Сердце из горного камня

Лиза резко повернулась ко мне. Её серые глаза сверкнули такой отчаянной, гордой и обжигающей силой, что мой внутренний дракон окончательно затих, признавая свое поражение перед этой хрупкой девчонкой.

— А как же ты, Арам? — прошептала она, и в её голосе была такая концентрация боли, что у меня перехватило дыхание. — Ты ведь сам сказал... за кулисами... что я единственная, рядом с кем твой огонь затихает. Что я твоя прохлада. Как ты будешь жить в этой своей бетонной тюрьме с Карине, зная, что твой внутренний пожар выжигает тебя до костей каждую ночь? Ты ведь просто превратишься в мертвый горный камень, Арам. В тот самый булыжник, о котором я говорила.

— Пусть так, — я сжал зубы, чувствуя, как ожоги на ладони разорвались, и по коже потекла тонкая струйка горячей крови. — Лучше я буду мертвым камнем, чем сожгу тебя, Рыжая. Это моя судьба. Мой долг перед родом. Ваагняны не ломаются под чужой волей. Мы держим удар.

В салоне машины снова воцарилась тишина. Метель за окном бушевала так неистово, словно пыталась похоронить наш «Порше» под тоннами ледяного крошева, стереть саму память о том, что двое людей из абсолютно разных вселенных сидели здесь, согревая друг друга дыханием.

Лиза медленно потянулась к ручке двери.

— Открой двери, Арам. Мне пора ехать в общежитие.

Я молча нажал кнопку на панели. Замки щелкнули с глухим, окончательным звуком. Лиза взяла свою сумку, перекинула её через плечо и повернулась ко мне в последний раз. Она протянула руку и мягко, едва касаясь, провела подушечками пальцев по моей щеке. Её прохлада оставила на моей коже невидимый, но вечный след.

— Прощай, мой горный принц, — тихо сказала она. — Спасибо за тепло. Я никогда его не забуду. Даже когда наступят самые сильные морозы.

Она толкнула дверь и вышла наружу. Ледяной ветер мгновенно ворвался в салон, унося остатки аромата сандала и ландышей, закружил хлопья снега на кожаных сиденьях. Лиза быстро пошла прочь вдоль проспекта, её хрупкий силуэт в темно-зеленом шарфе стремительно растворялся в белой, непроницаемой извести сибирского тумана.

Я остался один в пустой машине.

Мой телефон на пассажирском сиденье снова замигал — отец звонил в четвертый раз. Я медленно протянул руку, взял аппарат и нажал кнопку ответа, поднося трубку к уху.

— Да, отец, — мой голос прозвучал абсолютно спокойно, ровно и холодно. Без единой эмоции. Как у настоящего, мертвого горного камня. — Я еду домой. Завтра в полдень я буду в «Арарате». Помолвка состоится. Род Ваагнян сделает свой главный шаг.

Я отключил связь, включил первую передачу и нажал на газ. Матовый «Порше» плавно сорвался с места, унося меня в темноту загородного шоссе, навстречу моему идеальному, богатому и абсолютно пустому будущему. Первая часть нашей истории была окончена. Плотина была построена, стены залиты бетоном, а искры загнаны глубоко под землю. Но где-то там, впереди, в тумане древних армянских мифов и скрытых ущелий, нас обоих уже ждало настоящее, грандиозное темное этно-фэнтези, против которого не устоит ни одна бетонная стена в мире.

Глава 11. На грани излома

Лиза

Музыка в зале давила на перепонки, мешаясь с гулом сотен голосов и хрустальным звоном бокалов. Официальная часть, выкуп картины отцом Арама и последующая паника за кулисами остались позади. Организаторы дали команду продолжать вечер, чтобы не сорвать светский раут и не показать элите города, что в университете произошло нечто из ряда вон выходящее. Шок постепенно уступал место оглушающей, ватной пустоте.

