СновЕдение (Теория и практика толкования сновидений)

Часть

I

. Основания СновЕдения

Глава 1. Почему до сих пор нет науки о сновидении

О сновидениях написано так много, что у неподготовленного читателя легко возникает иллюзия: если книг множество, значит, и наука давно существует. Однако именно здесь начинается первая ошибка. Обилие толкований ещё не образует науки. Напротив, чрезмерное количество разрозненных объяснений часто свидетельствует о том, что предмет не собран, не упорядочен и не введён в единую систему. Там, где один и тот же феномен можно толковать десятками несводимых способов, мы имеем дело не с наукой, а с донаучным множеством версий, школ, впечатлений, интуиций и частных догадок.

Сновидение на протяжении веков вызывало у человека одновременно страх, надежду и любопытство. В одни эпохи его считали посланием богов, в другие — шифром вытесненных желаний, в третьи — физиологическим шумом мозга, почти лишённым смысла. Эти подходы различаются настолько сильно, что сама их несоединимость должна была бы насторожить психологов. Ведь если одни называют сон священным посланием, другие — регрессией к детскому желанию, а третьи — эпифеноменом, то вопрос должен стоять не о выборе понравившегося объяснения, а о более строгой задаче: на каком основании может быть построена наука о сновидении?

Эта глава исходит из простого тезиса: до сих пор полноценной науки о сновидении не возникло. Было великое открытие территории сновидения, были сильные интуиции, были блестящие частные техники, были талантливые интерпретаторы, но не было завершённой, внутренне согласованной, метапсихологически выстроенной системы. Именно поэтому разговор о сновидении до сих пор то и дело сползает либо в символический произвол, либо в богословскую образность, либо в клинический редукционизм, либо в личные впечатления толкователя.

1.1. Наука начинается не с наблюдений, а с парадигмы

Любая наука нуждается не только в фактах, но и в способе их собирать, сравнивать и упорядочивать. Отдельные наблюдения ещё не создают научной дисциплины. Для науки необходим каркас, в рамках которого становится ясно, что считать главным, что — вторичным, что — исключением, что — подтверждением, а что — ошибкой. Иначе факты не складываются в знание. Они остаются рассыпанными фрагментами.

Именно поэтому всякий серьёзный разговор о сновидении должен начинаться не с перечня образов, не с расшифровки символов и даже не с клинических случаев, а с вопроса о парадигме. Что такое сон в принципе? Откуда он берётся? Кому он адресован? О чём он говорит: о Прошлом, Настоящем, Будущем? Отражает ли он только самого сновидца или же включает в себя его внутренние отношения со значимыми объектами? Возникает ли он как случайный выброс материала или как структурированное послание? Пока на эти вопросы не дан цельный ответ, никакая «практика толкования» не может считаться наукой.

Отсутствие парадигмы легко распознается по одному признаку: интерпретатор произвольно выбирает то, что ему ближе. Один видит в сновидении вытесненное желание, другой — архетипическую фигуру, третий — остатки дневных впечатлений, четвёртый — соматическую реакцию, пятый — религиозный знак. И каждый в каком-то смысле находит подтверждение своей позиции, потому что сама система не задала строгого приоритета уровней. В результате сон превращается в экран, на который накладывается не структура психики сновидца, а мировоззрение толкователя.

Наука о сновидении начнётся только там, где будет выстроен порядок интерпретации. Это значит, что у нас должен появиться ответ на несколько принципиальных вопросов. Что в сновидении является первичным? Что вторичным? Какие элементы обязательны для любой интерпретации? Что нельзя пропустить без грубой потери смысла? На каком уровне возникает ошибка? Какая структура делает разные сны соотносимыми друг с другом? До тех пор, пока эти вопросы остаются открытыми, СновЕдение может быть темой культуры, философии, религии, литературы или терапии, но не наукой в собственном смысле слова.

