Сердце из горного камня

— Уходи! — рявкнул я, наконец повернув к ней лицо. Мои глаза всё еще горели тем ядовито-янтарным пламенем, которое выдавало мою нечеловеческую суть. — Если ты сейчас же не выйдешь из этой комнаты, я не гарантирую, что ты сможешь выйти отсюда сама. Беги от меня, Рыжая! Беги, пока еще можешь!

Мой крик подействовал на неё как удар хлыста. Лиза судорожно схватила свою сумку, бросив листы со сценарием на столе, и бросилась к двери. Она дернула ручку, выскочила в коридор, и я услышал частый, удаляющийся стук её сапог по деревянным ступеням лестницы. Она бежала от меня так, словно за ней гнались все черти преисподней.

Я остался один в пустой аудитории.

Запах гари и плавленого пластика продолжал висеть в воздухе, смешиваясь с ароматом её духов — легким, едва уловимым запахом полевых цветов, который теперь казался мне самым прекрасным и самым недосягаемым на свете.

Я медленно подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло. Ожог на ладони от раскаленного перстня пульсировал тупой, изнуряющей болью, но эта боль была ничем по сравнению с тем изломом, который только что произошел внутри меня.

Я выдал себя. Я показал ей свою темную сторону. Я заговорил с ней на языке своей крови, выдавая свои истинные, безумные эмоции. Теперь она знает. Теперь она будет обходить меня за версту, смотреть как на сумасшедшего или чудовище. И это было правильно. Это было то единственное решение, которое могло спасти её от гибели в том пламени, что веками выжигало мой род.

Но почему тогда внутри меня, под слоем этого пепла и камня, сейчас так отчаянно и горько выла моя расколотая пополам душа?

Я достал телефон из кармана пальто, чудом не пострадавший от вспышки, и набрал номер отца.

— Да, Арам, — ответил он через пару гудков.

— Отец, — я сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как лицо снова превращается в холодный базальт. — Карине прилетает завтра?

— Да, в двенадцать дня. Мы едем встречать её в аэропорт. Ты помнишь?

— Я буду, отец, — тихо сказал я, глядя на то место, где только что сидела Лиза. — Я сам поеду за ней. Я сделаю всё так, как нужно роду.

Я отключил связь, закрыл крышку испорченного ноутбука и начал собирать разбросанные по столу листы со сценарием благотворительного вечера. Пальцы до сих пор оставляли на бумаге едва заметные, желтоватые подпалины, но мне уже было плевать. Я принял решение. Плотина была разрушена, но я собирался построить новую — еще более высокую, еще более толстую. Из бетона, камня и чужих обязательств. И в этой новой тюрьме больше никогда не должно было появиться место для серых глаз цвета грозового неба.

Глава 7. Ожоги памяти

Лиза

Считается, что страх — это холодное чувство. Нам с детства твердят про леденящий ужас, про стынущую в жилах кровь и онемевшие от холода пальцы. Но это неправда. Настоящий, первородный страх — он обжигает. Он пахнет едким пластиковым дымом, сухим сандалом и раскаленным камнем. Он въедается под кожу, оставляя невидимые миру ожоги, которые продолжают саднить при каждом воспоминании.

Я не помнила, как выбежала из старого корпуса университета. Помнила только, как летела вниз по скрипучим ступеням, задыхаясь от нехватки воздуха, а в ушах всё еще стоял этот его гортанный, вибрирующий рокот: «Беги от меня, Рыжая! Беги, пока еще можешь!»

Я пришла в себя только в своей комнате в общежитии. Я сидела на кровати, прямо в пуховике и мокрых сапогах, уставившись в одну точку на стене. Руки ходили ходуном, а зубы выбивали мелкую, позорную дробь. За окном уже стемнело, метель окончательно засыпала город, превращая огни редких машин в размытые желтые пятна. В комнате было тихо — Танька ушла на какое-то собрание волонтеров, и эта пустота сейчас казалась мне единственным спасением.

Я медленно, словно чужая, протянула руку и опустила взгляд на свои ладони. Они были чистыми. Никаких следов фиолетового пламени, никакого пепла. Но на кончиках пальцев левой руки, которыми я там, в триста двенадцатой аудитории, коснулась дубового стола, всё еще держалось фантомное, покалывающее тепло.

— Это был не фокус, — прошептала я в темноту комнаты. Голос прозвучал чуждо, хрипло. — И компьютер... он действительно расплавился.

