Цена удачи

Когда пелена окончательно рассеивается, я оглядываюсь. Потолок с лепниной. Тяжёлые портьеры цвета бургунди. Вид на римские крыши, который мы оплатили на всю неделю. Наш номер. Наш отель. Наша кровать, на которой я валяюсь в одной рубашке (чужой? судя по размеру и крою, похоже, что да) и с утратой памяти масштаба «я только что окончила колледж и не помню ни одного экзамена».

Никого, кроме Лизы, нет. Она сидит на моей тумбочке — сидит, блин, на моей тумбочке, как будто это её законное место, — и крутит локоны на пальцах, болтая ногами. Выглядит она при этом так, будто вчера выспалась, наелась и выиграла в лотерею.

— Как я оказалась тут? — хриплю я. Голос звучит, будто я проглотила наждачку.

— Ну ты и надралась, подруга, — показательно закатывает глаза Лиза. — Тебя привёз какой-то сексуальный красавчик. Ну как привёз — принёс. Ты вообще на ногах не стояла.

Я медленно сажусь на кровати. Голова раскалывается так, будто внутри поселился оркестр, который решил отрепетировать увертюру к «Вильгельму Теллю». Перед глазами всё плывёт.

— Что? — переспрашиваю я, надеясь, что мне послышалось.

— Я то переживала, думала: «Как же так, оставила свою любимую кошечку одну?» А ты, оказывается, сразу себе мужика нашла. Молодец!

Лиза одобрительно кивает, и я вижу, что она абсолютно серьёзна.

— О да, — я растираю виски, пытаясь собрать в кучу рассыпающиеся воспоминания. — Такой экспириенс я больше не переживу. Спасибо тебе огромное. Ты даже не представляешь, как я ценю твою заботу.

Я отбрасываю одеяло и... замираю.

На мне нет даже нижнего белья.

В прямом смысле. Совсем. Нет лифчика. Нет трусиков. Только одна мужская рубашка — белая, шёлковая, явно не моя — которая доходит до середины бедра и больше напоминает пыточное орудие, чем одежду. Потому что где я её взяла? Когда? И самое главное — КАК?

— А это что? — я показываю на рубашку пальцем, стараясь не паниковать. Пока.

— Ой, это вообще прикол, — Лиза спрыгивает с тумбочки и плюхается рядом на кровать, поджимая под себя ноги. Глаза у неё горят таким предвкушением, будто она собирается рассказывать самое сочное сплетничающее тысячелетия.

— Подробнее, — требую я.

— Ты начала раздеваться прям перед этим мужиком. Представляешь? — она хлопает себя по коленке. — Ещё в лифте. Я говорю: «Вика, ты чего?» А ты мне: «Жарко, Лиз, отстань». И снимаешь платье. И лифчик. И трусы. Он тебя на руках нёс, а ты просто вся такая «свобода!».

Я закрываю лицо ладонями.

— Не переживай, кошечка, — Лиза гладит меня по плечу. — Он тебя даже не увидел. Ну, почти. Он успела накинуть на тебя свою рубашку. Но он тебя так нёс... Я думаю, что важные части тела он уже потрогал. Волей-неволей.

Я молчу.

Просто сижу и смотрю в стену.

Потому что если я начну говорить, я, вероятно, закричу. Или засмеюсь. Или то и другое одновременно — что будет выглядеть ещё более безумно.

С одной стороны — ладно, с кем не бывает. Ну, напилась, ну, разделась, ну, потеряла память. Бывало и хуже. Одна моя знакомая в Праге проснулась в клумбе с живым карпом в руках и без левого ботинка. Так что моя ситуация — ещё цветочки.

Но если учитывать подробности нашего знакомства... То, что он мне что-то вколол, чтобы я замолчала... Чёрт, он мне что-то вколол! Шприц! В мою шею! Псих! А если он воспользовался моим состоянием? Пока я была в отключке? Что, если этот итальянский медведь...

