Цена удачи

Благодаря такому режиму — точнее, его отсутствию — я работаю круглосуточно.

Как могут сказать многие люди, моя деятельность не совсем законная. Порою даже неправильная с точки зрения того, что они называют «моралью» и «справедливостью». Но чёрт возьми. Я вырос с этими «законными» и «правильными». Я видел, как они хоронят своих детей, потому что их «законный» бизнес рухнул. Я видел, как «правильные» люди предают друг друга за мешок золота.

Меня воспитывали как главу клана «Коста». И я никогда не шёл против своей семьи. По сей день я делаю всё ради неё и горжусь этим. Даже если иногда по утрам меня тошнит от того, что я вижу в зеркале.

После смерти родителей мне пришлось возглавить оружейный бизнес и стать главой. Ну конечно до того, как мне не исполнилось девятнадцать лет, кланом управлял мой дядя. Мне было всего лишь девятнадцать лет! Я сам заработал признание и уважение в нашем мире. Я сам. Без чьей-либо помощи. Без протекций. Я брал то, что принадлежало мне по праву, и доказывал каждому, кто сомневался, что возраст — это всего лишь цифра, когда за твоей спиной стоит ствол.

На прибыль и защиту от основной деятельности я открыл сеть казино по всей Италии. Ведь все эти богатые суки всё равно потащат свои толстые кошельки на прогулку. Лучше уж они оставят их мне, чем каким-нибудь уличным воришкам.

Всё шло хорошо дальше, пока мне на голову не свалился дядя.

Лоренцо Коста заходит не спеша в мой кабинет. Видимо, его успели предупредить, где я буду, — так как он сам недавно приехал сюда. Я не видел его три месяца — дядя предпочитает проводить время в своём поместье на Сицилии, подальше от римской суеты.

Несмотря на всю любовь к семейному бизнесу, бываю тут достаточно редко. Сейчас дела идут не очень. Идёт война на севере — огромная часть производства и поставки идут непосредственно туда. Ну, по крайней мере, я так думал, пока не узнал, что кто-то перехватывает поставки и увозит их в неизвестном направлении.

Десять тонн боеприпасов. Только за последний месяц. Десять тонн, которые исчезают, как сквозь землю проваливаются. А люди на севере гибнут, потому что их винтовки пусты.

— Сын мой, — дядя подходит к моему столу и садится напротив, сложив руки в замок, смотря на меня вопросительно. Его глаза — точная копия глаз моего отца — смотрят в упор, и этот взгляд тяжелее, чем любой допрос. — Ты что-то хотел?

— Это я у тебя хочу спросить, — голос Лоренцо звучит ровно, но я чувствую под этим спокойствием кипящую лаву. — С каких пор мы доверяем кому-то наше оружие? И вместо того чтобы в этом разобраться, ты находишься в своём казино? Разве этому я тебя учил?

Я молчу.

Мне нечего сказать. Потому что он прав. Абсолютно, безоговорочно прав. Я должен быть на севере, лично проверять каждую партию, каждую винтовку, каждый ящик с патронами. Но вместо этого я сижу в Риме, играю в карты и позволяю каким-то ублюдкам воровать у меня из-под носа.

— Скажи мне, сын мой, разве этому я тебя учил? — повторяет он. И в его голосе не гнев. Разочарование. Которое хуже любой пули.

— Я сказал тебе, что решу проблемы, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрже, чем я себя чувствую. — Наберись терпения, дорогой мой дядя.

Лоренцо долго смотрит на меня. Оценивает. Взвешивает. И наконец, одобрительно кивает. Не потому что он согласен с моим подходом — потому что он знает: я никогда не подводил семью. И не подведу.

Его взгляд скользит по стенам кабинета, останавливаясь на картине позади меня.

Я не любитель изысков и дорогих интерьеров. Хоть во мне и течёт истинная кровь итальянца — кровь тех, кто строил соборы и заказывал фрески у Микеланджело, — я предпочитаю минимализм. В кабинете у меня ничего лишнего. Стол. Стулья. И картина. На ней написан портрет моих родителей.