Я судорожно стянула пуховик, сбросила сапоги и потянулась к своей сумке. Достала распечатанные листы со сценарием благотворительного вечера — те самые, которые я в панике сгребла со стола перед тем, как броситься наутек.

Включив настольную лампу, я разложила листы перед собой. На третьем экземпляре, прямо на полях, где описывалась концепция «Древних мотивов камня и земли», остались отчетливые следы. Желтовато-коричневые, подпаленные контуры человеческих пальцев. Бумага в этих местах истончилась, стала хрупкой, словно её подержали над открытым огнем зажигалки.

Я провела подушечкой пальца по этой подпалине. В нос тут же ударил слабый, но отчетливый запах гари.

У каждого человека есть свой предел нормальности. Граница, за которой привычный мир рушится, уступая место чему-то древнему, пугающему и завораживающему. Моя граница только что была уничтожена. Арам Ваагнян не был просто высокомерным мажором, сыном строительного магната. В нем жило что-то еще. Что-то, что заставляло его глаза гореть янтарным пламенем, а вещи вокруг него — плавиться от одного лишь прикосновения.

Я вспомнила его перстень. Тот самый массивный, старинный кусок темного серебра с огромным, налитым кровью гранатом. В библиотеке и сегодня в мансарде этот камень вел себя как живое существо. Он пульсировал. Он вбирал в себя этот безумный жар, наливаясь изнутри багровым светом. Это был не просто элемент кавказского колорита. Это был... артефакт? Ограничитель?

«Ты понятия не имеешь, с каким огнем ты играешь», — его слова эхом отозвались в голове.

Я закрыла лицо руками. Зачем я вообще полезла к нему? Зачем расковыряла эту его раковину? Ну сидел бы он в своем «Порше», жил бы своей правильной, богатой жизнью с этой своей ереванской невестой. Какое мне было дело до его внутренних демонов? Но теперь, когда я увидела этот излом, когда увидела его — испуганного, бледного, отчаянно пытающегося удержать собственную силу — я понимала, что не смогу просто вычеркнуть это из памяти.

Дверь комнаты резко распахнулась, заставив меня вздрогнуть и судорожно сгрести подпаленные листы в ящик стола.

— Лиза! Ну ты и шустрая! — в комнату ввалилась Танька, румяная с мороза, обсыпанная хлопьями снега. — Я тебя по всему главному корпусу искала после пар. Декан сказала, что ты ушла в студсовет к Ваагняну, а потом тебя и след простыл. Ну как? Сценарий утвердили? Наш принц не сильно придирался?

Я заставила себя улыбнуться, хотя губы казались деревянными.

— Всё нормально, Тань. Текст я отдала. Арам... посмотрел. Сказал, к понедельнику всё будет готово. У него просто дела появились, он быстро уехал.

— Дела, говоришь? Ну еще бы! — Танька сбросила куртку и принялась активно расчесывать свои светлые волосы перед зеркалом. — В университете только об этом и говорят. Сегодня в полдень в аэропорт прилетела та самая Карине. Невеста его. Говорят, Левон Ваагнян лично встречал её на трех представительских машинах. Арам тоже там был. Девчонки с юрфака видели их фото в соцсетях — она такая куколка, просто восточная принцесса. Весь их род празднует. Так что наш куратор теперь официально занят семейными хлопотами.

Внутри меня что-то тихо, но болезненно звякнуло. Словно хрустальный бокал треснул от слишком горячей воды. Карине приехала. Та самая «чистая вода», которая, по словам его деда, должна была потушить его огонь. Та самая правильная жизнь, которую для него залили бетоном.

— Понятно, — тихо сказала я, отворачиваясь к окну. — Это хорошо. Значит, на благотворительном вечере они будут вместе.

— Ну конечно! Это же будет их первый официальный выход в свет как пары, — Танька уселась на свою кровать, поджав ноги. — Слушай, Лиз, а ты сама-то в чем пойдешь? Мероприятие же статусное. Там дресс-код: вечерние платья, костюмы. Декан сказала, что оргкомитет должен выглядеть безупречно. У тебя есть что-нибудь подходящее?

Я мысленно перебрала свой скромный гардероб, состоящий из джинсов, свитеров и пары простеньких юбок для зачетов. Никаких вечерних платьев там, разумеется, не водилось. Моя семья жила небогато — мама воспитывала меня одна, работая учительницей в провинциальной школе, и покупка платья «в пол» ради одного университетского вечера пробила бы огромную брешь в нашем бюджете.