Я стояла у фуршетной линии в самом дальнем углу зала. Папка с таймингом казалась неподъемной, а серебряный шелк платья, который еще недавно дарил ощущение сказки, теперь ощущался холодной кольчугой. Мои пальцы, еще хранившие фантомное воспоминание о жаре ладоней Арама, судорожно сжимали бокал с минеральной водой.

«Всё кончено, Лиза. Просто забудь», — повторяла я себе, глядя на кружащихся в танце студентов и важных спонсоров. Но перед глазами упрямо стояло его бледное, мраморное лицо и яростный, фиолетовый сполох в глубине янтарных глаз.

— О, а кто это у нас тут прячется в тени? Самая скромная и самая красивая девочка оргкомитета? — раздался над ухом вязкий, неприятно растягивающий слова голос.

Я вздрогнула и отступила на шаг. Рядом со мной стоял Денис Марков — четверокурсник с экономического, сын одного из крупных подрядчиков, работавших на администрацию города. Его галстук был небрежно ослаблен, дорогой пиджак расстегнут, а него разило тяжелым запахом элитного алкоголя. Его мутные, масляные глаза бесцеремонно скользили по моим открытым плечам и вырезу на спине, заставляя кожу покрываться брезгливыми мурашками.

— Добрый вечер, Денис, — я постаралась, чтобы мой голос прозвучал максимально сухо и официально. — Если вы хотите сделать пожертвование, урны для сбора находятся у входа в зал.

— Пожертвование? — Марков пьяно ухмыльнулся и сделал шаг вперед, перекрывая мне единственный путь к отступлению. Он уперся ладонью в стену прямо над моим плечом. — Зачем мне урна, если передо мной стоит такое сокровище? Знаешь, я весь вечер наблюдал за тобой за кулисами. В этом серебряном платье ты выглядишь просто... невероятно. Пойдем потанцуем? Или, может, найдем более тихое место? У меня в машине есть отличное шампанское.

— Нет, спасибо. Я на работе, — я попыталась обойти его справа, но Денис резко выставил вторую руку, зажимая меня в плотный, душный капкан.

— Да ладно тебе, Васильева. Не строй из себя недотрогу, — в его голосе проскользнули властные, капризные нотки избалованного мальчика, которому никогда ни в чем не отказывали. Его пальцы, липкие и горячие, бесцеремонно легли на мое обнаженное плечо, сжимая кожу. — Поиграли в благотворительность и хватит. Пошли со мной. Отцовские деньги дают мне право на небольшое вознаграждение, тебе не кажется?

— Убери руки! — я попыталась сбросить его ладонь, но он лишь сильнее сжал пальцы, причиняя ощутимую боль. Внутри меня паника начала смешиваться со злостью. Вокруг ходили люди, звенели бокалы, но в этом темном углу за колонной мы казались отрезанными от всего мира.

— А если не уберу, что ты сделаешь? Закричишь? — Марков наклонился к моему лицу, обжигая пьяным дыханием. — Не смеши меня, детка...

Он не успел договорить.

В следующую долю секунды пространство вокруг нас словно разорвалось от термического удара. Воздух мгновенно стал настолько густым и горячим, что легкие обожгло изнутри. Запах дорогого алкоголя Маркова растворился, вытесненный мощным, концентрированным ароматом сухого сандала, кавказских специй и раскаленного камня.

Чья-то огромная, стальная рука в черном рукаве смокинга мертвой хваткой вцепилась в запястье Дениса. Оглушительный, сухой хруст суставов заставил Маркова истошно, по-бабьи взвизгнуть. Его буквально отшвырнуло от меня на несколько метров назад. Он налетел на декоративный мольберт, с грохотом повалив его на паркет вместе со стоящей на нем картиной.

Между мной и пьяным мажором выросла дышащая яростью фигура.

Арам.