Прошло уже двадцать лет, как их не стало.

Двадцать лет, а кажется, будто это было вчера. Тот самый день. Те звуки. Крики боли матери. Они пытали их. Издевались. Жестоко, медленно, со вкусом. Меня спрятали в кухонном лифте — маленького, тощего мальчишку, который даже плакать боялся, чтобы не выдать себя. Я всё слышал. Каждый удар. Каждый крик. Каждый хруст костей. И ничего не мог сделать.

Спустя время я отомстил за них. Спустя долгие годы крови и ненависти я уничтожил всех — всю гребаную семью Д'Анджело, каждого, кто был причастен. Я лично сворачивал шеи. Лично смотрел в глаза, когда они умирали. И их мольбы о пощаде звучали как музыка.

Но легче мне не стало.

Из моих мыслей меня вырвал голос Лоренцо.

— Джана подобрала для тебя идеальную пару, — затараторил дядя, даже не взглянув на меня. Он говорит так, будто обсуждает погоду или цену на нефть. — Я думаю, что на следующей неделе можно начинать подготовку к свадьбе.

Я медленно поднимаю голову. Внутри закипает глухое, усталое раздражение.

— Я вроде ясно дал понять, что пока не собираюсь жениться, — отрезаю я.

— Всё понимаю, дело молодое, — Лоренцо даже не моргает. — Но ты меня пойми: наш дон не может быть холостым. Тебе уже тридцать лет, как минимум у тебя должно быть уже трое мальчиков. Трое наследников. Я желаю тебе лучшего и надеюсь, ты это поймёшь.

Я прекрасно понимаю, о чём говорит мой дядя. Но ничего не могу с этим поделать — пока это мне не нужно. К сожалению, в нашем мире дон и глава клана действительно не может быть одинок. Старейшины уже шепчутся. Совет требует наследников. Кровь должна продолжаться.

Придётся принять предложение Лоренцо. Я никому не доверяю так, как доверяю ему и Маттео. Если Джана выбрала эту женщину — значит, она из нашего круга. Итальянка. Знатного рода. Та, которая родит мне наследников и не будет лезть в мои дела.

Я не жду любви в этом браке. Любовь — это для детей. Для поэтов. Для тех, кому не нужно каждое утро просыпаться с мыслью, что сегодня кто-то может умереть по твоему приказу. Но уважение к своей жене я обеспечу. Состояние — она не будет нуждаться ни в чём. Это всё, что нужно для брака в моём мире.

Или нет?

В кабинет без стука входит Маттео. Мой брат. Мой младший — и, чёрт возьми, иногда такой тупой, что хочется пристрелить его самому. Моё доверенное лицо, человек, которому я доверяю свою жизнь. Хотя бы потому, что у нас одна кровь. И потому, что он единственный, кто знает все мои слабости и ни разу ими не воспользовался.

— Сегодня важная игра, — с широкой улыбкой говорит Маттео, сверкая глазами. У него всегда такой вид, будто он только что выиграл в лотерею. Или украл чужой кошелёк. Или и то и другое.

— Это единственное, что тебя сейчас беспокоит? — спрашиваю я, не скрывая сарказма.

— Пожалуй, да, — задумчиво покачивает головой брат, даже не пытаясь оправдываться. — Деньги сами себя не проиграют, Данте. Кто-то же должен их спускать.

— А то, что у нас украли десять тонн боеприпасов, тебя совершенно не волнует? — я уже срываюсь на крик, потому что этот идиот способен думать только о картах и женщинах. — Десять тонн, Маттео! Это не десять пачек сигарет!

— Я нашёл, кто это сделал, — он говорит это так спокойно, будто речь идёт о том, что он узнал прогноз погоды. — Завтра утром они будут у тебя в офисе. А уже вечером — кормить червей.