— Что-нибудь найду, — уклончиво ответила я. — В крайнем случае, надену черную юбку и белую блузку. Я же там работать буду, за кулисами, а не на сцене блистать.

— Ну уж нет! — Танька решительно вскочила с кровати. — Никаких блузок! Васильева, ты лицо нашего факультета на этом вечере. Текст твой, координация твоя. Ты должна выглядеть так, чтобы этот твой высокомерный Ваагнян подавился своим армянским коньяком, когда тебя увидит! У моей сестры есть потрясающее платье. Оно темно-серебряное, в пол, со скромным, но очень красивым вырезом на спине. На твою фигуру сядет как влитое. Завтра же привезу!

Я хотела отказаться, хотела сказать, что мне всё равно, как я буду выглядеть перед Арамом Ваагняном. Но где-то в самой глубине души, в той самой запретной зоне, где еще горели подпалины от его пальцев, проснулось глухое, упрямое женское тщеславие. Если он хочет видеть во мне просто «Рыжую» в растянутом свитере, просто помеху на его идеальном пути — пусть будет так. Но на этом вечере я заставлю его посмотреть на меня по-другому. Без жалости и без страха.

Следующие три дня пролетели как в тумане. Я практически не появлялась на общих лекциях, полностью погрузившись в координацию волонтеров и подготовку зала. Мы с ребятами со второго курса до поздней ночи развешивали гирлянды с мягким теплым светом, расставляли мольберты для благотворительного аукциона картин и настраивали аппаратуру.

Арама я не видела. Он словно испарился из университета. Танька поговаривала, что он взял краткосрочный отпуск ради встречи родственников, но его имя по-прежнему висело во всех документах как главного спонсора. Каждый раз, проходя мимо триста двенадцатой аудитории, я замедляла шаг, прислушиваясь к тишине за дверью. Но комната была заперта. Ноутбук его, наверное, уже давно выбросили, а обгоревший стол... Я не знала, заметил ли кто-то эту черную метку.

В субботу вечером университетский актовый зал преобразился до неузнаваемости. Вместо привычного, потертого паркета и серых стен здесь царила атмосфера настоящего зимнего бала. Огромные хрустальные люстры заливали пространство мягким, торжественным светом, колонны были обвиты хвойными гирляндами с серебристыми искрами, а на мольбертах вдоль стен красовались лучшие работы студентов-художников. Пейзажи, портреты, абстракции. На каждом лоте висела аккуратная табличка с начальной стоимостью.

Я стояла за кулисами, проверяя финальный тайминг в папке ведущих. На мне было то самое платье сестры Таньки. Оно оказалось удивительным — тяжелый, струящийся шелк цвета грозового облака облегал фигуру, подчеркивая тонкую талию, а глубокий оттенок ткани делал мои серые глаза почти прозрачными. Волосы я уложила в высокую, свободную прическу, оставив несколько прядей у лица. Без своего безразмерного шарфа и тяжелых сапог я чувствовала себя непривычно легкой, почти невесомой. Словно сказочная героиня, которая случайно забрела на чужой праздник.

— Лиза, спонсоры прибывают! — шепнула мне пробегающая мимо староста второго курса. — Администрация города уже в зале. И Ваагняны только что вошли через центральный вход. Господи, они такие шикарные, у меня аж колени трясутся!

Я сжала папку в руках так сильно, что картон жалобно хрустнул.

«Спокойно, Лиза. Ты здесь по работе. Ты координируешь процесс», — повторила я себе как мантру и осторожно выглянула из-за тяжелой бархатной кулисы в зал.

Гости прибывали сплошным потоком. Мужчины в смокингах, женщины в бриллиантах и вечерних нарядах — элита города собралась под крышей нашего старого вуза. И в самом центре этой толпы, приковывая к себе все взгляды, двигалась семья Ваагнян.

Левон Ваагнян шел впереди, со своей неизменной величественной осанкой, вежливо кивая знакомым чиновникам. Рядом с ним шла его супруга — статная, красивая женщина в строгом бархатном платье изумрудного цвета. А чуть позади них шли они.

