Цена удачи

Экран загорается.

Лиза: Ты далеко? Я могу подъехать.

Я выдыхаю. Так, будто до этого секунд двадцать не дышала вообще. Пальцы чуть подрагивают, когда я скидываю геолокацию.

Тридцать минут. Ровно столько мне предстоит прожевать собственную никчёмность и запить её остывающим кофе.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю в потолок. На нём нет трещин. Нет намёка на то, что мир рушится. Вообще ирония: моя жизнь превращается в фарс, а потолок кофейни остаётся идеально белым. Как будто кому-то есть до этого дело.

Знаете, что забавно? Мне восемнадцать лет. Я совершеннолетняя. По документам — дееспособная гражданка, которая вправе распоряжаться своей жизнью самостоятельно. Только вот моя жизнь никогда не принадлежала мне. Она принадлежала папиным «деловым партнёрам» с мутными взглядами и привычкой здороваться за руку так, будто пытаются выжать из тебя всё до последней капли.

Я до сих пор не знаю, чем именно занимается мой отец. Но, знаете, когда в твоём доме круглосуточная охрана, камеры в каждой розетке (ладно, преувеличиваю, но ненамного), а слово «такси» вызывает у родителей аллергическую реакцию в виде нервного тика, начинаешь кое-что понимать. Особенно когда тебе семь лет и ты неглупая девочка, которая умеет складывать два и два.

Центральная Россия. Папины «друзья». Частные самолёты. Запрет на общение с «левыми» людьми.

Я не знаю точного названия. Бизнес. Корпорация. Синдикат. Организация с уставом и членскими взносами, только взносы там, судя по всему, платят кровью.

Но я давно не наивная дурочка, которая верит в сказки про «сложный бизнес». Я слишком много видела и слишком много слышала из-за закрытых дверей, когда взрослые думали, что я сплю. Нет, папочка, я не спала. Я запоминала.

Ладно.

Лиза приезжает ровно через двадцать девять минут. Я засекла. Потому что больше нечем заняться, кроме как пялиться в окно и представлять, как возвращаюсь домой. Как делаю вид, что ничего не случилось. Как снова улыбаюсь папиным «гостям» и делаю вид, что не замечаю, как один из них всегда смотрит на меня чуть дольше, чем положено. Господи, этот взгляд... Он всегда был на пару градусов теплее, чем следовало, и на пару сантиметров ниже, чем допустимо.

Смириться. Принять неизбежное. Стать ещё одним аксессуаром в этой криминальной опере. Ах, да, трофейной женой. Ведь этого хотят от меня родители. Просто ещё одна дорогая вещь в коллекции очередного «уважаемого человека».

Дверь кофейни открывается, и я слышу её раньше, чем вижу. Лиза — единственный человек, который умудряется хлопать дверью так, будто это личное оскорбление всему заведению, всем присутствующим и лично Богу.

Она подходит к моему столику, и я уже открываю рот, чтобы сказать что-то жалкое и оправдательное — «прости, что втягиваю тебя в это», «я знаю, что веду себя как идиотка», «может, мне просто вернуться и сделать вид, что ничего не было», — но Лиза меня опережает.

— Ну что у тебя опять случилось, любовь моя? — Она даже не смотрит на меня. Нет, серьёзно. Она просто плюхается на диванчик напротив — я бы сказала «изящно опускается», но Лиза не умеет изящно. Она умеет — с грохотом и с таким видом, будто этот диван ей лично должен за все грехи мира. И тут же хватает меню. Листает его с выражением лица, которое я видела тысячу раз: «Я выше этого, но всё равно почитаю, потому что вдруг там есть что-то, чего я ещё не пробовала, хотя нет, не пробовала».

Она заказывать ничего нового не будет. Латте и цезарь. Всегда. При любых обстоятельствах. Даже если кофейня специализируется на японской кухне. Даже если меню написано на суахили. Я знаю её слишком хорошо, чтобы строить иллюзии на её счёт.

— Мне негде жить, — говорю я.

Слова выходят какими-то скомканными, будто я их выплюнула, а не произнесла. Я смотрю под стол. Там салфетка в моих пальцах превращается в мелкие клочья, словно я пытаюсь уничтожить доказательства собственного существования. Потому что, видимо, моя внутренняя драма требует материального воплощения, и салфетка вызвалась добровольцем.

— Помоги мне.

Тишина.