1.2. Что делает дисциплину наукой

Чтобы вопрос науки о сновидениях не оставался неопределённым, нужно уточнить, что вообще делает ту или иную дисциплину наукой. Наука начинается не там, где накоплено много наблюдений, и не там, где существуют сильные интерпретаторы. Она начинается там, где удаётся связать наблюдаемое с устойчивыми закономерностями. В противном случае мы имеем дело либо с искусством толкования, либо с опытом, либо с впечатляющей практикой, но не с наукой в строгом смысле слова.

У всякой науки есть по меньшей мере четыре опоры. Во-первых, у неё должен быть точно очерченный предмет. Недостаточно сказать, что наука о сновидении занимается «снами». Нужно показать, что именно мы называем сновидением: случайный продукт сна, символическую переработку впечатлений, сцену переноса, выражение внутреннего конфликта или сообщение психической реальности о судьбе человека. Пока сам предмет остаётся расплывчатым, невозможна и строгая наука.

Во-вторых, наука требует единицы анализа. В физике, химии и биологии исследователь всегда знает, что именно он принимает за минимальный осмысленный элемент рассмотрения. Психология сновидений слишком долго существовала без этого требования. Она легко переходила от образа к чувству, от чувства к символу, от символа к биографии, от биографии к телу, от тела к мифу, но не имела общего элемента, через который можно было бы удерживать единство предмета. Именно поэтому в нашей книге так важен архетип: не как украшение языка, а как кандидат на роль первичного элемента психической реальности.

В-третьих, наука невозможна без порядка в интерпретации. Исследователь должен знать, с чего начинать рассмотрение материала и в какой последовательности продвигаться дальше. Пока этого порядка нет, сновидение слишком легко превращается в поверхность для произвольных ассоциаций. Тогда всякий толкователь начинает видеть в нём прежде всего самого себя: свои вкусы, свои убеждения, свои излюбленные схемы. Строгая наука возникает лишь там, где интерпретация подчинена порядку, а не вдохновению.

И, наконец, наука требует критериев ошибки. Это особенно важно. Пока неясно, что именно в толковании сна является ошибкой, невозможна и корректировка знания. Ошибка может заключаться в подмене объекта символом, в смешении Прошлого с Будущим, в игнорировании переноса, в переоценке детали, в неверном различении уровней психической реальности. Но всё это должно быть зафиксировано документально. Иначе каждый будет считать ошибкой только то, что противоречит его любимой школе.

Вот почему вопрос о науке СновЕдения требует строгости. Наука — это не множество красивых объяснений. Это предмет, единица анализа, порядок интерпретации и критерии ошибки. Пока хотя бы одно из этих звеньев не выстроено, дисциплина ещё не достигла зрелости.

1.3. Великое открытие Фрейда и его исторический предел

Прежде чем сновидение могло стать предметом психологического анализа у Фрейда, должен был совершиться более глубокий культурный сдвиг — перенос религиозного переживания от церковного института во внутренний опыт субъекта. Без этого сдвига глубина человека оставалась бы предметом богословия, а не психологии; и сновидение оставалось бы либо знамением, либо случайным обрывком ночи, но не местом встречи со своей судьбой.

Этот сдвиг связан прежде всего с именем Фридриха Шлейермахера(1768–1834), немецкого теолога и философа, чьи «Речи о религии к образованным людям, её презирающим» (1799) впервые громко утверждали, что религия есть не догмат и не мораль, а непосредственное переживание бесконечности внутри человека. Шлейермахер перенёс центр религиозной жизни из института в субъект. После него европейская культура постепенно научилась думать о внутреннем мире человека как о пространстве, имеющем собственную глубину, собственное движение и собственные источники смысла. Без этого культурного фундамента невозможно понять, почему Фрейд смог объявить сновидение «царской дорогой к Бессознательному», а Юнг — местом встречи с архетипами. Они работали уже на почве, подготовленной Шлейермахером и романтической традицией, к которой он принадлежал.