Он стоял, тяжело вздымая плечи, его смокинг был расстегнут, а бабочка сорвана. Но пугало другое — его лицо. Это было лицо не студента-экономиста, а древнего воина, готового убивать. Его янтарно-карие глаза полыхали таким диким, первобытным огнем, что в них невозможно было смотреть. Настоящее багровое марево вибрировало вокруг его фигуры, заставляя воздух над его плечами дрожать, как над раскаленным асфальтом.

— Ты... ты что творишь, Ваагнян?! — Марков сидел на полу, прижимая к груди сломанную или сильно поврежденную руку. Его лицо вмиг протрезвело от дикой боли, а в глазах застыл животный ужас. — Ты мне руку сломал! Мой отец...

— Если твой отец хочет, чтобы ты дожил до утра, ты сейчас же закроешь свой рот, — голос Арама опустился до такого гортанного, вибрирующего ультразвука, что у меня заложило уши. Это был тот самый голос из моих кошмаров, голос ломающихся скал и подземного гула. — Еще раз я увижу твои грязные руки рядом с ней — и я выжгу твой род до третьего колена. Вон отсюда. Живее, пока я еще держу себя в руках.

Марков не стал спорить. Он судорожно поднялся с пола, скуля от боли и страха, и практически ползком бросился в сторону бокового выхода, даже не оглядываясь. Несколько волонтеров и гостей, заметивших потасовку, замерли на расстоянии, боясь подойти ближе. Энергетика, исходившая от Арама в этот момент, была настолько подавляющей и опасной, что к нему не рискнул бы приблизиться даже наряд полиции.

Арам медленно, с трудом переводя дыхание, повернулся ко мне.

Я видела, как сильно трясутся его пальцы. На его правой руке, прямо поверх смокинга, ткань на манжете рубашки начала уродливо темнеть и тлеть, испуская тонкую струйку сизого дыма. Его внутренний «горный защитник» проснулся с такой силой, что плотина контроля снова дала колоссальную трещину. Он защитил меня, наплевав на ультиматум отца, на присутствие Карине в зале, на все свои обязательства.

— Ты как? — глухо, со свистом спросил он. Его глаза всё еще отливали этим пугающим, ядовито-янтарным блеском.

— Я... я в порядке, Арам, — мой голос дрожал. Я сделала шаг вперед и, повинуясь какому-то безумному импульсу, перехватила его горящую руку своими ладонями, прямо за тлеющий манжет.

В ту же секунду, стоило моим прохладным пальцам коснуться его кожи, фиолетовые искры марева вокруг него начали стремительно блекнуть. Воздух вокруг нас остыл. Запах гари рассеялся, уступая место привычной прохолоде. Его тяжелое дыхание начало выравниваться. Моё присутствие снова подействовало на его раскаленный ад как спасительный ледяной душ. Он закрыл глаза, судорожно выдыхая через нос, и позволил мне удерживать его руку.

— Ты сумасшедший, — прошептала я, чувствуя, как по щекам снова катятся слезы. — Тебя же увидят. Твой отец...

— Мне плевать, — Арам открыл глаза, и теперь они были обычного, глубокого карего цвета, полного невыносимой боли и трепета. Он резко, со сдержанной силой обхватил мое запястье и увлек за собой, прочь от толпы, в сторону неприметной железной двери, ведущей на пожарную лестницу и крышу старого корпуса. — Уходим отсюда, Лиза. Прямо сейчас.

Мы практически взлетели по темным, крутым ступеням лестницы, оставляя позади музыку, свет люстр и чужую, душную реальность. Железная дверь наверху поддалась со скрипом, и мы выскочили на плоскую крышу университета, прямо в объятия беснующейся январской метели. Ледяной ветер мгновенно швырнул нам в лица облака колючего снега, но нам обоим было всё равно. Нам нужно было это замкнутое, изолированное пространство, где не было чужих глаз и чужих законов. Где существовали только его огонь и моя прохлада.