— Мне надо срочно в больницу! — я подскакиваю на ноги так резко, что комната делает кульбит. Хватаюсь руками за голову и начинаю её сжимать. Ха, как будто это может избавить меня от проблем. Чудесный план. — В больницу, Лиз! Срочно!

— Чего? — Лиза выгибает брови и подходит ко мне ближе, разглядывая моё тело с таким вниманием, будто она врач-гинеколог на профосмотре. — Это ещё зачем?

— Лиза! — я начинаю трясти её за плечи, надеясь, что сила моего отчаяния передастся ей через тактильный контакт. — Я его не знаю! Совсем! А если он что-то сделал со мной, пока я была в отключке? Наркотики? Органы? Хуже?

— Хуже? — она хмурится.

— Беременность, Лиз! — шиплю я. — Венерические заболевания! Травмы!

— Ой, — она отмахивается от меня, как от назойливой мухи. — Успокойся. Я его пробила.

— Что значит «пробила»?

— Ну, — она пожимает плечами, — «пробила» по своим каналам. Обычный бизнесмен. Итальянец, между прочим. У него казино по всей стране. Оружейный бизнес. Ну, ладно, не совсем обычный. Но и не маньяк. Да и твои передвижения я видела по Локатору.

Я выдыхаю. Так выдыхают, наверное, приговорённые к смерти, которым в последний момент сообщили о помиловании.

— Что ещё про него узнала? — спрашиваю я, садясь на кровать. Ноги подкашиваются.

Лиза садится рядом и кладёт свои руки мне на колени. В её глазах — торжество. Она ждала этого вопроса.

— Знала, что ты заинтересуешься, — подруга довольно улыбается. — Он какая-то крутая шишка. Рядом с ним я не увидела ни одной женщины. Представляешь? Ни одной! Ему тридцать лет, и он не женат!

— Удивительно, — я закатываю глаза. — Такой красивый, богатый — и один. Может, потому что он псих? Или импотент? Или ему нравятся мужчины?

— Вика! — Лиза шлёпает меня по руке. — Не будь циничной. Может, он просто ждал тебя.

— Или собирает коллекцию русских наивных дурочек в разных городах, — парирую я, вставая и направляясь к ванной. — Рим у него уже есть. Может, следующая будет в Париже.

— Ты невыносима! — кричит мне вслед Лиза.

— Я такая, какая есть, — отвечаю я, закрывая дверь ванной.

Плеснув в лицо холодной водой, я смотрю на своё отражение. Бледная, растрёпанная, с синяками под глазами. Но живая. И, кажется, в полном комплекте.

«Данте Коста, — думаю я, крутя в голове его имя. — Ты, чёртов итальянец, либо самый опасный человек на моём пути, либо... либо самое интересное, что со мной случалось».

Я выбираю первое.

Это безопаснее.

***

Сегодня мы решили просто прогуляться по улочкам Рима. Без происшествий. Без новых приключений. Без итальянских мафиози, которые вкалывают девушкам снотворное и уносят их в неизвестном направлении.

План был идеален. До того момента, пока мы не зашли в кафе выпить кофе.

Рим встретил нас солнцем, которое, кажется, светило ярче, чем вчера. Или это у меня похмелье усиливает восприятие? Узкие улочки, выложенные брусчаткой, по которой когда-то ходили легионеры и колесницы. Старые здания с выцветшими фресками, увитые плющом балконы, крошечные лавки, где продают всё — от антиквариата до свежей моцареллы.

Воздух пах хлебом, кофе, цветами и тысячелетиями истории, которая, кажется, пропитала каждый камень. Итальянцы говорят громко, жестикулируют так, будто от этого зависит их жизнь, и улыбаются даже тогда, когда ругаются. Это удивительная страна. И я начинаю понимать, почему люди влюбляются в неё с первого взгляда.

