Цена удачи

Медленно, стараясь не делать резких движений, я повернула голову.

И увидела его.

Он стоял в трёх метрах от меня, прислонившись плечом к колонне из тёмного мрамора. Просто стоял и смотрел. Не отрывая взгляда. Без намёка на улыбку. Без намёка на что-либо вообще, кроме голого, неприкрытого интереса.

Это был огромный мужчина. Не просто высокий — огромный. Такие бывают в фильмах про викингов или в ночных кошмарах. Широкие плечи обтягивал чёрный пиджак, который, казалось, вот-вот треснет по швам от напряжения мышц. Рубашка — чёрная же, расстёгнута на пару пуговиц, открывая кусочек загорелой шеи и намёк на то, что под тканью скрывается рельеф, достойный античной статуи.

Чёрные короткие волосы, чёрные глаза — такие тёмные, что в этом полумраке казалось, будто у него нет зрачков, только две бездны. Острые скулы, прямой нос, чуть сжатые губы. Он выглядел так, будто его вырезали из цельного куска гранита и забыли добавить эмоции.

«Совру, если скажу, что он не симпатичный», — подумала я, делая ещё один глоток коктейля для храбрости. Потому что правда была в том, что этот мужчина был не просто симпатичным. Он был той опасной, пугающей красотой, от которой у нормальных девушек подкашиваются колени, а у меня — сжимаются кулаки.

Но его вид... Его агрессивный, прожигающий взгляд, направленный на меня, не привлекал, а скорее отталкивал. В нём не было восхищения или хотя бы банальной вежливости. Только оценивающее, холодное: «Ты — то, что мне нужно, и мне плевать, что ты думаешь по этому поводу».

Я отвернулась.

Решила не навлекать на себя очередных проблем. Мне и так хватило побега из дома, возможности оказаться совершенно одной в подпольном казино без подруги, денег (ладно, деньги были, но не суть) и с чувством, что за мной следят уже вторые сутки.

ОДНОЙ В ПОДПОЛЬНОМ КАЗИНО!

Хотя довольно интересный факт: я отсутствую дома уже практически двое суток, и мне до сих пор никто не позвонил и не написал. Ни отец, который обычно проверял моё местоположение каждый час. Ни мать, которая видела меня во сне и требовала отчёта о том, что я надела, с кем говорила и как долго дышала. Ни даже служба безопасности, которая, казалось, знала, какой зубной пастой я чищу зубы по утрам.

Это было странно. Очень странно.

Обычно родители желали, чтобы я была на виду практически всегда. Исчезновение на два часа вызывало шквал звонков, сообщений и появление охраны в радиусе километра. А тут — двое суток, и тишина. Гробовая.

«Либо они уже нашли меня и сейчас просто следят, выжидая удобного момента, чтобы вытащить меня с поличным, — подумала я, делая глоток. — Либо им настолько плевать, что они даже не заметили моего отсутствия. Либо...»

Либо произошло что-то, о чём я не хотела думать.

Писать первой я не решалась. Проблемы в любом случае будут. А вот через сколько — большой вопрос. Ну да ладно. Буду решать их по мере поступления.

Я сделала ещё один глоток коктейля.

Чувство, что кто-то на меня смотрит, не уходило. Наоборот — оно усилилось, стало плотнее, почти осязаемым. Как будто кто-то накрыл меня одеялом из чужого внимания.

Моё терпение, которого и так было не много, начало стремительно заканчиваться.

Я чувствовала, как внутри закипает злость. Такая, знаете, особенная — на грани истерики и героизма. Та, которая заставляет делать глупости. В схватке с этим мужчиной я вряд ли окажусь победителем — он превосходил меня по весу и росту так, будто я была ребёнком, а он — шкафом. Но видит бог, я уже была на грани ярости.

Коктейль — не знаю, то ли его состав, то ли количество выпитого — придал мне смелости. Я развернулась на стуле, готовая высказать этому нахалу всё, что я думаю о его методах знакомства.

Он стоял уже ближе.

Намного ближе.

Он подошёл ко мне, пока я отворачивалась, и теперь находился в каком-то метре. Я даже не слышала его шагов. Он двигался с той пугающей бесшумностью, которая бывает у крупных хищников — тех, кому не нужно рычать, чтобы все разбежались.

Я молча начала его разглядывать. Не из вежливости — из чистого, неприкрытого вызова. «Ты смотришь на меня? Я смотрю на тебя. И что дальше?»