СновЕдение считается с этим культурным сдвигом — но не с его опасностями. Опасность шлейермахеровского хода состоит в том, что внутреннее переживание само по себе объявляется критерием подлинности. «Я чувствую глубину» становится самодостаточным удостоверением её реальности. В шлейермахеровском подходе нет инструмента, который позволил бы отличить подлинную глубину от нарциссической инфляции, подлинное Бого-сознание от защитной иллюзии, подлинное призвание от самозваной миссии. Этот недостаток не был случайным изъяном одного автора — он был вообще встроен в программу романтической религиозности и через неё перешёл в значительную часть внецерковной духовности, включая многие современные её формы. С этой опасностью СновЕдение работает напрямую: книга, лежащая перед читателем, есть, среди всего прочего, развёрнутый инструмент различения, которого Шлейермахер не дал, да и не мог дать.

Шлейермахер занимает в истории особое место — место предшественника, открывшего пространство для последующей работы, но не способного выполнить эту работу сам. Он обозначил поле. Фрейд начал его возделывать. Юнг и Шпильрейн углубили. Сонди добавил родовые связи. СновЕдение строит на этом фундаменте более строгую конструкцию.

Было бы грубой неблагодарностью утверждать, что психология вовсе не приблизилась к науке о сновидении. Напротив, Фрейд сделал решающий шаг, без которого никакой дальнейший разговор вообще невозможен. Его заслуга не в том, что он дал окончательную теорию сновидений, а в том, что он открыл материк сновидений как пространство, достойное строгого исследования. Он снял со сна печать случайности и показал, что сон имеет внутренний смысл, структуру и отношение к жизни человека. Это открытие было столь мощным, что по масштабу его можно сравнить с открытием нового континента: до Фрейда о сновидении говорили, после Фрейда стало возможно его исследовать.

Но великое открытие территории не тождественно построению чёткой карты. Первооткрыватель почти неизбежно действует в условиях нехватки понятий, языка и схем. Он видит главное раньше, чем успевает разработать всю систему. Поэтому признание гениальности Фрейда требует не пассивного повторения, а продолжения его дела. Его мысль нельзя законсервировать, не исказив её внутренний импульс. Всегда есть шанс превратить психоанализ в хранение реликвий вместо развития знания.

Историческая роль Фрейда парадоксальна. Он дал психологии сновидение как предмет науки, но последующее развитие психоанализа не сумело модифицировать его первоначальную конструкцию. Психоанализ в значительной степени сохранил основную сцену фрейдовского мышления: влечение, вытеснение, цензура, искажение, компромисс, дневные впечатления, регрессия. Все это чрезвычайно важно. Но в какой-то момент описание механизмов стало подменять собой более широкую задачу: построение целостной схемы психической реальности, внутри которой сновидение заняло бы предназначенное ему место. Там, где нужен был дальнейший теоретический рост, произошла стагнация.

Это застывание и стало одной из причин того, что наука о сновидении не состоялась. Материк был открыт, но не освоен. Более того, его начали заселять конкурирующие школы, каждая из которых выдвинула на первый план свой любимый принцип и стала выдавать его за целое. Так происходит всегда, когда центр системы недостаточно прояснён.

1.4. Застывшая схема психической реальности

Всякая наука о психике неизбежно упирается в вопрос о её устройстве. Что именно мы считаем психической реальностью? Какие в ней обнаруживаются уровни? Как соотносятся внутренние объекты, защиты, влечения, совесть, Самость, нарцизм, перенос, архетипы? Если на эти вопросы не ответить, интерпретация сновидения будет постоянно соскальзывать либо в описательность, либо в случайные ассоциации.

Одна из главных причин отсутствия науки о сновидении состоит в том, что схема психической реальности после Фрейда не была должным образом развита. Её продолжали использовать, спорить о ней, локально модифицировать, но не перестраивали системно. Между тем именно на этом уровне и должна была произойти решающая работа. Пока карта психики остаётся незавершённой, сновидение не может получить точного места в её структуре. Оно всё время будет толковаться то как продукт одного участка психики, то как сообщение из другого, то как побочный шум, то как символическая компенсация, то как драматизация конфликта — но без общего психического закона.