Лиза прочищает горло. И когда я наконец поднимаю глаза, её лицо уже не то беззаботное, карикатурное выражение, которое она носила секунду назад, словно маску. Она смотрит на меня так, будто видит впервые. Или будто пытается понять, не шучу ли я.

Спойлер: я не шучу.

— Что случилось? — спрашивает она. И в её голосе нет привычной игривости. Ни капли. Даже намёка.

Я сглатываю. Горло деревянное, язык примёрз к нёбу.

— Я пока не готова рассказать тебе об этом, — говорю я, и каждое слово даётся с таким трудом, будто я вытаскиваю их из себя пинцетом. — Мне просто нужна помощь. Я очень надеюсь на тебя.

Слова — как куски стекла. Я их чувствую на языке. Ужасно говорить «я не готова рассказывать», когда человек ради тебя приехал за полгорода, бросил свои дела, свой коньяк (украденный у родителей, но всё же) и свою драгоценную субботу. Но что мне делать? Вывалить всё прямо здесь, среди кофейного аромата и приглушённого джаза, чтобы какой-нибудь случайный свидетель стал следующей целью?

Нет.

Глаза начинают щипать. О, нет. Только не это. Я запрокидываю голову и начинаю моргать. Часто-часто. Как ненормальная. Наверное, со стороны это выглядит так, будто я намерена телепатически скинуть потолок или, как минимум, вызвать дождь в помещении.

Прогони. Прогони эти чёртовы слёзы. Ты не имеешь права. Ты сбежала, ты выбрала свободу, и сейчас твоё лицо не должно выглядеть как у мышки, которую поймал кот, но почему-то решил отпустить, а потом передумал, но мышь уже не рада. Тебе нужна холодная голова.

Ко мне возвращается самообладание ровно в тот момент, когда к нашему столику подходит официант. Славный парень, максимум двадцать, с глуповатой, но искренней улыбкой и блокнотом в руках. Он открывает рот, чтобы произнести привычное «Что будете заказывать?», но Лиза его перебивает в своей неподражаемой манере, которая граничит с грубостью, но благодаря её лицу и тону превращается в нечто очаровательно-наглое.

— Латте и цезарь, — бросает она, даже не глядя в его сторону. Даже не моргнув. Будто он — часть интерьера.

Парень слегка теряется, переводит взгляд на меня, потом снова на неё, делает пометку и уходит. Наверное, привык. В таких местах странные клиенты — норма.

Лиза смотрит на меня в упор. В её глазах — расчёт и что-то ещё, что я не могу прочитать. Она никогда не была глупой. Глупые девушки из богатых семей не выживают в нашем мире. Она просто умеет притворяться легкомысленной. Это броня, такая же, как у меня — молчаливость и сутулость.

— Слушай, — говорит она медленно, как будто пробует идею на вкус, и берёт мою руку. Её пальцы тёплые. Пахнут её привычными духами — цитрус и что-то сладкое, как мармелад. — А может, улетим в Италию? Бросим всё и просто сбежим.

Она наклоняет голову набок. Смотрит на меня с этим своим выражением — полу-вызов, полу-мольба.

Я замираю.

Италия.

Бросить всё.

Сбежать.

В моей голове сейчас происходит настоящий пожар. Потому что часть меня — та, что устала играть роль идеальной дочери в идеальном доме с идеальным количеством видеокамер — орёт: «ДА, ТВОЮ МАТЬ, ДА. ДАВАЙ. ПОГНАЛИ. Я ГОТОВА ХОТЬ ЗАВТРА».

А другая часть — та, что прекрасно знает, что делает с людьми, которые пытаются сбежать от папиных «друзей», — шепчет: «Ты сошла с ума. Ты что, жить надоело? Италия — это не соседний город, это другая страна. Другая юрисдикция. Другая... территория».

Но Лиза. Рядом. Смотрит на меня так, будто уже видит нас на каком-нибудь побережье. Без охраны. Без камер. Без мыслей о том, что в любой момент тебя могут просто взять и... не спросить твоего мнения.

Я делаю вдох.

Возможно, я сейчас совершаю ошибку.

Возможно, самую большую в своей жизни.

Возможно, папины солдаты найдут нас на четвёртый день. Или на пятый. Или в тот же вечер, когда мы будем сидеть в каком-нибудь римском дворике и пить вино, думая, что мы умнее всех.

Слишком много «ВОЗМОЖНО»

Но знаете что?

К чёрту.

— Я согласна, — говорю я, и голос мой звучит твёрже, чем я сама ожидала.

Сказано.

Теперь осталось только понять, что именно мы только что подписали.