Глава 12. Преступление против камня

Арам

Ледяной ветер швырял в лицо пригоршни хлёсткого, замёрзшего снега, но я не чувствовал холода. Сукно смокинга намокало за секунды, рубашка липла к телу, а моя правая ладонь, где тлел манжет, продолжала источать удушливое тепло. Крыша старого корпуса была залита глухой январской тьмой, разрываемой лишь редкими всполохами далёких городских неонов и белой круговертью метели.

Я захлопнул за нашими спинами тяжёлую железную дверь, отрезая нас от приглушённого гула университетского бала, от музыки, от отца, от Карине. От всего того мира, который ещё час назад казался мне нерушимым и залитым монолитным бетоном.

— Арам... — Лизка стояла в двух шагах от меня, обхватив себя руками за хрупкие, обнажённые плечи. Её серебряное платье цвета грозового облака трепетало на ветру, как сорванный лепесток. Волосы растрепались, золотистые пряди липли к мокрому от слёз и растаявшего снега лицу. Она дрожала так сильно, что я слышал стук её зубов сквозь завывание бури. — Ты... ты с ума сошёл? Что ты наделал там, в зале? Ты сломал Маркову руку... Твой отец... они же все поймут...

— Пусть понимают, — мой голос прозвучал как глухой, надломленный рык базальтовых плит.

Внутри меня всё выло, горело и рушилось. Вся та плотина, которую я так тщательно выстраивал, все клятвы, которые я давал отцу в каминном зале, рассыпались в прах в ту самую секунду, когда я увидел липкие, грязные пальцы этого пьяного ублюдка на её плече. В тот миг во мне проснулось то, что дед Саркис называл истинным гневом Ваагнянов — первобытная, стихийная ярость стражей, которые не умеют договариваться. Они умеют только выжигать.

Я сделал шаг к ней, сокращая расстояние до минимума. Метель кружила между нами, но воздух в этом крошечном пространстве уже начинал плавиться, закипать. Запах сандала и раскалённого камня пробивался сквозь ледяную свежесть бури.

— Васильева, ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? — я схватил её за плечи, силой удерживая на месте. Мои пальцы, обжёгшие манжет, оставили на сером шёлке её платья едва заметные, тёмные следы, но мне было плевать. Я тряс её, глядя в эти огромные, распахнутые серые глаза, в которых сейчас отражался весь мой внутренний ад. — Ты хоть понимаешь, Рыжая, что ты — моё персональное безумие? Я должен сидеть там, в зале. Должен улыбаться Карине, пить коньяк с её отцом, подписывать контракты и строить будущее своего рода! Я обещал отцу, что запру этот чёртов огонь в клетке!

— Так и иди туда! — крикнула она мне прямо в лицо, перекрывая завывание ветра. Слёзы мгновенно замерзали на её щеках, превращаясь в крошечные хрустальные льдинки. — Иди к своей идеальной невесте! Зачем ты притащил меня сюда? Зачем ты лезешь ко мне со своим огнём, Ваагнян, если завтра у тебя помолвка?! Твоя подруга Танька права — ты монстр! Ты опасен! Рядом с тобой люди сгорают!

— Да! Опасен! — рявкнул я, притягивая её к себе так близко, что её грудь уткнулась в мою насквозь промокшую рубашку. — Я монстр, Лиза! Я сделан из камня и пламени, которое веками уничтожало всё, к чему прикасалось! Но почему... почему тогда каждый раз, когда ты уходишь, этот огонь начинает жрать меня самого изнутри?! Почему без тебя я задыхаюсь в этом чёртовом дыму?!

Её дыхание коснулось моих губ — прохладное, чистое, пахнущее ландышами. Это была та самая прохлада, которую моя истерзанная кошмарами душа искала всю мою сознательную жизнь. Контур, который мы так долго пытались разомкнуть, захлопнулся с оглушительным ментальным щелчком.

— Ты сводишь меня с ума, Рыжая... — прошептал я, окончательно теряя остатки контроля. — Это преступление. Против моего отца, против рода, против камня. Но мне плевать.

