Цена удачи

Мы вышли из отеля ровно в 21:55.

Рим вечером был прекрасен. Тёплый воздух пах хлебом и цветами — жасмином и розами, которые росли на балконах каждого второго дома. Фонари горели мягким янтарным светом, отражаясь в брусчатке, влажной после недавнего дождя. Где-то играл уличный музыкант — негромко, на скрипке, выводя мелодию, которая, казалось, была здесь всегда, с самого основания города.

И весь город, казалось, замер в ожидании какого-то чуда. Или катастрофы.

Я склонялась ко второму.

Ресторан «Альба Дората» находился в старом палаццо на набережной. Когда мы подошли ко входу, швейцар в ливрее с золотыми пуговицами поклонился нам так низко, что я испугалась, не сломается ли он пополам.

— Синьорины, вас ожидают, — сказал он на идеальном английском и распахнул перед нами тяжёлые дубовые двери.

Внутри всё сияло. Хрусталь на люстрах, свечи в серебряных подсвечниках, белые скатерти, итальянская музыка, которая звучала так, будто её исполняли прямо у тебя в душе — негромко, проникновенно, с той особой ноткой меланхолии, которая бывает только у итальянцев.

Нас провели в отдельный зал — не главный, а боковой, уютный, с видом на реку Арно. Из окон открывался вид на старый мост, освещённый огнями, и на тёмную воду, в которой отражались звёзды и фонари.

За столом уже сидели двое.

Данте поднялся первым.

Он сменил костюм. Теперь на нём был тёмно-синий, почти чёрный, с идеальной посадкой — такой, что, казалось, костюм сшит специально для него, по индивидуальным меркам, мастером, который передавал своё искусство из поколения в поколение. Без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки, открывавшей шею и ключицы.

Волосы чуть влажные, будто он только что вышел из душа. Глаза — те же самые: чёрные, непроницаемые, с иронией, которую он даже не пытался скрыть.

— Белла, — он сделал шаг ко мне, и я снова почувствовала этот запах. Дорогой одеколон, табак, что-то древесное и ещё — что-то неуловимо его собственное, от чего у меня внутри всё переворачивалось. — Я знал, что ты придёшь.

— Я пришла, потому что здесь кормят, — ответила я, поднимая подбородок. — А не потому, что ты меня позвал. Не путай причину и следствие.

Он усмехнулся. И эта усмешка — лёгкая, опасная, почти хищная — заставила меня пожалеть, что я оставила нож в сумочке, а не примотала его к бедру под платьем.

— Конечно, — сказал он мягко, беря мою руку и поднося к губам. — Я и не сомневался, что тобой движет исключительно гастрономический интерес.

Его губы коснулись моей кожи — коротко, почти невесомо, но по руке разлился такой жар, будто меня ударило током. Я отдёрнула ладонь и постаралась сделать вид, что мне всё равно. Краснею ли я? Надеюсь, что в полумраке свечей это незаметно.

Рядом Лиза уже вовсю улыбалась Маттео — тот, кстати, был так же хорош, как и в кафе: тёмные короткие кудрявые волосы, оливковая кожа, хитрая искра в карих глазах, которые, я уверена, уже успели стать предметом Лизкиных фантазий на ближайшие полгода.

— Садись, — Данте отодвинул для меня стул с такой грацией, что даже официант позавидовал бы. — Не бойся. Я же обещал: сегодня никаких нападений сверху.

— Твои обещания стоят ровно столько, сколько бумага, на которой они не написаны, — я села и расправила юбку, стараясь не думать о том, как глубоко открыта спина этого платья. — Просто ужин. Еда. Беседа. Ничего личного.

— Как скажешь, — он сел напротив, положил локти на стол и сложил пальцы домиком. — Ничего личного. Только бизнес. Или искусство. Или жизнь. Но ничего личного.

— Ты издеваешься надо мной?

— Я с тобой разговариваю, — поправил он. — Это разные вещи.

Я вздохнула и потянулась к бокалу с водой. Рука дрожала — чуть-чуть, почти незаметно, но он заметил. Конечно, он заметил. Этот человек, кажется, замечает всё.

Официант принёс меню — кожаные папки с золотым тиснением, внутри — список блюд, который я даже не могла прочитать без переводчика. Всё на итальянском. Конечно. Потому что итальянцы — они такие. Даже в меню хотят показать своё превосходство.

— Расскажи мне, Виктория, — сказал Данте тихо, когда вино — терпкое, красное, пахнущее вишней и кожей — разлили по бокалам. — Где ты научилась так играть в покер?

Я замерла с бокалом у губ.

Не совсем тот вопрос, который мне хотелось бы услышать. Я ожидала чего угодно — от «как тебе Рим?» до «почему ты сбежала из дома?» Но покер... Покер был слишком близко к правде. К той правде, которую я не хотела раскрывать.

— Скажем так, — я сделала глоток вина, чувствуя, как оно обжигает горло. — Это останется тайной, которую ты никогда не узнаешь.