Я смотрю на него. В глазах — ни тени сомнения. Ни тени лжи.

— Похвально, — говорю я, расслабляясь. Внутри что-то отпускает. — Быстро.

— Я же твой брат, — он пожимает плечами. — Я должен быть полезен. Иначе за что ты меня кормишь?

Лоренцо качает головой, но в его глазах — одобрение. Маттео — трудный ребёнок, но когда надо, он справляется.

— Но теперь, когда мы всё решили, — брат уже направляется к двери, подмигивая мне, — я бы хотел хорошо провести время и проиграть все свои деньги. И твои заодно, если ты не против.

Я вздыхаю. Потому что с этим человеком спорить бесполезно.

— Иди уже, — говорю я. — Но если проиграешь казино, я тебя лично закопаю в саду.

— Справедливо, — он выскальзывает за дверь, и я слышу его довольный смех.

***

Мы выходим из моего кабинета по длинному тёмному коридору. Тут пахнет табачным дымом и чем-то ещё — возможно, страхом. Или деньгами. Или и тем и другим.

Зал казино гудит, как растревоженный улей. Золото, хрусталь, зелёное сукно. Лица людей, которые слишком богаты, чтобы быть счастливыми, и слишком глупы, чтобы это понять.

Маттео исчезает почти сразу — минуту назад он был рядом, и вот его уже нет. Чёрт, этот парень способен испаряться быстрее, чем дым от сигареты. Я даже не удивлён. У него свой стиль — ворваться, всё разнести и исчезнуть, оставив после себя хаос и выигранные деньги.

Сегодня местный миллиардер решил порадовать нас своим присутствием. Шестой раз за неделю, а сегодня только четверг. Этот толстосум из Милана, который скупает всё, что не приколочено, и даже то, что приколочено, потому что у него есть отвёртка. Играет он плохо — ужасно, отвратительно, так, что даже моя бабушка, которая умерла тридцать лет назад, обыграла бы его в покер. Но я кто такой, чтобы отказывать ему в удовольствии?

Пусть проигрывает. Пусть чувствует себя большим игроком. Его деньги в любом случае осядут в моём кармане.

Я поворачиваюсь, чтобы пройти к барной стойке — промочить горло, прежде чем начинать вечер. И тут...

Передо мной стоит девушка.

Нет. Не так.

Передо мной стоит она.

Ей едва есть восемнадцать — я чувствую это за милю. Нежные черты лица, аккуратные изгибы тела, пухлые губы. Она выглядит так, будто её вырезали из куска фарфора — хрупкая, светящаяся изнутри, почти нереальная в этом мире грязи и золота.

Знаете, что я подумал, когда увидел её?

«Если я сегодня её разобью — мне будет жаль».

Я заметил её сразу. Такую, как она, трудно не заметить. Утончённые черты лица, большие глаза — цвета неба, которое я видел только в детстве, до того, как всё пошло к чертям. Пухлые губы, которые она чуть надула, глядя куда-то в телефон. Длинные тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам.

Кукла.

Она безумно красива. Той опасной, неправильной красотой, от которой у нормальных мужчин подкашиваются колени, а у меня — чешутся руки. Я хочу подойти. Коснуться. Проверить, настоящая ли она. Или это просто галлюцинация, порождённая бессонницей и обилием виски.

Она сидит у бара, заказав Лонг Айленд — я заметил, потому что бармен готовит его по моему рецепту, который я лично придумал, когда мне было двадцать. Напиток такой же опасный, как и я сам — на первый взгляд безобидный, а потом ты уже лежишь под столом и молишься о пощаде.

Наблюдаю за ней. Как она потягивает коктейль, как морщит нос, когда он оказывается слишком крепким. Как набирает сообщения в телефоне, а потом раздражённо откладывает его, не дождавшись ответа. Как оглядывается по сторонам, будто ищет кого-то — или проверяет, не следят ли за ней.