Я наклонился и накрыл её губы своими.

Это был не просто поцелуй. Это был эмоциональный взрыв, катарсис, обжигающий и отчаянный, как прыжок с обрыва в кипящую лаву. В первую секунду Лиза испуганно замерла, её пальцы судорожно упёрлись в мои плечи, пытаясь оттолкнуть, защититься от этого бешеного, нечеловеческого жара. Но этот страх длился всего мгновение.

С глухим, прерывистым стоном она сдалась. Её тонкие, замёрзшие руки взлетели вверх, обвивая мою шею, пальцы запутались в моих мокрых темных волосах. Она ответила на поцелуй с такой же отчаянной, сокрушительной искренностью, отдавая мне всю свою прохладу, всю свою чистую воду, которая мгновенно утихомирила пожар в моей крови.

Вокруг нас бушевала январская сибирская метель, хлопья снега падали на наши лица, таяли на губах, превращаясь в горячие капли. Но внутри этого замкнутого круга мы не чувствовали зимы. Мой внутренний зверь, который веками требовал крови и базальтового пепла в моих кошмарах, теперь затих. Камень на перстне в моем кармане брюк медленно остывал, угасая до глубокого, мирного бордового цвета.

Я целовал её так, словно этот вздох был последним в моей жизни. Обжигал её губы, чувствуя вкус её слёз, сжимал её хрупкую талию, прижимая к своему горячему телу. Это было настоящее преступление перед моей семьёй, перед Карине, перед всем моим будущим. Я знал, что за этот поцелуй мне придётся заплатить колоссальную цену. Отец не простит Маркова, не простит моего исчезновения с бала. Но в этот конкретный момент, на занесённой снегом крыше старого корпуса, под прицелом бушующей стихии, мне было абсолютно плевать на весь мир.

Мы оторвались друг от друга лишь тогда, когда воздух в легких окончательно закончился.

Лиза стояла, уткнувшись лбом в мою грудь, её плечи судорожно вздымались. Я чувствовал, как бешено колотится её сердце под тонкой серебряной тканью платья — точно так же, как и моё. Я уткнулся носом в её мокрые волосы, вдыхая остатки её аромата, и крепко обнимал её, пытаясь закрыть своим широким телом от ледяного ветра.

— Арам... — тихо, почти беззвучно произнесла она, не поднимая головы. — Что мы делаем? Это же... это же неправильно. Завтра твоя помолвка. Что нам делать?

Я закрыл глаза, чувствуя, как реальность, холодная и безжалостная, как этот сибирский мороз, начинает медленно просачиваться обратно в наши мысли. Огонь затих, но проблемы никуда не исчезли. Наоборот, они стали ещё масштабнее.

— Не знаю, Лиза, — честно ответил я, крепче сжимая её в объятиях. — Я ничего не знаю. Но я больше не могу лгать себе. И тебе больше не позволю бежать от меня. Мы уже перешли эту черту. И назад дороги нет.

Я поднял её лицо за подбородок, заставляя посмотреть в мои глаза. Янтарный блеск ушёл, оставив лишь глубокий, тёмно-карий цвет, полный нежности и глухого отчаяния. Я снова коротко, трепетно поцеловал её в посиневшие от холода губы.

Помолвка с Карине по-прежнему висела над моей головой как смертный приговор, но теперь у меня появилось то, ради чего я был готов расколоть любую, даже самую прочную отцовскую скалу. У меня была моя Рыжая прохлада. И я собирался бороться за неё, даже если ради этого мне придётся выжечь весь свой прежний, монолитный и правильный мир до самого основания.

Глава 13. Стеклянный покой

Лиза

Если бы человеческое сердце умело остывать так же быстро, как обледенелая крыша старого корпуса после метели, жить было бы гораздо проще. Но моё сердце не умело. Оно помнило каждую секунду вчерашнего безумия. Помнило вкус растаявшего снега на его губах, бешеный ритм его пульса под моей ладонью и ту нечеловеческую, сжигающую силу, которая за кулисами и на крыше утихала от одного моего прикосновения.