Арам. В безупречном черном смокинге, белоснежной рубашке и с бабочкой. Его густые темные волосы были идеально уложены, резкие черты лица казались еще более суровыми в ярком свете люстр. Он выглядел как настоящий принц — холодный, недосягаемый и бесконечно далекий от всего, что происходило вокруг.

Под руку он держал Карине.

Она была ослепительна. В пышном платье цвета сливочного крема, расшитом мелкими жемчужинами, с тонкими золотыми украшениями на шее и запястьях. Она шла рядом с Арамом, слегка прижимаясь к его плечу, и её огромные темные глаза светились неподдельным, чистым счастьем. Они казались идеальной парой с обложки дорогого глянцевого журнала. Две половинки одной великой, нерушимой системы.

Я смотрела на них, и внутри меня разливалась какая-то странная, горькая пустота. Вот она — его реальность. Его правильный мир, где всё залито бетоном отцовских денег и скреплено вековыми традициями. В этом мире нет места рыжим девчонкам, старым машинам и прожженным столам. Здесь царит покой и прохладная, чистая вода, которая должна потушить его пожар.

В этот момент, словно повинуясь какому-то неведомому инстинкту, Арам резко повернул голову в сторону кулис.

Наше расстояние составляло не меньше двадцати метров через весь заполненный людьми зал, но его тяжелый, янтарно-карий взгляд мгновенно нашел меня в полумраке за бархатной тканью. Он замер на полуслове, прервав фразу, которую говорил отцу Карине.

Его глаза сузились. В ярком свете хрустальных люстр я отчетливо увидела, как в их глубине на секунду вспыхнула та самая знакомая, опасная искра. Он смотрел на меня — в моем серебряном платье, с открытыми плечами и собранными волосами — так, словно видел впервые. Без маски высокомерия. Без ледяного безразличия. Это был взгляд человека, который внезапно увидел среди зимы цветущий гранатовый сад.

Карине что-то тихо спросила его, потянув за рукав смокинга. Арам вздрогнул, отвел взгляд от кулис и медленно повернулся к своей невесте, что-то тихо ответив ей с дежурной, вежливой улыбкой.

Я отступила назад, прячась за бархатную штору, и прижалась спиной к прохладной стене за кулисами. Сердце колотилось в груди так сильно, что казалось, его стук слышен всему залу. Ладони снова покалывало от фантомного тепла.

Благотворительный вечер только начинался, но я уже понимала, что эта ночь станет для нас обоих настоящим испытанием огнем. Испытанием, из которого никто из нас не выйдет прежним, какие бы стены из бетона и чужих традиций мы ни пытались между собой построить.

Глава 8. Танец искр в темноте

Арам

Когда ты всю жизнь носишь костюмы, которые стоят больше, чем средний годовой бюджет провинциальной семьи, ткань перестает ощущаться как одежда. Она становится броней. Мой сегодняшний смокинг от Brioni сидел безупречно, скрывая под плотным сукном и накрахмаленным хлопком рубашки обгоревшие, багровые следы на правой ладони. Ожог от перстня саднил при каждом движении пальцев, но эта физическая боль была лучшим стабилизатором. Она возвращала мне контроль.

— Арам, дорогой, ты не слушаешь, — мягкий, журчащий голос Карине выдернул меня из оцепенения. Она слегка сжала мою левую руку, укутанную в шелк её кремового платья. — Мой папа спрашивает, какой из лотов на аукционе представляет наибольшую ценность. Он хочет сделать красивый жест и купить что-то действительно стоящее для фонда.

Я заставил себя улыбнуться — той самой вежливой, пустой улыбкой, которой меня обучили на курсах делового этикета.

— Дядя Гагик, обратите внимание на четвертый лот, — я повернулся к отцу Карине, который увлеченно беседовал с моим отцом и мэром города. — «Древние мотивы камня и земли». Это эскиз нашего выпускника-архитектора. Насколько я знаю, там изображены руины монастыря Татев на фоне диких скал. Текстура камня передана феноменально.

Отец, услышав мои слова, одобрительно прищурился. Ему понравилось, что я использовал ту самую концепцию, которую... которая была написана на тех проклятых, подпаленных листах.

Я снова скосил взгляд в сторону тяжелых бордовых кулис в дальнем конце зала. Пять минут назад мне показалось, что я сошел со ума. Среди этой лощеной, пахнущей миллионами толпы, среди бриллиантов и вечернего шелка, я увидел её. Лизу. На ней не было того огромного, нелепого зеленого свитера. Тяжелое, струящееся платье цвета грозового облака облегало её хрупкую фигуру, открывая тонкие плечи и изящный изгиб шеи. Волосы были подняты вверх, и в ярком свете хрустальных люстр они отливали не просто русым, а каким-то глубоким, жидким золотом. Настоящий пожар среди зимы.