Лиза улыбается. Не той своей обычной — дежурной, как у продавщицы в дорогом бутике, которая видит вас насквозь, но всё равно желает «хорошего дня». А настоящей. Широкой. Почти хищной. У неё даже глаза меняются — становятся ярче, будто кто-то включил свет.

— Тогда, — говорит она, сжимая мою ладонь крепче, так что я чувствую тепло её кожи и почему-то — это странно — её пульс, — у нас мало времени.

За окном начинает накрапывать дождь.

Я смотрю на капли на стекле и думаю: Италия. Господи, что мы творим?

Но внутри, где-то глубоко, там, где я так долго душила всё живое, — внутри теплеет.

***

Я утонула в кресле самолёта ещё до того, как шасси оторвались от земли. Знаете это чувство, когда за спиной захлопывается дверь клетки, а впереди — только небо и бесконечная череда «а что, если»? Я посмотрела в иллюминатор. Облака были именно теми самыми — ванильными, пушистыми, пропитанными свободой и лёгким привкусом шампанского, которое ещё даже не наливали, но которое уже обещали в бизнес-классе. Идеальный кадр для дешёвой мелодрамы о побеге с бюджетом в три копейки и актёрами, которые забыли текст.

Идиллию разрушал только сосед справа.

Я мысленно окрестила его «Чарльз Мэнсон на минималках». Ладно, может, он и не маньяк. Возможно, он вегетарианец и любит котят. Возможно, у него больная мать и он спешит к ней в больницу. Возможно, я просто предвзята. Но сальные патлы, свисающие на лоб, и пирсинг в носу, напоминающий деталь от сантехники, который, кажется, был вставлен ещё в доисторические времена, кричали об обратном. Господи, прости меня за этот снобизм, но если этот человек предложит мне конфетку, я закричу. Или выпрыгну в окно. На высоте десять тысяч метров.

Но даже сосед-потрошитель (ладно, пусть просто «подозрительный тип с непонятными намерениями») не мог испортить момент. Я смаковала воздух свободы, прекрасно понимая, что это затишье перед бурей. Дома меня ждёт Армагеддон с комитетом по моей судьбе в лице родителей. Они уже расписали мою жизнь на десять лет вперёд, но забыли оставить графу «мнение Вики». Что ж, раз приговор уже вынесен и обжалованию не подлежит, надо хотя бы устроить прощальный банкет. За свой счёт.

Полёт прошёл хорошо. Маньяк спал и даже не храпел — за что ему отдельный респект и мысленная медаль «За вклад в сохранение моих нервных клеток».

***

Италия встретила нас солнцем и Римом. И, конечно, тем невыносимым шумом, который бывает только на вокзале, где смешиваются все языки мира, и какой-то мужчина в обтягивающей рубашке орёт по-итальянски в телефон, размахивая руками так, будто дирижирует симфоническим оркестром.

Лиза, моя драгоценная подруга-катастрофа, выбрала отель в самом сердце города. И тут я должна сделать паузу. Обычно, когда Лиза что-то бронирует, это заканчивается либо хостелом с привидениями в Праге, где за стеной плакал ребёнок и что-то скрипело даже в отсутствие ветра, либо номером без горячей воды, но с великолепным видом на мусорные баки и местную свалку.

Но в этот раз она превзошла саму себя.

Это было не здание, а воскресшее произведение искусства. Старинная палаццо с выцветшими фресками на фасаде, увитая плющом так густо, что казалось, будто каменные стены держатся только на этом зелёном каркасе. Фонтан напротив журчал, как старый добрый знакомый, приглашая присесть на край и бросить монетку, чтобы когда-нибудь вернуться. Всё выглядело так, будто мы попали в чужой сказочный сон, и в любой момент кто-то должен был нас разбудить.

Единственный нюанс: вокруг не говорили ни на русском, ни на английском.

В принципе, я к этому была готова. Но когда женщина на ресепшене с идеальной укладкой и идеальным маникюром (сколько она на него потратила? я даже спрашивать боюсь) начала сыпать итальянскими словами со скоростью пулемёта, я поняла: мой школьный итальянский «Чao, bella, come stai?» не спасёт.

Спасибо тебе, Лиза! Огромное человеческое спасибо за то, что в девятом классе я учила итальянский по сериалам и старым фильмам, а не разглядывала мальчиков в окно и не списывала домашку по математике. Мои поверхностные знания, состоящие из ругательств, кулинарных терминов и фраз про любовь, превратили процесс заселения в театральную пантомиму: я махала паспортом, улыбалась так широко, что у меня свело скулы, делала «arrivederci» лицом и молилась всем известным мне богам, чтобы ключи подошли к двери, а не к какой-нибудь подсобке горничной, где хранят веники и живет привидение.