Я следую за ней взглядом, когда она направляется к выходу. Потом — назад к бару. Она явно потеряла свою подругу — ту рыжеволосую бестию, которая полчаса назад ушла с каким-то типом, похожим на неудачника.

И вот она одна.

Совсем одна в моём казино.

И что-то внутри меня — то самое, что я обычно запираю в стальной сейф и прячу в самом дальнем углу — начинает шевелиться.

«Не подходи», — говорит мне разум. «Она выглядит как проблемы. Проблемы с большой буквы П. Её волосы — это проблемы, её глаза — это проблемы, её губы — это, блядь, международный кризис».

Но разум в моём случае — плохой советчик. Потому что если бы я слушал разум, я бы сейчас сидел на Сицилии, выращивал оливки и молился в церкви. А не стоял бы в казино, в чёрном костюме, и не решал, стоит ли подойти к девушке, которая пахнет бедой.

Я решаю подойти.

И когда она разворачивается на стуле, встречаясь со мной взглядом — чёрт. Внутри происходит взрыв. Небольшой, но разрушительный. Она смотрит на меня так, будто я — пятно на её идеальной белой блузе. С вызовом. С ненавистью. С тем огнём, который я так люблю и так боюсь.

Она не боится. Это главное. Она даже не дрожит, хотя должна бы. Я нависаю над ней, как чёртова гора, а она сидит с таким видом, будто я — назойливая муха, которую пора прихлопнуть.

— Вы, вероятно, меня с кем-то перепутали, — говорит она на английском. Акцент — не американский, скорее восточноевропейский. Русская? Украинка? Откуда-то оттуда, где холодно и женщины красивые, но опасные. — Мы не знакомы, чтобы так меня трогать и так на меня смотреть.

— А как я на тебя смотрю, Кукла? — спрашиваю я.

«Кукла». Это прозвище вырывается само собой. Потому что она напоминает мне фарфоровую статуэтку, которую моя мать хранила в стеклянном шкафу. Трогать запрещено, смотреть — сколько угодно. Но я никогда не умел соблюдать запреты.

Она краснеет. Или злится — сложно понять. Её щёки заливает румянец, и это делает её ещё более живой, ещё более настоящей. Куклы не краснеют. Куклы не сжимают кулаки и не смотрят на мужчин так, будто готовы их убить голыми руками.

— Вы меня с кем-то перепутали, — повторяет она, пытаясь отпихнуть мои руки.

Бесполезно. Я вешу в два раза больше, и моя сила — это не просто мышцы, это сила человека, который держал в руках оружие чаще, чем вилку. Но она пытается. И это чертовски сексуально.

«Одна тут?» — спрашиваю я, хотя ответ знаю и без её слов. Её подруга ушла, и теперь она предоставлена самой себе. Мне. Этому городу. Моему миру.

— Да, — говорит она, и в её голосе слышится вызов. — И уже ухожу. Спасибо за излишнее уделенное внимание к моей персоне. Но мне пора отправляться домой и отдаваться Морфею.

Я хмурюсь. Морфей? Что за...

— Муж твой? — спрашиваю я. Почему-то этот вопрос вызывает во мне странное чувство. Что-то похожее на ревность. Хотя с чего бы? Я знаю эту девушку пять минут.

— О да, — она улыбается. Саркастично, зло, так, что хочется её поцеловать. Или задушить. — Мой муж — Морфей. Очень ревнивый. И он бог. Так что если вы не хотите, чтобы вас превратили в статую из мрамора или, на худой конец, в барный табурет, я настоятельно рекомендую меня отпустить.

Я застываю на секунду. А потом до меня доходит.

Морфей — бог сна.

Чёрт.

Она надо мной смеётся.

Эта маленькая, хрупкая, чёрт возьми, великолепная девушка надо мной смеётся. Прямо в лицо. В моём собственном казино. При полном зале людей, которые разбегутся при одном моём взгляде.

Я отпускаю её.