Здесь возникает особенно важный вопрос: что должно пронизывать всю психическую систему как единый элемент? В технической системе, физической системе, химической системе мы отыщем такой элемент, без которого нельзя связать части в целое. Психология же слишком часто обходилась без этого требования. Она допускала сосуществование многочисленных понятий, но не выстраивала их вокруг центра. В результате каждое новое направление добавляло свой словарь, а не интегрировало весь предмет.

Если психика мыслится как разрозненное множество, то и взглядов на сновидение будет много. Если же психика имеет внутренний единый принцип, то и интерпретация сна должна строиться вокруг него. В предлагаемом подходе таким принципом выступает архетип — не в декоративно-символическом смысле, а как первичный элемент, проходящий через все уровни психической реальности. Без этого шага сновидение остаётся либо риторической метафорой, либо техникой впечатляющей, но методологически рыхлой.

1.5. Что осталось недодуманным после Фрейда

Когда говорят о пределе фрейдовской модели, часто совершают одну из двух ошибок. Либо начинают слишком быстро отвергать Фрейда, будто он лишь задержал развитие психологии, либо, напротив, относятся к нему так, словно после его открытий нельзя делать дальнейших шагов. Обе позиции бесплодны. Гораздо важнее понять, что именно осталось после него недодуманным.

Прежде всего осталась незавершённой архитектура психической реальности. Фрейд дал колоссальный прорыв, но его схема не доведена до той степени внутренней интеграции, которая позволила бы разместить все ключевые элементы психики на единой карте. Влечения, вытеснение, симптом, Бессознательное, Я, Сверх-Я, перенос, фантазия, внутренние объекты — всё это было замечено, но не собрано вокруг одного интегрирующего центра. Поэтому после Фрейда школа росла скорее путём добавления новых понятий, чем путём интеграции найденного.

Во-вторых, осталось недодуманным отношение сновидения к Будущему. Фрейдовская теория была гениальна в раскрытии причин, но значительно слабее в описании направленности. Она великолепно отвечала на вопрос, почему внутренний конфликт возник и как он возвращается в симптоме и сне. Но она менее уверенно отвечала на вопрос: к чему сновидение ведёт, какую форму жизни оно предвосхищает, какую судьбу оно пытается обозначить, даже если делает это в искажённом виде. Без этого измерения сновидение слишком легко превращается в архив вытесненного Прошлого.

В-третьих, недоработанным остался вопрос о переносе в сновидении. Психоанализ научил видеть перенос в лечении, в отношении к аналитику, в повторении значимых паттернов. Но гораздо меньше усилий было направлено на то, чтобы увидеть, как перенос встроен в структуру самого сновидения. А между тем сон никогда не является нейтральной картиной. Он всегда включает в себя и внутреннее отношение психических сфер и их подструктур. Именно здесь и проходит одна из решающих границ между просто впечатляющим толкованием и подлинной наукой о сновидении.

В-четвёртых, психоанализ не дал окончательного ответа на вопрос о том, что именно должно считаться единым элементом психической реальности. Эта нехватка особенно болезненно сказалась на дальнейшем развитии дисциплины. Когда единый центр науки не определён, каждое новое направление начинает предлагать свой собственный центр: влечение, объект, аффект, символ, архетип, защиту, язык, тело, психотравму. В результате предмет распадается, потому что вместо внутренней иерархии возникает конкуренция словарей.

И, наконец, после Фрейда недостаточно был прояснён вопрос о том, где проходит граница между первичным и вторичным в толковании сна. Это выглядит технической деталью, но на деле именно здесь ломается дисциплина. Пока неясно, что во сне первично — объект, архетип, сцена, конфликт, перенос или эмоциональная окраска, — толкование будет постоянно скатываться в произвол. Один исследователь будет увлечён символикой, другой телесными сигналами, третий защитами, четвёртый биографией. Но без иерархии уровней всякая интерпретация останется частной.