Ключи, к счастью, подошли.

***

Едва мы переступили порог номера, как глаза Лизки вспыхнули дьявольским огнём. Вы бы видели это выражение — оно бывает у кошек, которые увидели птичку, у охотников, которые взяли след, и у моей подруги, которая только что поняла, что мы в Италии, а итальянские мужчины, как известно, ходят по земле и их можно трогать.

Она развернулась ко мне с грацией торпеды, и я угадала это слово ещё до того, как она открыла рот.

— КАЗИНО! — взвизгнула она, подпрыгивая на кровати так, что кровать жалобно скрипнула, выражая протест.

Я драматично закатила глаза к потолку, на котором, кстати, тоже была фреска с какими-то пухлыми ангелочками, которые, кажется, осуждающе на меня смотрели.

— Слушай, насколько мне известно, — начала я тоном человека, который хотя бы раз открыл «Википедию» перед поездкой и даже прочитал пару абзацев, — официального, приличного казино в Риме днём с огнём не сыщешь. Их или закрыли, или загнали подпольно, или...

— А мы пойдём в ненормальное! — перебила она меня, не дав договорить. — Ну, Ви-и-ик, пожалуйста! Я не планирую там играть, я планирую найти мужчину. Ты слышала хоть что-то про итальянцев? Они же горячие, как печка для пиццы! Они говорят на языке, который создан для того, чтобы шептать комплименты на ухо!

— Лиз, ты карты-то в руках держать не умеешь, — хмыкнула я, наблюдая, как она вытряхивает содержимое своей косметички на кровать, создавая маленький хаос из помад, теней и блесток.

— А зачем мне карты? — фыркнула она, выбирая помаду самого вызывающего красного оттенка. — Мой главный козырь — декольте. Я хочу не блэкджек, я хочу ночь греха! Неделю греха! Месяц! Всю оставшуюся жизнь!

— Ну хорошо, — сдалась я, разглядывая ангелочков на потолке, которые, казалось, одобрительно кивали. — Но меня в свои амурные авантюры не впутывай. Я не хочу, чтобы нас обеих депортировали или чтобы какой-нибудь ревнивый синьор гонялся за нами с ножом для сыра, крича «La mia Vendetta!». У меня нет вида на жительство, а в итальянских тюрьмах, говорят, плохой кофе.

— Хватит уже быть пай-девочкой, — фыркнула Лиза, ловко, как заправский гримёр, поправляя макияж маленьким пальцем. — Давно бы нашла кого-нибудь, сбежала бы от своих церберов и перестала играть роль Золушки, которую заперли в банке. Посмотри на себя. Молодая, красивая, истеричная — мужики таких любят. Им же нужны не удобные женщины, а те, с кем интересно сойти с ума.

Я лишь усмехнулась про себя. «Пай-девочка». Если бы она знала правду. Если бы она знала, что я выросла, глядя на зелёное сукно и слушая шелест фишек. Если бы она знала, что покер, блэкджек, рулетка — для нашей семьи это был не порок, а своего рода «вид спорта». Я читала блеф по лицам раньше, чем научилась читать «Войну и мир» (которую, честно говоря, так до конца и не осилила).

К слову о тюрьме... Знаете шутку? Если бы обстоятельства сложились иначе, и меня за что-то посадили бы, в колонии строгого режима у меня был бы непререкаемый авторитет. Я бы сидела на верхних нарах, пила кипяток из кружки и принимала ставки на сигареты от «авторитетов» в полосатой робе. Шутка. Почти.

Лизка ищет итальянского темперамента. А я, пожалуй, освежу свои навыки. Если уж вечер перестаёт быть томным (а в Риме вечера становятся томными автоматически, даже если ты просто идёшь за хлебом), нужно убедиться, что домой я привезу не новые проблемы, а хотя бы чей-то выигранный бумажник.

Господи, помилуй нас обеих. Прошу тебя

— Через час выходим, — сказала я, вставая с кровати и направляясь к своему чемодану. — Но если нас ограбят, арестуют или продадут в рабство на местном чёрном рынке, я напишу об этом мемуары и сделаю тебя главным злодеем.

— Согласна! — крикнула Лиза из ванной, где уже зашумела вода.