Просто потому, что так надо. И потому, что внутри меня происходит что-то странное — что-то, от чего я хочу улыбаться, как последний идиот.

— Если замужем, то почему кольцо не носишь? — спрашиваю я, когда она уже спрыгивает со стула.

— Расслабься, — бросает она через плечо. — Морфей — это бог сна. Пока-пока.

И уходит.

Вот так просто. Разворачивается и уходит. Даже не смотрит, иду ли я за ней. Даже не оборачивается.

И я, Данте Коста, глава клана, человек, которого боятся в трёх странах, иду за ней.

Как щенок.

Как последний, блядь, щенок.

***

Я останавливаю её у выхода. Она пыхтит от злости, и это так смешно, так по-детски, что я едва сдерживаю улыбку.

— Сыграешь со мной? — спрашиваю я.

— Пожалуй, нет, — она смотрит мне прямо в глаза. — Откажусь.

Сексуально. Боже, как же это сексуально.

— Мне правда пора идти, — говорит она, и её рука ложится мне на грудь. Я чувствую её пальцы — холодные, тонкие, дрожащие. — Правда.

Она лжёт. Я вижу это по её глазам. Она врёт так же плохо, как тот миллиардер играет в покер.

— Я не займу у тебя много времени, — говорю я, наклоняясь ближе. — Просто сыграй со мной в партию покера.

Она колеблется. Я вижу это. Сомнение, страх, любопытство — всё мешается в её глазах.

— Ну хорошо, — сдаётся она. — Только денег у меня нет.

Ложь. Снова ложь. Я видел, как она играла раньше. Эта девушка — не просто любительница. Она профи. Настоящий, опасный игрок. И если она говорит, что у неё нет денег, значит, у неё есть целое состояние, которое она не хочет светить.

— Мы сыграем на желание, — говорю я.

Она замирает. На секунду мне кажется, что она передумает, развернётся и убежит. Но потом её глаза сужаются.

— Какое желание? — спрашивает она.

— Пока не знаю, — честно отвечаю я. — Есть мысли?

Она смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю чувствовать себя неловко. Что случается редко.

— Ладно, — говорит она. — Пошли.

***

Мы садимся за стол в дальней кабинке. Я смотрю, как она тасует карты — мастерски, профессионально, с той лёгкостью, которая приходит только с годами тренировок.

— Данте Коста, — представляюсь я. Без фамилии, без титулов. Просто имя. Почему-то мне не хочется её пугать. Пока.

— Виктория, — отвечает она, не поднимая глаз.

— Только Виктория? Без фамилии?

— А вам для чего? — она усмехается. — Проигрывать будете, а не в загс идти.

Острая. С язычком. Я люблю таких. Скучно, когда жертва сразу плывёт.

— Острая, — говорю я. — Я люблю, когда жертва сопротивляется. Скучно, когда сразу плывут.

— А вы, значит, хищник? — она поднимает голову, и в её глазах — вызов. — Данте Коста. Звучит как имя для героя дешёвого романа. Или для владельца прачечной, который решил, что он мафиози.

Я смеюсь. Внутри. Потому что эта девушка не знает, с кем разговаривает. Но она узнает.

— И то и другое, — отвечаю я. — Прачечная у меня действительно есть. В ней я отстирываю кровь таких наглых девушек.

Она не боится. Даже не вздрагивает.

— Очаровательно, — говорит она. — Давайте играть, или вы так и будете пугать меня семейным бизнесом?

Игра начинается.

Она играет хорошо. Чёрт возьми, она играет великолепно. Я вижу, как она считает карты, как просчитывает ходы, как читает меня — или, по крайней мере, пытается. И у неё почти получается.

Я блефую. Она разоблачает. Я поднимаю ставки — она уравнивает. Мы играем как два противника, которые знают о покере всё, но при этом каждый уверен в своей победе.

На четвёртой карте я понимаю, что у неё не просто хорошая комбинация. У неё — флеш-рояль. Самая редкая, самая красивая, самая непобедимая рука в покере.