Именно поэтому продолжать Фрейда — значит не ориентироваться полностью на прежнюю модель, а доводить до конца то, что он оставил в состоянии великого начала. Его задачей было открытие материка сновидений. Наша — построением карты, способной выдержать строгий взгляд на психическую реальность, на Прошлое, на Будущее и на роль сновидения в судьбе человека.

1.6. Подмена главного вторичным

Научное мышление отличается от донаучного прежде всего способностью отличать главное от производного. Там, где исследователь не умеет выделять первичное, он тонет в множестве деталей и эффектов. Это особенно заметно в психологии сновидений. Интерпретатору постоянно бросаются в глаза эмоции, яркие символы, отдельные детали, телесные реакции, экзотические образы, пугающие сцены, эротические намёки. Все это завораживает. Но завораживающее почти никогда не совпадает с главным.

Одной из типичных ошибок психологии сновидения стало выдвижение вторичных феноменов на место первичных. Эмоции начали трактоваться как центр сновидения, хотя они нередко лишь сопровождают работу более глубоких структур. Защитные механизмы стали служить едва ли не универсальным ключом, хотя защита может быть следствием более фундаментального конфликта. Символика была раздута до такой степени, что интерпретация иногда превращалась в игру слов и образов, не приводящую к точной психической конструкции.

Из-за этого сновидение нередко утрачивало свою значимость в качестве сообщения о послании и направлении психической жизни. Сновидение начинали рассматривать как набор впечатляющих фрагментов, а не как организованное образование. Между тем задача науки состоит не в том, чтобы впечатляться, а в том, чтобы различать уровни значимости. Какая фигура во сне является опорной? Какой внутренний объект задействован? Какой архетип активирован? Какой конфликт задаёт динамику? Какое место занимает сновидец в этой конфигурации? Что в сновидении относится к сложившейся структуре, а что — к её возможному Будущему? Пока эти вопросы не поставлены, все разговоры о яркости символов остаются второстепенными.

Наука о сновидении начнётся лишь тогда, когда психолог перестанет подчиняться соблазну привлекательной детали и вернётся к конструкции. Деталь важна не сама по себе, а только если она помогает целому.

1.7. Типичные ошибки толкователя сновидений

Как только мы признаём, что наука о сновидениях требует строгого разведения главного и вторичного, становится возможным назвать и типичные ошибки толкователя. Эти ошибки важны не только практически. Они показывают, почему дисциплина так легко соскальзывает из науки в произвол.

Первая ошибка — увлечение яркой деталью. Толкователь оказывается захвачен какой-нибудь одной фигурой, предметом, цветом, животным, эротическим намёком или пугающим эпизодом и начинает строить интерпретацию вокруг впечатляющего фрагмента. Но яркость детали почти никогда не гарантирует её важности. Очень часто наиболее кричащий образ служит лишь отвлекающим моментом, тогда как истинная структура сна находится в другом месте — в отношениях между фигурами, в роли значимого объекта, в вариациях Будущего.

Вторая ошибка — подмена структуры эмоцией. Это особенно соблазнительно для психолога, привыкшего работать с чувствами. Если сон вызывает страх, стыд, восторг, тревогу или радость, интерпретатор легко начинает считать эмоцию главным ключом. Между тем чувство может быть лишь сопровождением более глубокой психической сцены. Сама по себе эмоция редко даёт карту сна. Она указывает на напряжение, но не объясняет его устройства.

Третья ошибка — смешение символа и объекта. В одном случае фигура сна понимается слишком буквально, в другом — слишком метафорически. Либо человек видит во сне мать и сразу решает, что речь идёт непременно о реальной матери, либо, напротив, столь же поспешно объявляет всякую фигуру лишь символом «части личности». Но подлинная работа начинается как раз там, где необходимо различать: когда фигура является значимым объектом, когда — переносной заменой, когда — архетипическим образом, а когда — защитной маской.