Мы садимся за свободный столик на улице, в тени большого зонтика. Я копаюсь в своей сумке в поисках телефона — хочу сделать фото этого идеального мгновения: чашка эспрессо, круассан, Лиза с её вечным недовольством, если что-то идёт не по плану.

Но телефона нет.

Я роюсь ещё раз. Потом ещё. Потом вытряхиваю содержимое сумки на стол — помада, ключи, перцовый баллончик, тот самый складной нож (да, я его ношу с собой), кошелёк, горсть монет, какие-то чеки — но телефона нет.

— Похоже, из-за похмелья я оставила телефон в номере, — бормочу я, собирая вещи обратно. — Собственно, как и мозги.

— Ты только сейчас поняла? — Лиза заказывает у подошедшего официанта капучино и круассан. — Я думала, ты заметила это ещё когда проснулась в чужой рубашке.

— Я была занята паникой, — огрызаюсь я. — Не до телефона было.

Официант — молодой парень с обаятельной улыбкой, которая, кажется, входит в стандартное меню всех римских кафе — записывает заказ и исчезает.

Я смотрю на улицу, наблюдая за прохожими. Туристы с картами. Местные жители, которые спешат по своим делам. Старушка в цветастом платье, которая тащит тележку для продуктов. Полицейский, который лениво потягивает кофе у соседнего столика.

И думаю.

Прошло уже два дня, как я ушла из дома. Два дня, как я ничего не сказала родителям. Очевидно, что они меня ищут. По крайней мере, так должно быть, если верить стандартной схеме. Но не понятно лишь одно: почему они не пытаются со мной связаться?

Даже если они злы — а в том, что отец зол, я не сомневаюсь ни секунды — они могли бы написать. Позвонить. Прислать сообщение с угрозами. Игнорирование — не их стиль.

Вероятнее всего, отец запретил матери со мной общаться. Это очень похоже на него. В тот вечер я опозорила его. Тем, что не пришла на эти смотрины. Тем, что сбежала, как трусливая крыса. Тем, что предпочла неизвестность — его планам.

В нашей семье чёткие законы. Железные. Мы должны слушаться отца и делать всё, что он скажет. Он ведь глава семьи. Он — глава Центральной России, если уж называть вещи своими именами. И если его братва узнает, что его единственная дочь сбежала, сбежала, как последняя дура, бросив жениха и опозорив семью — он потеряет авторитет в кратчайшие сроки.

А авторитет для него — это всё.

Просто даже странно как-то это всё. Ни сообщений, ни звонков. Ни гневных, ни умоляющих. Тишина.

Это всё больше вгоняет меня в тревожное состояние.

Я очнулась от своих мыслей от множества повторений моего имени.

— Вика! — Лиза щёлкает пальцами у моего лица. — Приём? Земля вызывает Вику? Что ты будешь?

Официант стоит рядом, терпеливо ожидая, с ручкой наготове. Я смотрю на него, потом на меню, потом снова на Лизу.

— Лиз, ты можешь дать мне телефон? — прошу я. — Я свой, похоже, оставила в номере.

Она молча подаёт мне свой телефон — розовый в чехле со стразами, такой Лизкин, что даже комментировать не хочется — и смотрит обратно в меню, будто это вопрос жизни и смерти.

Я открываю браузер.

Новости за прошедшие два дня.

Москва.

Криминальная хроника.

Ни одной строчки. Ни одного упоминания о том, что дочь криминального авторитета пропала. Ни ориентировок, ни сообщений о поисках, ни даже слухов.

Тишина.

Гробовая.

И тут стоит задуматься: что вообще происходит? Они поднимали панику, когда я не приходила домой вовремя после лицея. Помню тот день: я задержалась на сорок минут — просто зашла в книжный магазин, листая «Мастера и Маргариту», которую и так знала наизусть. Через час после моего возвращения домой, папа уже подключил своих солдат. Я видела эти машины у дома, видела людей в чёрном, которые прочёсывали район. Меня потом допрашивали — куда ходила, с кем разговаривала, что видела.