Я проиграл.

Не из-за карт. Из-за того, что отвлёкся. Смотрел на неё, а не на стол.

Идиот.

— Ва-банк, — говорю я, пододвигая все фишки.

Она наклоняется ко мне через стол. Её лицо в сантиметрах от моего. Я чувствую запах её волос — цветы и что-то сладкое. Ваниль? Или это коктейль?

— Ты знаешь, Данте, — говорит она, — в моём языке нет слова «трепать». Есть слово «выигрывать». И ты сейчас его выучишь.

И тут...

Грохот.

Двери казино вылетают вместе с петлями, и в зал врываются четверо в масках. С автоматами. С криками. С выстрелами в потолок.

«Грабители», — думаю я. — «В моём казино. Серьёзно?»

Первый выстрел разбивает хрустальную люстру. Второй — срывает со стены картину, которую мне подарил Маттео. Третий — уходит в потолок, осыпая нас штукатуркой.

Люди кричат. Падают на пол. Кто-то плачет.

А я? Что делаю я?

Я смотрю на неё.

Виктория сидит, сжимая в руках карты. Её глаза широко раскрыты, губы приоткрыты. Она напугана — я вижу это по тому, как дрожат её пальцы. Но она не кричит. Не плачет. Не пытается спрятаться под стол.

Она смотрит на меня.

И в её взгляде — не страх. Вопрос. «И что теперь?»

Я не думаю.

Перелетаю через стол — благо, делал это тысячу раз на тренировках, когда Маттео пытался меня убить пластиковыми картами. Карты взлетают в воздух, как белые птицы. Я сбиваю её со стула, накрываю своим телом, уворачиваясь от пуль.

Она пахнет страхом. И всё той же ванилью.

— Твою мать, — выдыхает она в мою грудь.

— Заткнись, — шепчу я ей в волосы. — Не двигайся. И не смотри.

Она маленькая. Такая маленькая подо мной. Я чувствую, как бьётся её сердце — быстро, испуганно, но ровно. Она не впадает в истерику. Не пытается вырваться. Она просто лежит, прижавшись ко мне, и верит.

Верит мне.

Странно, да? Мы знакомы всего полчаса. Она меня ненавидит. Я её — не знаю. Но она лежит в моих руках и верит, что я её спасу.

— Данте, — шепчет она, и я чувствую её губы у моей шеи. — У меня флеш-рояль.

Я застываю.

Эта девушка. В казино. Под пулями. С грабителями, которые сейчас выносят сейфы. И она думает о покере?

— Серьёзно? — спрашиваю я.

— Абсолютно, — она улыбается. Я чувствую эту улыбку — она касается моей кожи, как солнечный свет. — Ты проиграл бы.

— Нет, — отвечаю я, хотя знаю, что она права. — Игра не окончена. Я никогда не проигрываю, Виктория.

— Да у тебя была всего одна комбинация до победы, — не унимается она. — Как и у меня. Ты бы проиграл.

— Дорогая, — шепчу я, прижимая её сильнее, потому что пуля только что просвистела в сантиметре от моей головы. — Если бы ты знала, какие карты я держал, ты бы поняла: ты никогда не должна была выиграть. Но сейчас не об этом.

Осколок стекла вонзается в стену рядом с моим плечом. Я не двигаюсь. Не потому что мне не больно — потому что если я упаду, она умрёт.

— А о чём сейчас, Данте? — спрашивает она, и в её голосе дрожь.

— О том, что желание победителя — закон, — я чувствую её пульс. Быстрый, как у загнанной птицы. — А я пока не победил. Потому что ты жива. А значит, мы ещё сыграем.

Потом грохот становится громче. Грабители собираются уходить. Время на исходе.

Я мог бы их остановить. У меня в кабинете сейф с оружием. У меня охрана в соседней комнате. У меня Маттео, который, кстати, где-то шляется. Я мог бы устроить им ад.