Чёрные короткие волосы, чёрные глаза, острые скулы. На нём чёрный костюм и чёрная рубашка с расстёгнутыми первыми пуговицами. Ни галстука, ни запонок. Ничего лишнего. Только ткань, которая, кажется, была сшита специально на его фигуру.

Он был красив. Я не могла этого отрицать. Но его красота была той породы, которая вызывает не «ах», а «ой». Не желание прикоснуться, а желание убедиться, что дверь заперта.

«И этот красавчик решил, что я — его законная добыча», — подумала я.

Я начала понимать, что сейчас явно что-то произойдёт. То, что мне совсем не понравится. Такое, после которого я буду долго отмываться и отмаливаться. Или, как минимум, писать заявление в полицию.

Я развернулась обратно к бару, взяла сумку и начала спускаться со стула.

Но не успела.

Он обошёл меня с нечеловеческой скоростью — не обошёл даже, а как-то материализовался с другой стороны, преграждая путь. Его руки легли на стойку по бокам от меня, запирая в ловушку. Буквально. Он развернул стул так, чтобы я оказалась зажатой между его телом и барной стойкой, и расставил руки по бокам, создавая клетку из мышц и чёрной ткани.

Меня сразу окутал его запах. Древесные ноты со свежестью. Дорогой парфюм. Тот, который не продают в обычных магазинах. И под всем этим — что-то тёплое, почти живое. Что-то человеческое, что не вязалось с его холодным, хищным взглядом.

Он просто смотрел на меня.

Молча.

Я начала терять терпение и самообладание. Пульс участился, дыхание перехватило. Но я не собиралась показывать страх. Ни за что.

— Вы, вероятно, меня с кем-то перепутали, — сказала я максимально спокойным тоном, переходя на английский. Акцент у меня был приличный — репетиторы, которых нанимала мать, хотя бы в этом преуспели. — Мы не знакомы, чтобы так меня трогать и так на меня смотреть.

Он чуть склонил голову набок. Как пёс, который услышал незнакомый звук и пытается понять, съедобно ли это.

— А как я на тебя смотрю, Кукла?

Его голос... Господи, его голос. Низкий, хриплый, с итальянским акцентом, который делал каждое слово похожим на признание в любви или угрозу. Сложно было понять. Он буквально выплёвывал последнее слово, смакуя его, как дорогое вино.

«Кукла».

Прозвище, от которого меня передёрнуло. Множество раз мне делали комплименты, называли «красавицей», «ангелом», даже «богиней» (пьяные идиоты на вечеринках, не больше). Но это — «Кукла» — в его устах звучало пошло. Как будто он уже мысленно раздел меня, упаковал в коробку и поставил на полку.

Или хуже.

— Вы меня с кем-то перепутали, — повторила я, пытаясь отпихнуть его руки. Естественно, ничего не вышло. Мои усилия были примерно так же эффективны, как попытка сдвинуть Эйфелеву башню голыми руками. — Уберите руки. Немедленно.

Он не убрал.

Он только ещё сильнее прижался, сократив расстояние между нами до опасного минимума. Теперь я чувствовала жар его тела даже через ткань своего топа. Мой затылок упёрся в край барной стойки, а перед глазами была только его грудь — широкая, твёрдая, совершенно непробиваемая.

От злости я начала дышать чаще. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони. Если бы взглядом можно было убивать, от этого мужчины осталась бы горстка пепла.

— Одна тут? — спросил он, не обращая внимания на мои попытки освободиться.

— Да, — процедила я сквозь зубы. — И уже ухожу. Спасибо за излишнее уделенное внимание к моей персоне, но мне пора отправляться домой и отдаваться Морфею.

Он нахмурился. Не понял.

— Муж твой? — его взгляд прожигал мои глаза, и на секунду я заметила в них что-то похожее на раздражение. Или ревность. Или просто несварение желудка — с таким типом лиц сложно понять.

«Ты ж мой сладкий, — подумала я. — Ты что, не любишь, когда тебе отказывают?»

— О да, — сказала я. Голосом, полным сарказма. — Мой муж — Морфей. Очень ревнивый. И он бог. Так что если вы не хотите, чтобы вас превратили в статую из мрамора или, на худой конец, в барный табурет, я настоятельно рекомендую меня отпустить.

На его лице ничего не изменилось. Но он отпустил меня.

Медленно. Как будто делал мне одолжение. И протянул руку — широкую ладонь с длинными пальцами, как будто предлагая помощь.

— Как галантно, — пробормотала я, игнорируя его жест и спрыгивая со стула самостоятельно. — Слов нет.