Господи, помилуй нас обеих. Говорю это уже во второй раз. Надеюсь, сработает. Но что-то мне подсказывает, что нет.

***

Рим ночью — это, знаете, как если бы съесть слишком много пиццы, запить её тремя литрами апероля и попытаться станцевать танго. Навязчиво, красиво, хочется ещё, и голова идёт кругом.

Выходим мы из отеля уже затемно. Время пролетело незаметно: Лиза устроила в ванной персональный салон красоты, я же, как человек умеренный, ограничилась джинсами, чёрным топом (не слишком вызывающим, но мать всё равно бы сказала «вульгарно») и лёгким макияжем. Волосы распустила, потому что если уж сбегать от криминальной семьи, то с распущенными волосами, как в кино.

В казино, которое нашла Лиза (у неё, оказывается, были знакомые знакомых, которые порекомендовали это место), было... атмосферно. Сказать «дорого» — ничего не сказать. Сказать «пафосно» — тоже. Это был тот уровень, когда хрустальные люстры весят больше, чем я, а ковры такие толстые, что ноги в них утопают по щиколотку.

— Ну как? — прошептала Лиза, оглядываясь по сторонам с видом ребёнка, которого впервые привели в Disneyland. — Мне нравится. Пахнет деньгами и... чем-то ещё?

— Отчаянием и дорогими духами, — ответила я, чувствуя, как внутри разгорается знакомый, почти забытый азарт.

Я знала это место. Не это конкретное, а такие вообще. У нас дома часто собирались папины гости, и после обильных застолий они спускались в подвальный этаж, где стоял зелёный стол. Мне было пятнадцать, когда папа, устав от моих взглядов исподлобья, сказал: «Раз такая любопытная, садись. Посмотрим, на что ты годна».

Я оказалась годна. Чёрт возьми, я оказалась очень годна.

Мы нашли свободный столик для покера. Я села, и руки сами легли на зелёное сукно. Лиза устроилась рядом, комментируя всё происходящее шёпотом, который был слышен, наверное, в соседнем квартале.

— Слушай, а ты уверена? — спросила она, когда я поставила первую фишку.

— Ни в чём, — честно ответила я. — Но если проиграю, у нас хотя бы будет история, которую мы расскажем внукам.

Игра началась.

Первая раздача. Я смотрю на свои карты. Пара восьмёрок. Не фонтан, но и не мусор. Напротив меня сидит мужчина — типичный «синьор с усами», который явно считает себя местным королём покера. Он смотрит на меня с лёгким пренебрежением — мол, девчонка, заблудилась.

Я делаю рейз.

Он перерейзит.

Я зову.

Флоп. Восьмёрка, туз, двойка.

Внутри у меня всё замирает.

Сет. У меня сет.

Теперь главное — не выдать себя. Я делаю вид, что разочарована. Смотрю на свои фишки, как на смертельных врагов. Вздыхаю. Мужчина с усами ставит. И ещё. И ещё.

Я поднимаю. Он идёт ва-банк.

Я принимаю.

Когда я открываю свои карты, его лицо — это шедевр. Сначала недоумение. Потом шок. Потом ярость.

Он проиграл. Всё.

— Санта-Мария, — шепчет Лиза, глядя на кучу фишек, которые пододвигают ко мне.

— Мадонна, — поправляю я её, забирая выигрыш. — Ты же в Италии. Говори правильно.

— Мадонна, — повторяет она, как заклинание.

Дальше — больше. Я играю агрессивно, но осторожно. Я чувствую стол. Я чувствую игроков — когда они блефуют, когда у них монстр-рука, когда они просто пытаются меня запугать.

Итальянец с повязкой на глазах — блефует как дышит.

Парень в смокинге, который слишком молод для этого места — явно пришёл показать себя, играет слишком много рук.

Девушка с идеальным маникюром — консерватор, входит в игру только с сильными картами.

Я срываю их, как орешки.

К концу второго часа игры я была в плюсе на сумму, которой хватило бы на месяц жизни в Риме. Или на два. Или на три, если питаться одной пиццей-маргаритой и не покупать золотые унитазы.

— Вика, — прошептала Лиза, когда мы вышли на улицу, вдыхая ночной римский воздух, пахнущий жасмином и свободой. — Ты... кто ты?

— Понятия не имею, — честно сказала я, чувствуя, как лёгкий ветер играет с моими волосами. — Но, кажется, я начинаю себе нравиться.

Мы засмеялись — так, как смеются только после хорошего выигрыша и плохих решений. Шли по мостовой, держась за руки, как две девчонки, которые украли у жизни этот день.