Сорок минут.

А тут — два дня.

Полная, абсолютная тишина.

Всё-таки придётся сегодня писать маме. Как бы сильно мне этого ни хотелось. Как бы ни отвратительно было чувство, что я сдаюсь первой. Но неизвестность хуже любого наказания.

Официант приносит наш завтрак. Лиза с энтузиазмом набрасывается на круассан, а я смотрю на свою тарелку и понимаю: мне совсем ничего не хочется. Я бы не назвала себя сильно тревожным человеком — скорее, я мастер спорта по подавлению эмоций и выстраиванию стен — но, блин, так резко выходить из зоны комфорта для меня даже слишком.

Рим, итальянские мафиози, исчезновение связи с семьёй, ночи в отелях и утра в чужих рубашках — это не моя жизнь. Моя жизнь была предсказуемой. Скучной. Безопасной.

Эта — не безопасна. Совсем.

— Вик, ты только не переживай, — Лиза отвлекается от своего сэндвича и смотрит на меня большими, невинными глазами.

— Твою мать... — я берусь руками за голову и закрываю глаза. — Это то, что я думаю?

— Если я не ошибаюсь, — Лизкин голос становится подозрительно радостным, — к нашему столику сейчас идёт твой сексуальный Данте Коста и его не менее сексуальный друг. По-моему, мы даже с ним знакомы.

Я открываю глаза.

Медленно. С замиранием сердца. Потому что знаю — сейчас этот момент решит всё. Либо я сохраню остатки самообладания, либо окончательно превращусь в паникующую истеричку, которая сбегает из-за столика, оставляя круассан недоеденным.

К нашему столику действительно подходят двое.

Данте — впереди.

Он в чёрном костюме, но без галстука, рубашка расстегнута на две пуговицы, открывая загорелую шею и намёк на мускулы. Волосы чуть влажные — будто он только что вышел из душа. Солнце падает на его лицо, высвечивая острые скулы и ту самую родинку, о которой Лиза, кажется, уже успела рассказать всем известным богам.

За ним — другой мужчина. Чуть ниже, но такой же широкоплечий. Тоже в чёрном. Тоже с расстёгнутой рубашкой. Тёмные кудрявые волосы, оливковая кожа, глаза, которые, кажется, смеются даже тогда, когда их обладатель серьёзен.

Маттео. Тот самый друг. Или брат? Уж очень они похожи.

Лиза права — они оба чертовски привлекательны. Но сейчас меня волнует не это. Сейчас меня волнует, что они нашли нас. Снова. В кафе, где мы ни разу не были. В районе, куда забрели случайно.

Это не совпадение.

Это слежка.

— Молодые люди, — я поворачиваюсь к ним, натягиваю на лицо самую сладкую, самую идиотскую улыбку, которая только есть в моём арсенале, и начинаю хлопать ресницами, как тупая курица, которую вот-вот зарежут. — Мы знакомы?

Данте останавливается напротив меня. Смотрит сверху вниз — с высоты своего роста, с высоты своей уверенности, с высоты того факта, что он знает: я вру. Я прекрасно его помню.

— Скажем так, — он говорит по-английски, с акцентом, который делает каждое слово почти неприличным, — мы имели тесный телесный контакт.

Лиза и Маттео тихо смеются. Вот как. Смешно значит? Моя потенциальная гибель от рук итальянского мафиози — это повод для шуток?

— Да? — я продолжаю улыбаться, чувствуя, как у меня сводит скулы. — Ну, может быть. Не помню. Так чего хотели?

Данте садится на свободный стул, даже не спросив разрешения. Маттео следует его примеру, плюхаясь рядом с Лизой, которая, я замечаю, уже успела одёрнуть платье и поправить волосы.

— Позвать вас с Елизаветой Андреевной сегодня в ресторан, — говорит Данте, не сводя с меня глаз. — Обещаю, что сегодня набрасываться на тебя сверху я не буду.