— Если замужем, то почему кольцо не носишь? — спросил он, не убирая руки.

— Расслабься, — сказала я, отступая на шаг. — Морфей — это бог сна. Пока-пока.

Я развернулась и начала ускоряться к выходу. Сердце колотилось где-то в горле. Ноги, казалось, налились свинцом. Я почти была у двери, почти чувствовала спасительный воздух римской ночи, когда...

Он встал передо мной.

Буквально. Материализовался из воздуха, как чёртова тень.

— Ты куда? — спросил он, и в его голосе не было вопроса. Было утверждение. «Ты никуда не идёшь».

— Домой, — сказала я, пытаясь обойти его.

Он сдвинулся, снова преграждая путь. Я — в другую сторону. Он — снова.

Мы играли в какую-то абсурдную игру, где я была мышкой, а он — очень настойчивым котом, который не голоден, но просто хочет поиграться.

Я остановилась. Сложила руки на груди. Начала очень громко вздыхать, показывая всем своим видом, как же сильно он мне уже надоел.

— Сыграешь со мной? — спросил он.

Это было неожиданно.

— Пожалуй, нет, — пробормотала я, глядя ему прямо в глаза. — Откажусь.

Он не выглядел расстроенным.

Врать не буду — он был сексуальным. Безумно, невыносимо, неправильно сексуальным. Если бы не моя жизненная ситуация (побег из дома, родители-преступники, тотальная неизвестность), и если бы не воспитание (которое, как ни крути, вложило в меня хотя бы каплю здравого смысла), может быть, я бы даже хотела провести с ним какое-то время. Может быть, даже в горизонтальной плоскости.

Хотя, с другой стороны...

А нет, о чём это я? Только подумала.

— Мне правда пора идти, — я вздохнула и положила руку ему на грудь, чтобы мягко отодвинуть.

И замерла.

Под тканью рубашки я чувствовала его сердце. Оно колотилось — сильно, быстро, неравномерно. Как будто ещё немного — и оно выпрыгнет прямо на меня. Так, будто этот невозмутимый, агрессивный, огромный мужчина... нервничал.

Или возбуждался. И то и другое — плохие новости.

— Я не займу у тебя много времени, — сказал он, и его голос стал ниже на октаву. — Просто сыграй со мной в партию покера.

— Ну хорошо, — сказала я, сдаваясь. Потому что спорить с ним было бесполезно, а охраны в этом заведении, судя по всему, не было даже в виде хиленького вышибалы. — Только денег у меня нет.

Ложь, естественно. Деньги были. Целая пачка, выигранная час назад. Но если этот медведь увидит, как я играю, он вряд ли захочет садиться со мной за один стол.

— Мы сыграем на желание, — пророкотал мужчина.

Я посмотрела на него и задумалась.

Он явно итальянец. Чёрные волосы, любовь к нарушению моих личных границ, полное отсутствие понятия «личное пространство». Он безумно высокий и огромный в плечах. Понятно, что с моим ростом в 165 сантиметров для меня все высокие, но тут явно около двух метров. С виду он напоминал медведя — таким же тяжёлым, угрожающим и, если честно, немного неуклюжим взглядом. Хотя нет, неуклюжим он не был. Он двигался с той опасной плавностью, которая бывает у профессиональных убийц в кино.

— Какое желание? — спросила я, отвлекаясь от его глаз и как будто выходя из транса. Глаза. Чёрт, эти глаза. В них можно было утонуть. Или, по крайней мере, потерять нить разговора.

— Пока не знаю, — он чуть улыбнулся. Одними уголками губ. — Есть мысли?

— Ладно, — вздохнула я. — Пошли.

***

Стол, за который он меня привёл, находился в дальнем конце зала. Отдельная кабинка, отгороженная тяжёлыми портьерами цвета запёкшейся крови. Здесь было тише. Только зелёное сукно, две стопки фишек и мягкий свет лампы, свисающей с потолка.

Воздух здесь пах дорогим виски, терпким потом и деньгами, которые никогда не видели солнечного света. Люстра из мутного хрусталя отбрасывала желтоватые блики на зелёное сукно, истертое до блеска тысячами чужих рук.

Он сел напротив. Темные глаза смотрели в упор.

— Данте Коста, — коротко кивнул он, не протягивая руки. Будто имя должно было сказать всё само за себя.

Я подавила смешок и желание огрызнуться, приклеив к лицу улыбку, которая стоила мне всей жизни в окружении фальшивых людей.