Четвёртая ошибка — психологизация без метапсихологии. Толкователь может быть очень наблюдателен, очень тонко чувствовать переживания пациента, хорошо замечать обиду, тревогу, чувство вины, зависимость или потребность в любви. Но если всё это не введено в структуру психической реальности, интерпретация останется психологическим комментарием, а не научным толкованием. Наука начинается не с сопереживания, а с умения встроить переживание в карту психики.

Пятая ошибка — нравоучение вместо интерпретации. Эта ошибка особенно опасна потому, что маскируется под серьёзность. Толкователь начинает не приступать к пониманию сна, а воспитывать сновидца, выдавая моральный комментарий за психологическое знание. Но сновидение не нуждается в том, чтобы его «одобряли» или «осуждали». Оно требует рассмотрения своей структуры, а не выслушивания чужого вердикта.

Наконец, одна из самых тонких ошибок — привнесение в сон идей готовой школы до того, как исследована пережитая сцена. Тогда сновидение перестаёт быть объектом и становится иллюстрацией. Один толкует всякий сон как желание, другой — как архетипическую драму, третий — как телесную разрядку, четвёртый — как религиозный знак. Но как только теория начинает использовать сновидение лишь для подтверждения своих идей, предмет исчезает.

Поэтому типичные ошибки толкователя — это не мелкие технические погрешности. Это симптомы отсутствия научной дисциплины. Там, где нет строгого различения уровня объекта, архетипа, переноса, конфликта и Будущего, толкование почти неизбежно совершает промахи. А значит, вопрос об ошибках — это ещё один путь к вопросу о том, возможна ли наука о сновидении.

1.8. Игнорирование переноса в самом сновидении

Ещё одна причина, по которой наука о сновидении не состоялась, связана с переносом. Психоанализ давно признал центральную роль переноса в терапии. Более того, без понятия переноса глубинная психология теряет клиническую остроту. Но здесь возникает удивительный теоретический провал: перенос как будто признается в кабинете, в отношениях пациента и аналитика, в повторении значимых паттернов, но гораздо слабее осмысляется в жизни и материале сна.

Между тем сновидение не является нейтральным текстом. Оно никогда не существует вне психических отношений. Сновидение не только изображает что-то; оно адресует, смещает, переносит, подменяет, связывает фигуры, вовлечённые во внутреннюю сцену. В нем уже действует отношение. Следовательно, сновидение нельзя понимать только как сцену желания, конфликта или символизации. Его необходимо рассматривать и как сцену переноса.

Игнорирование этого обстоятельства дорого обходится интерпретации. Если мы не видим переноса, мы неверно оцениваем смысл фигур. Мы принимаем объект за автономный символ, тогда как он может быть внутренней заменой значимого лица. Мы читаем сцену буквально, тогда как она организована особыми внутренними отношениями. Мы думаем, что сон говорит только о сновидце, тогда как он одновременно говорит о его связях, ожиданиях, зависимостях, претензиях, надеждах и бессознательных обращениях к значимым объектам.

Именно здесь становится ясно, почему наука о сновидении не может быть сведена ни к символике, ни к клиническому описанию механизмов. Сон должен быть введён в карту психической реальности как динамический узел, в котором пересекаются архетипы, значимые объекты, Самость, нарцизм и перенос. Без этого шага любая интерпретация рискует остаться односторонней.

1.9. Почему множественность школ не решает проблему, а усугубляет её

На первый взгляд может показаться, что отсутствие одной господствующей науки о сновидении не так уж страшно. Можно ведь сказать: чем больше школ, тем богаче психология. Пусть существуют разные подходы, а практик будет выбирать из них то, что ему полезно. Это рассуждение удобно, но методологически слабо. Для практики оно может быть терпимым, для науки — губительным.