Но я не двигаюсь.

Потому что подо мной — она. И если я её отпущу, чтобы взять пистолет — она может пострадать.

И ради неё, этой наглой, острой, великолепной девушки с флеш-роялем в руках, я готов позволить этим ублюдкам уйти.

— Что теперь? — спрашивает она.

— Ты можешь помолчать? — я уже на пределе. Адреналин зашкаливает. Хочется кричать. Хочется убивать.

— Ну уж нет, — она пытается отпихнуть меня. Смешно. Бесполезно. Но мило. — У тебя не получится меня заткнуть.

— Вот и проверим, — говорю я.

И достаю шприц.

Медицинский. С быстродействующим снотворным. Ношу с собой по старой привычке — иногда приходится усмирять слишком буйных клиентов.

— Что ты делаешь? — её голос уже заплетается.

— Спи, Кукла, — шепчу я, вводя иглу в её тонкую шею. — Я нашёл тебя. Теперь ты моя.

— Не-а, — пытается сказать она, но слова уже не слушаются. — Я не... твоя. Я вообще... ничья...

Её глаза закрываются. Тело расслабляется. Она падает в мои руки — хрупкая, беззащитная, слишком красивая, чтобы быть настоящей.

Я поднимаю её на руки — она весит меньше, чем ящик с патронами. И направляюсь к выходу.

Охрана уже разобралась с грабителями — я слышу крики, выстрелы, топот ног. Маттео, наверное, в восторге — наконец-то веселье.

Но мне плевать.

Я смотрю на неё.

На её лицо — спокойное, почти детское во сне.

На её губы — чуть приоткрытые, будто она хочет что-то сказать.

На её руки — которые до сих пор сжимают карту.

Дама червей.

— Виктория, — шепчу я, выходя в ночь. — Ты даже не представляешь, во что вляпалась.

Впереди — мой дом. Моя территория. Мои правила.

И она будет по ним играть.

Нравится ей это или нет.

А она будет сопротивляться. Я знаю. Я чувствую. Эта девушка не сдаётся. Она борется, даже когда проигрывает.

Но я никогда не проигрываю.

Я — Данте Коста. Глава клана.

И она — моя.

Хочет она этого или нет.

Глава 5. Виктория

Я проснулась из-за ощущения, что на меня кто-то пристально смотрит.

Знаете это чувство, когда ты ещё не открыла глаза, но уже знаешь: ты не одна. Какая-то древняя, животная часть мозга, доставшаяся нам в наследство от пещерных предков, которые боялись саблезубых тигров, вдруг просыпается и орёт: «Опасность! Хищник! Валим!»

В связи с последними событиями я не особо хочу открывать глаза. Просто лежу с закрытыми веками, чувствуя, как по спине ползёт холодок. Я молюсь всем богам, которых знаю, и даже тем, о существовании которых только догадываюсь — Зевсу, Одину, Ктулху, на всякий случай. Лишь бы это было не то, о чём я думаю.

«Пожалуйста, — мысленно взвываю я. — Пожалуйста, пусть это будет Лиза с её идиотскими шутками. Пусть это будет горничная, пришедшая сменить полотенца. Пусть это будет чёртов сантехник с ключами наперевес. Только не этот чёрный взгляд, не этот запах дорогого одеколона и опасности...»

Сомневаюсь, что сейчас я открою глаза и увижу свою комнату в Москве. Слишком уж далеко я от неё — и физически, и ментально. Хотя тут даже стоит задуматься: что лучше? Родительский дом, где меня считают товаром, или отель в Риме, где меня, возможно, считают лёгкой добычей?

— Вик, ты спишь?

Я резко открываю глаза и моргаю, пытаясь разогнать пелену перед глазами. Голос — не низкий, бархатный, с итальянским акцентом. А свой, родной, Лизкин — звонкий, как колокольчик, который разбудил полдеревни на рассвете.