Последние слова он произносит шёпотом, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую запах его одеколона — древесный, свежий, опасный. Тот самый, который запомнился мне ещё в казино.

— Я пожалуй откажусь, спасибо, — говорю я, поднимаясь со стула. — Лиза, нам пора, вставай.

Я поспешно расправляю юбку — длинную, льняную, которую, надевая сегодня утром, считала «достаточно скромной», чтобы не привлекать внимание. Потягиваюсь за сумочкой, висящей на спинке стула.

И в этот момент он хватает меня за запястье.

Крепко. Настойчиво. Не больно — но так, что я понимаю: отпустить он меня не собирается. По крайней мере, пока не скажет всё, что хочет.

— Мы ещё не доиграли, Белла, — говорит Данте, поднимаясь из-за стола. Он по-прежнему держит меня за руку. — Я не люблю не доводить дело до конца. Жду вас сегодня с подругой в ресторане «Альба Дората». В десять вечера.

Мужчины бросают на нас свои мрачные взгляды — на мгновение мне кажется, что они сейчас достанут пистолеты и начнут стрелять. Но нет. Маттео кивает Лизе, та отвечает ему улыбкой, в которой, кажется, читается «приходи сегодня, не пожалеешь». Данте ещё раз сжимает моё запястье — коротко, почти извиняясь — и разворачивается.

Они уходят, не оглядываясь.

Я смотрю им вслед, чувствуя, как в груди разгорается пожар. Страх? Злость? Любопытство? Трудно сказать. Возможно, всё вместе.

Интересно, конечно. Сомневаюсь, что они заезжали сюда на бизнес-ланч и по невероятно счастливой случайности встретили нас. Связываться с итальянскими бандитами у меня нет ни малейшего желания. Поэтому, естественно, мы никуда не идём.

Осталось убедить в этом Лизу.

Я поворачиваюсь к ней, открываю рот, чтобы сказать что-то решительное и окончательное, но... замолкаю.

Потому что, глядя на её лицо, я начинаю осознавать: всё моё мнение по этому поводу ей абсолютно не интересно.

— Вика, — она поднимает палец, угрожающе блестя красным лаком. — Не смей говорить, что этой ночью мы будем тухнуть в номере отеля под твои сопливые мысли о будущем и смотреть отвратительные фильмы про неземную любовь. Даже не смей мне такое говорить!

— Ты всё правильно поняла, — сажусь обратно за столик, потому что ноги меня не держат. — Мы никуда не идём. И точка.

— Ну, это мы ещё посмотрим, — она загадочно улыбается и откусывает кусок круассана.

Я вздыхаю. Потому что с этим человеком спорить бесполезно. И потому что в глубине души — на самой тёмной, самой запретной её части — мне самой интересно, что будет дальше.

Но я никогда в этом не признаюсь. Даже под пытками. Даже если Данте Коста лично вколет мне очередную дозу снотворного.

***

Вернувшись в номер, я скинула босоножки прямо у порога и рухнула на кровать лицом вниз, издав глухой стон в подушку.

Отель был шикарным — итальянское барокко, тяжёлые портьеры, вид на крыши Рима, который открывался из огромного окна. Но сейчас эти стены давили на меня, как крышка гроба. Как витрина. Как клетка.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок.

— Ты драматизируешь, — раздался спокойный голос Лизы из ванной. Она уже вовсю рылась в косметичке, раскладывая на столике баночки с таким видом, будто готовилась к священному таинству. Ну, или к свиданию с итальянским мафиози. Хотя какая разница?

— Драматизирую? — я приподнялась на локтях. — Лиза, этот тип вломился в наш обеденный перерыв, как чёртов Джон Уик, только в более дорогом костюме, и сообщил, что мы «не доиграли». Не знаю, как тебе, а мне в его исполнении это выражение показалось угрожающе двусмысленным.