Утро воскресенья встретило меня глухим, серым полумраком и звенящей тишиной в комнате. Танька ещё спала, зарывшись носом в подушку и тихо сопя. Я сидела на подоконнике, поджав ноги к груди, и смотрела на заиндевевшее стекло. За окном город медленно просыпался под тяжелым, нависшим смогом.

Я коснулась пальцами своих губ. Они до сих пор слегка горели, словно поцелуй Арама оставил на них невидимое, вечное клеймо. Вчера мне казалось, что мы перешли черту, за которой нет возврата, что его слова «назад дороги нет» — это нерушимая клятва. Но сегодня, в трезвом и холодном свете январского утра, реальность начала безжалостно возвращать свои права. Сегодня в полдень должна была состояться его официальная помолвка с Карине. Контракты, деньги, вековые традиции его рода. Сможет ли один отчаянный поцелуй на крыше разрушить стену?

Мой телефон, лежавший на одеяле, коротко вибрировал. Я судорожно схватила его, чувствуя, как сердце делает трусливый кувырок.

Экран высветил неизвестный номер. Никаких подписей, только сухая строчка сообщения:«В десять утра. Триста двенадцатая аудитория. Нам нужно поговорить. А.»

У меня перехватило дыхание. Это был он. Мои пальцы задрожали, когда я набирала короткое: «Буду».

Через сорок минут я уже бежала по заснеженному университетскому скверу. Университет в воскресенье казался вымершим — огромные пустые коридоры, гулкое эхо моих собственных шагов и редкие охранники на вахте, которые даже не обратили на меня внимания. Поднимаясь по скрипучей деревянной лестнице на чердачный этаж, я чувствовала, как внутри всё натягивается, как струна. Что он скажет? Скажет, что отменил помолвку? Что пошел против отца?

Я толкнула тяжелую дверь триста двенадцатой аудитории.

Солнечный свет сегодня не пробивался сквозь скошенные мансардные окна — небо было затянуто серой известью. В комнате было прохладно. У окна, заложив руки в карманы строгого темно-синего пальто, стоял Арам. На нем не было вчерашнего праздничного смокинга — только лаконичная черная водолазка и брюки. Его густые темные волосы были гладко зачесаны назад, а резкие, словно высеченные из базальта черты лица казались абсолютно неподвижными.

Когда дверь скрипнула, он медленно повернулся. И моё сердце мгновенно заледенело.

В его янтарно-карих взглядах не было вчерашнего трепета. Не было той обжигающей, отчаянной нежности, которая заставила меня сойти с ума на крыше. Его глаза были холодными, пустыми и мертвыми, как два куска горного обсидиана. На его правой руке, прямо поверх запястья, белела плотная полоса свежего медицинского бинта, скрывающая вчерашний ожог от раскаленного перстня.

— Пришла, — сухо, без единой эмоции произнес он. Его голос прозвучал так морозно и отстраненно, словно мы были едва знакомы.

— Пришла, — я сделала пару шагов внутрь комнаты, останавливаясь у первого ряда столов. Папка с документами, которую я инстинктивно прижала к груди как щит, казалась неподъемной. — Арам... что случилось? Твоя рука... И почему ты так смотришь на меня?

Арам вынул руки из карманов пальто и подошел к столу, разделявшему нас. Каждое его движение было выверенным, механическим. Маска холодного принца вернулась на его лицо, став еще более прочной и непроницаемой, чем раньше.

— Вчера на крыше произошла ошибка, Лиза, — тихо, но отчетливо произнес он, глядя не на меня, а куда-то поверх моей головы. — Мы оба поддались эмоциям после потасовки в зале. Стресс, алкоголь на вечере, метель... Это было секундное безумие, о котором нам обоим нужно забыть.