— Виктория.

Он чуть склонил голову, оценивая. Как лошадь на ярмарке, честное слово.

— Только Виктория? Без фамилии?

— А вам для чего? — я взяла колоду, начала тасовать. Карты скользили, как живые. — Проигрывать будете, а не в загс идти.

Его губы дрогнули — не улыбка, скорее, обещание боли.

— Острая. Я люблю, когда жертва сопротивляется. Скучно, когда сразу плывут.

— А вы, значит, хищник? — я усмехнулась. — Данте Коста. Звучит как имя для героя дешевого романа. Или для владельца прачечной, который решил, что он мафиози.

— И то и другое, — он не моргнул. — Прачечная у меня действительно есть. В ней я отстирываю кровь таких наглых девушек.

— Очаровательно. Давайте играть, или вы так и будете пугать меня семейным бизнесом?

Он накрыл мою руку своей. Ладонь сухая, горячая, сильная. Я почувствовала мозоли — странно для человека в таком костюме.

Я выдернула руку и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Сарказм — моё единственное оружие, когда внутри всё сжимается в тугой ком.

— Итак. Желание? Какое? Подарить вам щенка? Научить вышивать крестиком? Или вы из тех мужчин, чьи фантазии заканчиваются на том, что я сниму туфли?

Он засмеялся. Низко, гортанно. И этот смех оказался ещё страшнее, чем его серьёзное лицо.

— Желание победителя — закон. И поверь, Виктория, мои фантазии начинаются там, где твои заканчиваются в ужасе.

— О, какие мы пафосные, — я взяла карты. — Сдаю. Но предупреждаю: в прошлый раз парень, который предложил мне сыграть на желание, ушёл домой в моём белье. На голове.

— Впечатляет, — он облизал губы. — Буду знать, что мне есть к чему стремиться.

Он сдал? Нет. Я сдала. Потому что за этим столом правила устанавливаю я, даже если напротив сидит мужчина, от которого пахнет потом, опасностью и чем-то сладким — не то карамелью, не то кровью.

Первый круг. Мои карты легли веером: восьмёрка и девятка червей. Не фонтан, но для дро — терпимо. Я посмотрела на него поверх карт. Он даже не глянул на свои. Просто держал их рубашкой вверх, глядя на меня.

— Ты всегда так смотришь? Как на стейк перед ужином?

— Только на то, что собираюсь съесть, — он подвинул фишку. Чёрную, с гравировкой волчицы. — Десять тысяч.

— О, начинаем с разведки боем, — я уравняла. — Дорогой Данте, вы не выглядите как человек, который умеет проигрывать.

— А ты не выглядишь как человек, который умеет выигрывать. Но внешность обманчива, да?

Второй круг. На столе открылись валет червей, тройка пик и десятка червей. Моё сердце стукнуло. Флеш-дро на червах. Неплохо. Я прикусила губу — привычка, которую я ненавидела в себе.

— Ты думаешь слишком громко, — заметил он. — У тебя на лице написано «кажется, я в деле». Скучно.

— А у тебя на лице написано «кажется, я сейчас обоссусь», но я же молчу из вежливости.

Он наклонился вперёд, и свет люстры упал на его скулы, вылепив резкие тени.

— Вежливость? Ты в Риме, дорогая. Здесь вежливых съедают на завтрак.

— Тогда я буду на обед. Сдавай уже.

Третий круг. Я подняла ставку — агрессивно, почти грубо. Тридцать тысяч. Он уравнял, даже не поморщившись. Но я заметила, как дрогнул его мизинец. Одна секунда. Один жест. Он нервничал. Или блефовал. Чёрт, этот мужчина мог блефовать даже своей тенью.

Четвёртая карта на столе — король червей.

Господи.

У меня теперь были восьмёрка, девятка, валет, десятка и король червей. Не хватало всего одной — дамы червей. Флеш-рояль. Самый красивый, самый редкий, самый гребанный розыгрыш в покере.

Я посмотрела на свои карты. На него. На стол.

Он улыбнулся. Хищно, широко.

— Дрожишь, Виктория?

— Это от восторга. Или от отвращения. Не могу отличить, когда смотрю на тебя.

— О, ты смотришь на меня. Часто. И долго. Я начинаю думать, что тебе нравится.

— Мне нравится твоя самоуверенность. Она забавная. Как у таксы, которая лает на ротвейлера.

Он положил руку на стол. Пальцы длинные, с въевшейся грязью под ногтями — откуда? Где этот человек держал руки до того, как сесть за зелёное сукно?