— Ой, Вик, — Лиза выплыла из ванной, уже без пиджака, в одной блузке, и принялась крутиться перед зеркалом, оценивая своё отражение. — Ты слышала, что он сказал? «Сегодня набрасываться не буду». Это же почти джентльменское соглашение. А во что вы, кстати, не доиграли?

— В покер. И «почти» не считается! — я села на кровати и запустила пальцы в волосы, которые после сегодняшнего стресса чувствовали себя так, будто я расчёсывала их в ураган. — Ты вообще видела его глаза? Там нет ни капли джентльменства. Там — чёрная бездна и обещание неприятностей. Это не то, что мне нужно. Совсем не то!

Она повернулась ко мне с торжествующей улыбкой:

— Или обещание очень приятных неприятностей. Не путай, дорогая.

Я закатила глаза. Настолько сильно, что они чуть не выкатились из орбит и не укатились под кровать искать мою утраченную душевную стабильность.

— Лиза, давай пройдёмся по фактам. Факт номер один: Данте Коста — итальянец. Факт номер два: он связан с криминалом. Я, конечно, не могу этого доказать, но, чёрт возьми, нормальные люди не одеваются так, как он. Факт номер три: он узнал меня и уже успел подкараулить в кафе, где мы были первый раз за эту поездку. Это не совпадение, это слежка. Мне это нравится примерно так же, как зубная боль.

— А мне нравится, — она пожала плечами и взяла с тумбочки своё любимое бордовое платье, которое, я готова была поклясться, она везла в Рим именно для такого случая. — Ты видела его друга? Тот брюнет с родинкой над губой? Я его узнала. Это Маттео Роси. Мы пересекались в Милане два года назад на корпоративе. Он ювелир. Или делает вид. Но какая разница?

— Ты с ума сошла, — констатировала я очевидное. — Мы приехали в Рим на неделю, чтобы отдохнуть, а не чтобы засветиться в вечерних новостях как «две русские туристки, пропавшие при загадочных обстоятельствах». Этого родители мне точно не простят.

Лиза посмотрела на меня с жалостью. Эту жалость я знала — она появлялась всякий раз, когда я отказывалась от приключений в пользу благоразумия. Спойлер: благоразумие никогда не приводило меня ни к чему хорошему. Только к вечным ссорам с родителями, домашним арестам и чувству, что жизнь проходит мимо.

— Виктория, — она села рядом и взяла меня за руку. Серьёзно, по-матерински. — Ты сколько не была в отношениях? Давай я тебе напомню. Никогда! Я никогда не видела тебя с парнем!

— Это не отношения, это заложничество по приглашению!

— Не уходи от вопроса. Почему у тебя никого не было?

Я промолчала.

Потому что она не поймёт. Её семья тоже обеспеченная, но у них нет таких порядков, как у меня. Отец Лизы — бизнесмен, но он не диктует дочери, с кем спать, с кем встречаться, за кого замуж идти. Её мать — домохозяйка, но она не проверяет телефон Лизы каждый вечер. Они — нормальная семья.

А я — нет.

Я пыталась объяснить Лизе много раз. Рассказывала про порядки, про правила, про то, что моя жизнь никогда не принадлежала мне. Но она качала головой и говорила: «Ты преувеличиваешь. Твои родители просто заботятся о тебе».

Они не заботятся.

Они владеют.

Я выстраивала вокруг себя бетонную стену, через которую ни один мужчина не перепрыгнул бы. Даже на реактивном ранце. И стена работала отлично. Я была спокойна, предсказуема и совершенно, абсолютно, клинически несчастна. Но хотя бы безопасна.

— Вот именно, — Лиза победно кивнула, как будто прочитала мои мысли. — А теперь представь: итальянец в идеальном костюме, который смотрит на тебя так, будто ты — его личный клубничный чизкейк, а всё остальное — пустая тарелка. Ты действительно хочешь просидеть этот вечер в номере, пересматривая «Дневник памяти» и плача в подушку?