Она смотрела на меня всего секунду, но этот взгляд прошил меня насквозь, выжигая остатки моего хваленого самообладания. Перстень в кармане брюк — я не стал надевать его на палец, боясь нового срыва — мгновенно стал тяжелым и горячим.

— Прекрасный выбор, Арам, — весомо произнес Левон Ваагнян, похлопав отца Карине по плечу. — Гагик, этот парень знает, о чем говорит. У него чутье на правильные вещи. Идемте ближе к сцене, мэр сейчас будет открывать официальную часть.

Наша процессия медленно двинулась вглубь зала. Карине шла рядом, тихо переговариваясь со своей матерью, а я чувствовал себя так, словно меня ведут на эшафот под аплодисменты публики. Каждый шаг давался с трудом. Сила внутри меня, утихомиренная ледяным душем и отцовскими внушениями, снова начала ворочаться, чуя близость той самой рыжей бури, которая пряталась за кулисами.

Началась официальная часть. На сцену вышел ректор, затем мэр, затем мой отец. Громкие речи, пафосные слова о благотворительности, социальной ответственности бизнеса и будущем нашего региона. Зал вежливо аплодировал. Я стоял в первом ряду, держа Карине за руку, но не слышал ни одного слова. Мой слух был настроен на другое — на легкий, почти бесшумный шорох шагов за сценой. Я знал, что она там. Координирует ведущих, сверяет списки, работает.

— А сейчас мы переходим к самой увлекательной части нашего вечера — благотворительному аукциону! — провозгласил ведущий, и свет в зале слегка приглушили, оставив яркие диодные софиты направленными только на сцену и мольберты с картинами.

Лоты уходили один за другим. Партнеры отца и местные чиновники не скупились на деньги, демонстрируя друг перед другом свои финансовые возможности. Дядя Гагик, как я и советовал, перекупил четвертый лот с изображением Татева, выложив за него сумму, на которую можно было бы купить приличную иномарку. Отец довольно улыбался. Всё шло по идеальному, заранее утвержденному сценарию.

До тех пор, пока ведущий не объявил перерыв перед финальным, самым дорогим лотом.

— Уважаемые дамы и господа, небольшая техническая пауза на десять минут, — улыбнулся ведущий в микрофон. — Музыкальная пауза от нашего струнного квартета, а затем мы разыграем главный лот вечера — картину «Сердце огня», предоставленную анонимным автором.

В зале зашептались. Журналисты защелкали вспышками камер. Я почувствовал, как у меня внутри всё сжалось от дурного предчувствия. «Сердце огня»? В наших предварительных списках не было такого названия.

— Арам, дорогой, мне нужно отойти на минутку, поправить макияж, — тихо прошептала Карине, коснувшись моего плеча. — Ты не скучай.

— Конечно, иди, — я кивнул, провожая её взглядом до дверей холла.

Едва она скрылась из виду, я развернулся и быстрыми, решительными шагами направился к боковому входу за кулисы. Мне нужно было узнать, что происходит. И мне нужно было увидеть Лизу. Сказать себе, что она обычная девчонка, что её серебряное платье — просто одежда, и что я полностью контролирую ситуацию.

За кулисами царил полумрак и рабочая суматоха. Волонтеры перетаскивали какие-то коробки, ведущие пили воду из пластиковых стаканчиков, техники ругались шепотом у пульта управления звуком.

Я нашел её в самом дальнем, темном углу за сценой, у запасного выхода. Лиза стояла спиной ко мне, прижимая к груди свою неизменную пластиковую папку с документами. Отрез тяжелого серебряного шелка её платья мягко мерцал в полумраке, а открытая спина казалась такой беззащитной и хрупкой, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— Васильева, — негромко позвал я.

Она резко вздрогнула и обернулась. Её серые глаза в полумраке кулис казались огромными. Она явно не ожидала увидеть меня здесь, в моем парадном смотре, без охраны и без Карине.

— Ваагнян? — она сделала полшага назад, упираясь спиной в деревянную обшивку стены. — Что ты здесь делаешь? Твое место в зале, рядом с... невестой.