— Ва-банк, — сказал он и подвинул все фишки. Все до единой. На кону было полмиллиона евро и одно желание, от которого у меня свело живот. — Показывай, девочка. Или ты только языком трепать умеешь?

Я чувствовала пятую карту под пальцами. Она должна была лечь сейчас. Судьба. Идиотизм.

— Ты знаешь, Данте, — я наклонилась к нему через стол, так что наши лица разделяли сантиметры, — в моём языке нет слова «трепать». Есть слово «выигрывать». И ты сейчас его выучишь.

Он усмехнулся.

И в этот момент — именно в этот, когда мои пальцы уже тянулись к пятой карте, когда я почти чувствовала даму червей на кончиках пальцев — мир разлетелся вдребезги.

Грохот.

Нет, не так.

ГРОХОТ.

В зал ворвались четверо.

В чёрных масках. С автоматами, которые смотрелись здесь так же уместно, как гробы на свадьбе. Или как я в своей семье.

— Все на пол, суки! — заорал один.

Голос прозвучал не по-полицейски. Не по-военному. Слишком хрипло, слишком жадно. Со вкусом насилия. Со знанием дела.

Кто-то закричал. Крупье за соседним столом упал на пол, закрывая голову руками, как страус. Женщина в красном платье завизжала — пронзительно, как чайка, которой наступили на хвост.

Первый выстрел ударил в потолок. Отколол кусок лепнины, и на нас посыпалась штукатурка — белая, мелкая, как снег летом в Риме.

Я не успела даже вдохнуть.

Потому что Данте Коста пересёк стол.

Он не обошёл его. Не обогнул — что, чёрт возьми, невозможно, когда ты сидишь в углу и тебе нужно выбраться. Он перелетел через зелёное сукно. Как чёрный зверь. Как пантера. Как мужчина, который явно делал это раньше.

Карты взметнулись в воздух.

Червовые дамы. Пиковые короли. Тузы, которые я так и не успела открыть.

Он врезался в меня, сбил со стула, и мы вместе рухнули на пол.

Больно. Чёрт, как же больно. Моя спина встретилась с паркетом, сверху на меня обрушилась гора мышц и костюма. Его спина ударилась об угол стола — я услышала, как он выдохнул сквозь зубы. Сдавленно, коротко. Ему было больно. Но он не показал этого. Ни одним мускулом на лице.

— Твою мать, — выдохнула я в его грудь.

— Заткнись, — прошептал он мне в волосы. — Не двигайся. И не смотри.

Он накрыл меня целиком. Как броня. Как стена. Как одеяло, которое не спасает от монстров, потому что само является монстром, но почему-то с ним безопаснее.

Я чувствовала каждый мускул его спины. Твёрдые, как дубовые доски. Как будто он был сделан из дерева и стали. И ещё от него пахло — тем же самым запахом, который я почувствовала у бара. Древесные ноты, свежесть, что-то сладкое — не то карамель, не то кровь.

Его рука зарылась в мои волосы, прижимая моё лицо к его шее. Другая — накрыла мои пальцы, которые всё ещё сжимали карты.

Дама червей.

Она лежала у меня в руке.

Я не знаю, как. Не знаю, когда я успела её схватить. Но она была здесь. Последняя карта. Та самая. Пришла именно тогда, когда всё пошло к чертям.

Наверное, это называется ирония судьбы.

Или издевательство.

— Данте, — прошептала я, и мой голос дрожал. Не от страха — от смеха. Потому что если не посмеяться над этим, придётся плакать. А плакать перед мускулистым итальянцем, который только что спас мне жизнь, не входило в мои планы. — У меня флеш-рояль.

Он не понял.

Или сделал вид, что не услышал.

Над нами свистели пули. Где-то разбилось стекло, зазвенел поднос с фишками. Бандиты орали на итальянском, требуя, чтобы им открыли сейф. Я не всё поняла, но пару новых ругательств выучила. Итальянский — красивый язык для угроз. Почти такой же красивый, как французский для признаний в любви.

Кто-то плакал. Мужчина, взрослый мужчина, плакал как ребёнок. Я не видела, кто, но слышала эти всхлипы — тихие, отчаянные, непривычные для такого места.

— Ты проиграл бы, — сказала я громче, чем планировала.

Он поднял голову на секунду. Посмотрел на меня сверху вниз — с высоты своего роста, с высоты своего веса, с высоты всего, что он собой представлял.

В его глазах не было страха.