Мой мир, только что собиравшийся по кирпичикам, с грохотом обрушился в бездну. Слова Арама падали мне на голову ледяными глыбами, вышибая воздух из легких.

— Ошибка? — мой голос сорвался на шепот, в горле мгновенно пересохло. — Ты сейчас серьезно, Ваагнян? Вчера ты говорил, что я твоя прохлада, что ты задыхаешься без меня... Ты целовал меня так, будто... А сейчас ты говоришь, что это ошибка?!

— Да, — он наконец перевел свой тяжелый, мертвый взгляд на мое лицо. Под его прицелом мне захотелось сжаться в комок. — Обычная студенческая глупость. Я старший сын своего отца, Лиза. Через два часа в ресторане «Арарат» состоится моя помолвка с Карине. Это решение окончательное и обсуждению не подлежит. Всё, что случилось вчера — стерто. Для меня. И для тебя должно быть стерто тоже.

Я почувствовала, как к горлу подступает горькая, удушливая волна слез. Этот парень, которому я поверила, ради которого была готова сгореть дотла, сейчас хладнокровно выставлял меня дурой, мимолетной интрижкой на задворках своего великого будущего.

— Зачем... зачем ты тогда защитил меня от Маркова? — я сделала шаг вперед, с силой бросив папку на стол. Грохот заставил его ресницы едва заметно дрогнуть. — Зачем ты притащил меня на крышу? Зачем врал мне в лицо?! Ты просто испугался, да? Испугался своего великого отца, испугался потерять свои миллионы и свой матовый «Порше»! Ты трус, Арам! Настоящий, высокомерный трус!

Арам замер. Я увидела, как побелели костяшки его пальцев на левой руке, сжавшейся в кулак. Под его воротником на шее судорожно дернулась жилка. На секунду в глубине его зрачков на долю мгновения промелькнула такая дикая, невыносимая мука, что у меня перехватило дыхание. Воздух в аудитории на короткий миг стал горячим, а из-под бинтов на его правой руке потянулся слабый, едва заметный запах паленого хлопка.

Но он справился с этим. За долю секунды он загнал этот проклятый пожар обратно в клетку. Стены его отцовской тюрьмы выдержали этот удар.

— Называй это как хочешь, Васильева, — сухо и безжизненно ответил он. — Можешь считать меня трусом, можешь ненавидеть. Мне плевать. Но запомни одно: с сегодняшнего дня между нами ничего нет. На благотворительном вечере мы закрыли все вопросы по оргкомитету. Больше нам пересекаться незачем. Держись от меня и от моей семьи подальше. Это мой тебе последний совет.

Он развернулся и размашистым, быстрым шагом направился к выходу. На пороге он на секунду замер, держась за ручку двери своей забинтованной рукой. Он не обернулся. Если бы он повернул голову, я бы, наверное, увидела, что его глаза снова горят тем самым ядовито-янтарным пламенем отчаяния. Он делал это не потому, что был сытым мажором. Он делал это, потому что вчера его отец пригрозил уничтожить мою жизнь, перевести меня на Дальний Восток или сделать что-то хуже. Он ломал себя, превращал свое сердце в мертвый камень, чтобы спасти меня от собственного пламени.

Но в тот момент я этого не знала. Я видела только его холодную спину и слышала его безжалостные, ледяные слова.

— Прощай, Васильева, — тихо произнес он, и дверь аудитории захлопнулась с глухим, окончательным стуком.

Я осталась стоять посреди пустой, промерзшей аудитории. Метель за окнами прекратилась, оставив после себя лишь ровный, стеклянный покой зимнего утра. Я медленно опустилась на стул, закрыла лицо руками и наконец-то позволила себе разрыдаться. Слезы текли сквозь пальцы, капая на дубовую поверхность стола, где еще пару дней назад Арам оставил свои черные, обгоревшие следы.