— Договорились, — он не настаивал. Только улыбнулся — уголками губ, едва заметно. — Но мы обязаны доиграть. Я всё ещё хочу желание.

— Мы не договаривались о продолжении.

Он сделал глоток вина, не сводя с меня глаз. В темноте его зрачки казались ещё больше, ещё чернее, ещё глубже. В них можно было утонуть. Заблудиться. Потерять себя.

Я поставила бокал на стол так резко, что вино плеснуло на скатерть.

— Слушай, Данте, я не знаю, какие у тебя игры. Может, для тебя это способ развлечься — преследовать туристок, приглашать их в дорогие рестораны и говорить загадками. Но я не игрушка. И не трофей. И если ты думаешь, что я пришла сюда, потому что твоя харизма и костюм от Армани вынесли мне мозг — ты ошибаешься.

В зале повисла тишина. Даже музыка, кажется, затихла.

Лиза и Маттео перестали перешёптываться и уставились на нас. Лизка с тревогой, Маттео — с интересом. Как будто смотрел кино, в котором знает сюжет, но надеялся на неожиданный поворот.

Данте откинулся на спинку стула.

И в его глазах мелькнуло что-то новое. Не гнев. Не обида. Восхищение? Уважение? Или просто предвкушение, потому что он понял: я не сломаюсь легко. А значит, игра только начинается.

— Я даже не думал, что ты игрушка, — сказал он спокойно. Так спокойно, что это пугало больше, чем крик. — Ты — вихрь. Ты — то, что врывается в жизнь и переворачивает всё вверх дном, а потом улетает, не попрощавшись. Я не хочу играть с тобой, Белла. Я хочу понять, почему, чёрт возьми, я до сих пор не могу забыть женщину, с которой провёл всего час за столом в покер.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то едкое, уничтожающее, окончательное. Но вместо этого услышала свой собственный голос:

— Потому что ты привык получать всё, что хочешь. А я — единственная, кто тебе не дался.

Он медленно улыбнулся.

И эта улыбка была опаснее любого его приказа.

— Посмотрим, — сказал он, поднимая бокал. — До конца вечера ещё далеко.

И вот тогда я поняла, что попала.

Окончательно, бесповоротно, с разбега и головой вперёд — в ту самую чёрную бездну его глаз, из которой, кажется, не было выхода.

Но, чёрт возьми, хотя бы ужин был шикарным.

Антрикот с кровью, который таял на языке. Картофель, запечённый с розмарином. Овощи гриль, пахнущие дымком и летом. Десерт — тирамису, который был настолько хорош, что я чуть не застонала от удовольствия. Вслух. При всех.

Данте смотрел на меня, пока я ела. Не прикасаясь к своей тарелке. Просто смотрел.

— Чего ты ждёшь? — спросила я, отодвигая пустую тарелку. — Что я начну кокетливо улыбаться и строить глазки?

— Нет, — он покачал головой. — Я жду, когда ты перестанешь притворяться.

— Притворяться?

— Что тебе всё равно, — он наклонился вперёд. — Что тебе не интересно. Что моё присутствие тебя не волнует. Я вижу, как ты дрожишь. Как твои руки трясутся, когда ты подносишь бокал к губам. Как твой пульс бьётся на шее — я вижу это отсюда.

Я инстинктивно прижала руку к шее.

— Это нервы, — сказала я. — Я всегда нервничаю в присутствии потенциальных маньяков.

— Нет, — он улыбнулся. — Это напряжение. И это совсем другое.

Я замолчала.

Потому что спорить было бесполезно. Он был прав. Он читал меня, как открытую книгу — ту самую, которую я так старательно прятала за семью печатями.

— Что ты хочешь от меня? — спросила я тихо.

Он задумался. Настоящий, не театральный — я видела, как его глаза стали серьёзными, почти тёмными.

— Честности, — сказал он. — Хотя бы на один вечер. Без стен. Без притворства. Просто ты. И я. И разговор, который не будет игрой.

— А если я не умею? — спросила я. — Быть честной, я имею в виду.

— Научишься, — он снова улыбнулся. — У тебя хороший учитель.

Я фыркнула.

— Ты невыносимо самоуверен.

— Я итальянец, — он развёл руками. — Это в крови.

И, несмотря на всё — на страх, на сомнения, на внутренний голос, который кричал «беги», — я рассмеялась. Впервые за этот вечер. Впервые за последние два дня. По-настоящему.

— Хорошо, — сказала я. — Один вечер. Честность. Но если ты соврёшь — я уйду.

— Если ты соврёшь — я останусь, — парировал он. — Потому что твоя ложь интереснее, чем чья-то правда.

За окном сиял Рим.

В бокалах плескалось вино.

А я сидела напротив мужчины, который, казалось, видел меня насквозь. И, чёрт возьми, мне это нравилось.

Это была катастрофа.

Но, возможно, иногда катастрофы — это именно то, что нам нужно.