Только злость. Чистая, белая, кипящая. Такая, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах.

— Нет, — ответил он. — Игра не окончена. Я никогда не проигрываю, Виктория.

— Да у тебя была всего одна комбинация до победы, — я говорила шёпотом, но каждое слово было как пощёчина. — Как и у меня. Ты бы проиграл.

Он усмехнулся. Прямо в моё лицо. Я почувствовала запах его дыхания — виски и мята. Дорогой виски, судя по аромату. И дешёвая мята, судя по всему остальному.

— Дорогая, — сказал он, и его голос был таким тихим, что я слышала каждое слово сквозь стрельбу, сквозь крики, сквозь звук бьющегося стекла. — Если бы ты знала, какие карты я держал, ты бы поняла: ты никогда не должна была выиграть. Но сейчас не об этом.

Он снова прижал меня к себе. Сильнее. Плотнее. Так, что я чувствовала каждый удар его сердца. Оно колотилось, как бешеное. Не от страха — от чего-то другого. От чего-то, о чём я не хотела думать.

Осколок вонзился в стену в сантиметре от его плеча. Он не дрогнул. Даже не моргнул.

Странно Но с ним мне совсем не страшно.

Я — девушка, которая боится пауков, темноты и разговоров с отцом о моём будущем — лежала на полу подпольного казино, пока бандиты с автоматами грабили это место, и чувствовала спокойствие.

Возможно, у меня сотрясение.

Или я наконец-то сошла с ума.

— А о чём? — спросила я, и мой голос дрожал. Впервые за вечер. — О чём сейчас, Данте?

— О том, что желание победителя — закон, — прошептал он. Так близко, что его губы почти касались моего уха. — А я пока не победил. Потому что ты жива. А значит, мы ещё сыграем.

— Что теперь? — я снова услышала крики. Запах пороха стал сильнее, почти невыносимым. Где-то залаяла собака — или мне показалось? В казино? Серьёзно?

— Ты можешь помолчать? — он говорил сквозь зубы. Напряжённо. Сосредоточенно.

— Ну уж нет, — я попыталась его от себя отпихнуть. Бесполезно. Как пытаться сдвинуть гору голыми руками. — У тебя не получится меня заткнуть.

— Вот и проверим.

Он опустил руку в карман. Я не видела, что он достал — только почувствовала холод у своей шеи. Металл. Гладкий, прохладный, чужой.

— Что ты делаешь? — спросила я, но голос уже стал заплетаться.

Боже, какая ирония. Я пережила ограбление, чтобы меня вырубил мужик, с которым я играла в покер? Серьёзно? Это в самом деле происходит?

— Спи, Кукла, — сказал он, и его голос звучал откуда-то издалека. — Я нашёл тебя. Теперь ты моя.

— Не-а, — попыталась сказать я, но вышло что-то неразборчивое. — Я не твоя. Я вообще ничья

Боль.

Темнота.

И последняя мысль, которая пронеслась в моей голове, прежде чем я отключилась: «Твою мать, Лиза. Спасибо тебе за это».

Потом — ничего.

И знаете что?

Это было самое лучшее, что произошло со мной за восемнадцать лет.

Потому что в темноте нет семейных ужинов. Нет вопросов о том, почему я до сих пор не замужем (а я напомню: мне всего 18 лет!). Нет отца, который смотрит на меня как на неудачный инвестиционный проект. Нет матери, чья любовь измеряется в потраченных на меня деньгах.

В темноте есть только я.

И этот мужчина.

Данте Коста.

Итальянский медведь, который только что меня вырубил.

Если я выживу — я ему устрою.

Если нет — ну, хотя бы умру с мыслью, что у меня был флеш-рояль.

А это, чёрт возьми, уже победа.

Глава 4. Данте

Комнату заливал красный цвет от горящей лампы на столе.

Я не фанат этой романтики. Честно говоря, красный свет напоминает мне либо бордель, либо место преступления, либо то и другое одновременно. Но именно в темноте я могу на время забыть, кто я есть на самом деле. Забыть о грузе, который лежит на моих плечах уже двадцать лет. О решениях, которые я принимал и которые стоили жизни людям. О тех, кого я не смог спасти.

Сон давно уже не идёт ко мне. Даже забыл, когда последний раз нормально спал. Не то чтобы это меня беспокоило. Наоборот. Бессонница — это единственное время, когда мне никто не нужен, никто ничего не просит, никто не ждёт, что я решу их проблемы, накажу врагов или одобрю сделку.