— Ты знаешь, — сказала Лиза, когда мы остановились у фонтана, — я ведь серьёзно предложила сбежать. Не только в Италию. А вообще. От всего.

— Я знаю, — тихо ответила я, глядя на воду, которая переливалась в свете фонарей.

— И что ты об этом думаешь?

Я промолчала.

Потому что думала я о многом. О том, что папа найдёт меня. Рано или поздно. О том, что он не простит. О том, что Владимир с энергетическими проектами, наверное, уже расстроен.

Но сейчас, здесь, в Риме, где золотистые купала отражались в воде, а вдалеке кто-то играл на гитаре, мне было плевать.

— Я думаю, — сказала я, — что нам нужно найти место, где подают самый лучший тирамису во всём городе. И съесть его. За побег.

Лиза улыбнулась своей хищной улыбкой.

— А потом?

— А потом посмотрим, — я пожала плечами. — Может, и правда... сбежим куда-нибудь ещё.

Мы пошли дальше, оставляя позади фонтан, хрустальные люстры казино и мои старые страхи.

Впереди была ночь.

А в ночи, как известно, можно всё.

Глава 3. Виктория

Я потеряла Лизу где-то между рулеткой и столиком с высокими ставками.

Честно говоря, это было лишь вопросом времени. Лиза и казино — смесь более взрывоопасная, чем «Кока-Кола» с мятной жвачкой. В какой-то момент она просто растворилась в толпе, оставив после себя шлейф духов, несколько сбитых с толку итальянцев и моё растущее чувство тревоги.

— Где тебя черти носят? — пробормотала я себе под нос, оглядывая зал.

Золото, хрусталь, дорогие костюмы и ещё более дорогие лица. Всё это походило на выставку достижений народного хозяйства в мире криминала и плохих решений. Я направилась к бару — стопроцентная вероятность, что Лиза там. Помимо неуместного флирта с каждым встречным (и даже с каждым поперечным), она обожала напиваться в сопли, а потом возвращаться к первому своему хобби — создавать проблемы.

У бара её, к моему искреннему удивлению, не оказалось.

Вообще никого не оказалось, кроме бармена — молодого парня с лицом человека, который видел здесь такое, что психотерапевты собирают коллективные консилиумы. Он протирал бокал одним и тем же движением уже минуты три, гипнотизируя пространство перед собой.

— Лонг Айленд, пожалуйста, — сказала я, ставя сумку на барную стойку. — И покрепче. У меня день рождения был вчера, и жизнь решила, что это недостаточно веский повод для депрессии.

Бармен кивнул с видом философа, познавшего дзен. Пока он колдовал над моим коктейлем (а колдовал он с той же страстью, с какой экскаватор копает траншею — механически и бездушно), я достала телефон.

Вика: Где тебя черти носят? Где ты опять?!

Три точки загорелись сразу. Везёт же людям — у Лизы, кажется, даже в подпольных казино отличный интернет. Наверное, это её сверхспособность.

Вика: И с кем???

Лиза: Я отъехала на несколько часов. Срочные дела. Развлекайся, девочка.

Я уставилась на экран. «Отъехала». В Риме. Ночью. В казино, где мы были проездом, без документов, без нормального знания языка, без плана, без всего, кроме рюкзака и пачки денег, которую я выиграла, играя против местных.

Вика: Напомни мне завтра прекратить с тобой общение и дружбу.

Лиза: Не выйдет, сладкая.

Лиза: Всё, не могу говорить, срочные дела!!!

Я представила её «срочные дела». Скорее всего, это какой-нибудь Марио или Лучано с волосатой грудью и золотой цепью, который обещал показать ей «настоящий Рим». Что ж, Лизка, удачи. Если завтра я увижу твою фотографию в криминальной хронике под заголовком «Русская туристка шокировала местных», я не удивлюсь.

Вика: Убью.

Сообщение ушло, но ответа не последовало. Лизка, зараза, уже отключилась.

Я вздохнула и положила телефон на стойку, принявшись за коктейль. Напиток оказался на удивление приличным — достаточно алкоголя, чтобы забыть о проблемах, и достаточно вкуса, чтобы не плеваться.

Не успела я сделать и глотка, как почувствовала это.

Холодок. Тот самый, который пробегает по спине, когда понимаешь, что на тебя смотрят. Не так, как смотрят на красивое платье или интересную причёску. А так, как хищник смотрит на добычу, прикидывая, с какого бока удобнее подойти.