— Я не плачу в подушку, — огрызнулась я. — Я громко сморкаюсь.

— Тем более. Давай, Вик. Один вечер. Один ужин. Если что-то пойдёт не так — у меня в сумочке перцовый баллончик, а ты, я знаю, умеешь больно бить каблуком.

Я посмотрела на неё. Она смотрела на меня. В её глазах горел тот самый авантюрный огонь, который когда-то привёл нас к ночным похождениям по стройкам и однажды — к отделению полиции. Разница была лишь в том, что тогда у нас не было итальянцев в дорогих костюмах.

— «Альба Дората», — медленно произнесла я, пробуя название на вкус. — «Золотой рассвет». Звучит как начало плохого любовного романа.

— Или хорошего, — парировала Лиза.

Я вздохнула так глубоко, что, кажется, втянула в лёгкие всю римскую пыль, включая ту, что осела на куполах собора Святого Петра. Потом села прямо, одёрнула свою футболку и сказала:

— У меня нет платья. У меня было только одно. И в старом, которое он видел, я не пойду.

Лиза улыбнулась такой лучезарной улыбкой, что стало страшно. Не за себя. За Данте.

— Милая, — она подошла к шкафу, который я даже не открывала после заселения, и извлекла оттуда платье в чёрном чехле. — Я взяла на двоих.

Я уставилась на чехол. Потом на неё.

— Ты планировала это с самого начала, да?

— С того момента, как ты сказала «поехали в Рим, там хотя бы никто не знает моего имени», — она расстегнула молнию и вытащила платье.

Тёмно-зелёное. Длинное. С открытой спиной и разрезом, который начинался там, где заканчивалась всякая надежда на приличие. Шёлк струился в её руках, как вода, и казался живым.

— В этом городе тебя теперь знают, — Лиза смотрела на платье с видом художника, который только что закончил шедевр. — Имя, запах, цвет глаз, и даже то, как ты хмуришься, когда пьёшь кофе.

— Ты невыносима, — сказала я беззлобно.

— Знаю. А теперь мойся, красимся и выдвигаемся. У нас два часа на превращение тебя из боящейся жизни девочки в роковую женщину, которая не даст итальянским бандитам уснуть спокойно.

— Я думала, цель — чтобы они уснули спокойно, а мы уехали живыми.

— Вика, — Лиза уже стягивала с меня футболку, не спрашивая разрешения. — С таким Данте никто не спит спокойно. И уж точно не ты.

Я закрыла глаза и сдалась.

Потому что в глубине души — на самом дне, где все мои «я не пойду» и «это плохая идея» гнили как неубранные яблоки — мне самой было чёртовски интересно, чем всё это кончится.

***

К десяти вечера я стояла перед зеркалом в том самом зелёном платье и не узнавала себя.

Лиза сделала макияж с акцентом на глаза — дымчатый, опасный, такой, что хотелось самой себе сказать «отойди, девушка, я могу быть опасна». Волосы лежали крупными волнами, падая на голые плечи. Каблуки — чёрные лодочки на одиннадцати сантиметрах. Оружие массового поражения.

— Вылитая Моника Беллуччи в молодости, — сказала Лиза, поправляя свои серьги. Сама она выбрала чёрное платье, короткое и облегающее, как вторая кожа. — Маттео упадёт со стула.

— Главное, чтобы не на меня, — пробормотала я, беря сумочку.

Туда я положила телефон (на этот раз не забыла), паспорт, зарядку (мало ли), перцовый баллончик и маленький складной нож, который купила на рынке после встречи с Данте. На всякий случай.

— Ты серьёзно? — Лиза заглянула в мою сумочку. — Нож?

— Самый цивилизованный способ сказать «отвали», — я пожала плечами. — Не беспокойся, я умею им пользоваться. Кулинарные курсы не прошли даром.