Её голос прозвучал тихо, но в нем была та самая колючая, ревнивая нотка, которую она так тщетно пыталась скрыть. И этот звук подействовал на меня как наркотик.

— Что это за лот? — я сделал шаг вперед, сокращая расстояние между нами. — «Сердце огня». Его не было в списках, которые ты мне давала в понедельник. Кто его добавил?

— Декан, — Лиза упрямо вздернула подбородок, хотя я видел, как часто вздымается её грудь под тонкой тканью платья. — Эту картину привезли вчера поздно вечером со склада художественного фонда. Маргарита Степановна сказала, что это сюрприз от какого-то важного профессора. Я просто внесла её в тайминг. В чем проблема, Ваагнян? Опять нарушили твои идеальные планы?

Я не ответил. Я смотрел на её губы, на тонкую ключицу, на то, как судорожно её пальцы сжимают папку. Вблизи от неё пахло морозной свежестью и ландышами — тот самый чистый, девичий аромат, который за последние дни стал моим личным проклятием.

— Ты выглядишь... по-другому, — глухо произнес я, делая еще шаг. Теперь нас разделяло не больше полуметра. Воздух между нами снова начал стремительно нагреваться, превращаясь в тот самый замкнутый контур.

— Ты тоже, — Лиза опустила взгляд на мою рубашку, затем на ладони. — Как твои руки, Арам? Больше ничего не... плавится?

В её голосе не было прежнего ужаса. Было какое-то странное, трепетное беспокойство. Она знала мою тайну, видела монстра, но сейчас стояла здесь, со мной, в темном углу, и спрашивала о моем самочувствии.

— Нормально, — я медленно вынул правую руку из кармана брюк и показал ей ладонь. Красные, воспаленные следы ожогов от перстня отчетливо выделялись на смуглой коже.

Лиза непроизвольно охнула. Прежде чем я успел сообразить, что происходит, она протянула свои тонкие, прохладные пальцы и мягко, почти невесомо коснулась моей обожженной ладони.

Это прикосновение было похожим на удар молнии.

Внутри меня словно взорвалась сверхновая звезда. Но это не был разрушительный, яростный огонь, который прожигал столы. Это было чистое, концентрированное тепло — нежное, исцеляющее, утихомиривающее любой бунт крови. Мой внутренний зверь, который секунду назад готов был разрывать клетку, вдруг затих, свернувшись клубком у её ног. Её прохлада идеально гасила мой вековой жар.

Я судорожно вздохнул, перехватывая её маленькую ладонь своей. Наши пальцы переплелись.

— Лиза... — мой голос сорвался на вибрирующий шепот. Я потянул её на себя, увлекая еще дальше в тень, за тяжелую бархатную штору, подальше от чужих глаз и света софитов.

Она не сопротивлялась. Она покорно пошла за мной, её серые глаза неотрывно смотрели в мои. В этот момент для нас обоих перестали существовать и мэр, и благотворительный фонд, и мой отец, и Карине, ждущая меня в зале. Был только этот темный угол, мерцание её серебряного платья и сумасшедший, сбивающийся ритм наших сердец.

— Ты сумасшедший, Ваагнян, — прошептала она, её губы были в нескольких сантиметрах от моих. — Твоя невеста... твоя семья... Тебя же ищут.

— Пусть ищут, — я прижался своим лбом к её лбу, чувствуя, как искры нашего общего тепла бегут по коже. — Пусть весь мир сгорит к чертям, Рыжая. Ты не понимаешь... ты единственная, рядом с кем этот проклятый огонь внутри меня затихает. Ты моя прохлада.

Лиза замерла, её дыхание коснулось моих губ. Она открыла рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент из зала донесся оглушительный голос ведущего, усиленный динамиками:

— А теперь, дам и господа, мы возвращаемся в зал! Главный лот нашего вечера — картина «Сердце огня»! Начальная стоимость — пятьсот тысяч рублей!

Звук микрофона подействовал на нас как ушат ледяной воды. Лиза резко отпрянула, вырывая свою руку из моей ладони. Наше тактильное волшебство рассыпалось, оставив после себя лишь звенящую, болезненную пустоту.

— Тебе пора, Арам, — её голос снова стал ровным, рабочим, но в глазах блестели непролитые слезы. — Иди в зал. Твой отец не должен видеть тебя здесь.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ожоги на ладони снова начали саднить без её исцеляющего прикосновения.