. Именно поэтому Юнг придавал большое значение ассоциациям сновидца. Сон требует не только знания сознательной ситуации, но и учёта ассоциаций сновидца.

Это одно из самых здравых и самых недооценённых правил работы со сновидением. Пока мы не услышали, что сновидец связывает с увиденным им образом, образ остаётся малопонятным. Мы можем восхищаться его символической красотой, мы можем быстро подобрать к нему культурную, мифологическую или религиозную параллель, но всё это ещё не даёт нам права думать, что мы поняли сон. Сон принадлежит не толкователю. Сон принадлежит внутренней жизни, которая проявилась у сновидца.

Одна и та же вода для разных людей означает разное. Для одного — очищение. Для другого — ужас потери опоры. Для третьего — детскую радость. Для четвёртого — опасность захлебнуться. То же самое относится к дому, лесу, лестнице, ребёнку, собаке, окну, поездке, болезни, ночной дороге. У каждого образа есть культурная память, но есть и личная память. И пока мы не восстановили личную ткань переживаний, мы имеем дело не с пониманием, а с гаданием.

Юнг здесь особенно ценен тем, что удерживает двойную верность. Он не разрушает символ до уровня случайной ассоциации. Но и не позволяет символу оторваться от жизни человека. Он как будто говорит: да, у образа есть глубина, но эта глубина раскрывается только тогда, когда образ проходит через голос сновидца. Не через сонник, а через живую связь.

Поэтому серьёзное толкование начинается с вопроса: что это значит для вас? Не для мифологии, не для древних культур, не для учителя, не для психоаналитической традиции, а именно для вас. Когда вы слышите это слово, когда вы видите этот предмет, когда вы вспоминаете эту фигуру, что поднимается лично в вас? Где это уже было? Чего это касается? Что здесь вызывает напряжение? Что отталкивает? Что притягивает?

Эти вопросы кажутся простыми, но именно они возвращают сновидение из мира произвола “символики” в мир психической реальности. Там, где их нет, начинаются злоупотребления. Там толкователь слишком быстро становится хозяином чужого сна. Он перестаёт слушать и начинает навязывать. Он уже не пытается понять, а распоряжается. И вот здесь Юнг оказывается удивительно трезвым. Он возвращает нас к тому, что сон не существует отдельно от своего носителя.

Особенно важно это и потому, что ассоциации нередко обнаруживают то, что сознание ещё не готово признать прямо. Человек может упорно утверждать, что “ничего особенного” с ним не происходит, но его ассоциативный ряд тут же обнаруживает напряжение. Стоит только спросить, с чем у сновидца связан этот дом, этот путь, эта старая женщина, этот ребёнок, эта комната, и внезапно открывается совсем другой слой переживаний. Ассоциации часто говорят правду раньше, чем её готово признать сознательное Я.

И всё же здесь нужна мера. Нельзя превращать ассоциации в бесконечное блуждание. Важно уловить связи, в которых сгущается аффект, где появляется внутренний узел, где образ сна начинает резонировать с тем, что реально живёт в человеке. Юнг нужен именно для этого: не для хаотического кружения вокруг образа, а для точного восстановления его внутреннего поля.

Так мы подходим к следующему решающему шагу. Если сознательная ситуация и ассоциации восстановлены, становится возможным понять, что именно делает сон. Не только что он показывает, но и какую работу совершает.

3.7. Компенсаторная функция сновидений

Здесь мы выходим, вероятно, к самой сильной юнговской идее в области сновидений. Сон не просто изображает. Сон компенсирует. Он не повторяет дневную жизнь, а откликается на неё. Он не дублирует сознание, а вносит в него недостающий элемент. Сновидение вводит аспект, которого сознательное Я прежде не замечало, и благодаря этому обладает более широким углом зрения, чем ограниченная дневная позиция человека.

Это, пожалуй, один из тех моментов, где сон впервые начинает выглядеть не как слабость психики, а как её внутренняя сила. Человек слишком часто живёт односторонне. Он привыкает считать, что дневные представления и мысли и есть вся правда. Он верит своему разуму, своим решениям, своим оценкам, своим обидам, своему нарцизму, своему страху, своей уверенности, своему отвращению, своей правоте. Но вот приходит сон и вносит трещину в самодовольство.

Если человек чрезмерно рационален, сон привносит абсурд, темноту, неуправляемый символ.

Если человек переполнен гордостью, сон ставит его в положение слабого, потерянного, обнажённого.

Если человек отрезан от чувств, сон возвращает ему плач, тоску, ребёнка, животное, воду, ночь, прикосновение.

Если человек слишком застрял в пассивности, сон может продемонстрировать удар, погоню, катастрофу, требование движения.

В этом смысле Бессознательное у Юнга не является просто складом вытесненного. Оно работает. Оно реагирует. Оно отвечает сознанию не потому, что хочет его уничтожить, а потому, что хочет вывести его из односторонности. Это очень важная мысль. Сон не обязательно “утешает” человека. Нередко он делает прямо противоположное: лишает его удобной иллюзии. Но и в этом проявляется не разрушение ради разрушения, а внутренняя необходимость восстановить равновесие.

Поэтому человек часто любит одни свои сны и не выносит другие. Те сны, которые совпадают с его дневным желанием, кажутся ему “хорошими”, “глубокими”, “истинными”. А те, которые спорят с ним, наоборот, кажутся “тревожными”, “неприятными”, “странными”, “тяжёлыми”. Но именно вторые нередко оказываются более ценными. Они вмешиваются туда, где сознание закрылось от принятия реальности и развития.

Отсюда вытекает и другое важное следствие. Сон нельзя понимать только как отзеркаливание. Он не пассивно отражает. Он активен. Он выстраивает противоположность, дополнение, поправку. Он вводит в поле переживания то, чего в нём недостаёт. И именно поэтому толкователь должен спрашивать не только: о чём этот образ? но и: какую односторонность он компенсирует? чему он возражает? что он привносит такого, чего сознание избегает?

Здесь у Юнга появляется глубоко терапевтическая интуиция. Человек страдает не только от того, что в нём есть конфликт, но и от того, что его сознание слишком ограничено для разрешения этого конфликта. Сон расширяет поле. Иногда через ужас. Иногда через стыд. Иногда через странный символ. Иногда через смешной, почти нелепый поворот. Но в любом случае сон работает на то, чтобы односторонность не стала судьбой.

Именно в этом месте сон впервые оказывается связан не только со страданием, но и с возможностью внутреннего роста. Сон не гарантирует роста. Он не делает человека автоматически мудрым. Но он открывает возможность перемен. Он делает то, чего дневное Я почти никогда не делает добровольно: показывает, что Я далеко не всё, что оно не центр мира, что у него есть оппонент — тихий, настойчивый, образный, часто неприятный, но внутренне необходимый.