Сердце из горного камня

— Мы не закончили этот разговор, Васильева, — сухо сказал я, натягивая маску холодного принца. — После вечера я найду тебя.

— Не нужно, Арам. Посмотри на себя, и посмотри на меня. Между нами стена, которую ты сам никогда не разрушишь. Иди к Карине.

Она развернулась и быстро пошла к пульту управления, растворяясь в рабочей суматохе закулисья.

Я постоял пару секунд в темноте, переводя дыхание и поправляя лацканы смокинга. Сердце колотилось в груди как бешеное. Я вышел из-за кулис и вернулся в банкетный зал через боковую дверь, как раз в тот момент, когда на сцене волонтеры устанавливали огромный подрамник, закрытый плотной черной тканью.

Карине уже вернулась на свое место и с удивлением посмотрела на меня:

— Арам, где ты был? На тебе лица нет, ты весь горишь.

— Всё в порядке, Карине. Просто душно за кулисами, ходил проверять тайминг, — соврал я, садясь рядом и чувствуя, как взгляд отца снова впивается в мою спину.

— Внимание на сцену! — провозгласил ведущий, и двое волонтеров резким движением сорвали черную ткань с финального лота.

Зал одновременно ахнул. Журналисты бешено защелкали вспышками камер.

Я посмотрел на картину и почувствовал, как у меня внутри всё окончательно заледенело. На огромном холсте, выполненном в мрачных, экспрессивных тонах, было изображено древнее ущелье. Из бурлящей, багровой лавы поднимался каменный дракон-вишап, а на скале перед ним стоял воин с пылающим мечом. На руке воина отчетливо, в мельчайших деталях, был прорисован старинный перстень с огромным, налитым кровью гранатом. Перстень моего рода. Перстень Драконоборца.

Это был точный, покартинный сюжет моего сегодняшнего ночного кошмара.

Я медленно повернул голову в сторону кулис. Лиза стояла там, бледная как смерть, и с ужасом смотрела на холст. Она не знала, что на картине. Для неё это тоже был сюрприз.

«Сердце огня» пришло из того самого мира, который я так отчаянно пытался закопать под слоем бетона. И этот мир только что объявил мне войну прямо посреди светского раута моего отца.

Глава 9. Ловушка для мотылька

Лиза

Вспышки фотоаппаратов казались мне разрывами крошечных светошумовых гранат. Зал, только что сонный от монотонных речей чиновников и перезвона бокалов, взорвался гулом удивленных голосов.

На сцене, залитая безжалостным светом галогеновых прожекторов, стояла картина «Сердце огня». Огромный холст дышал первобытной, пугающей агрессией. Мрачные, кроваво-бордовые и угольно-черные мазки складывались в картину, от которой веяло жаром даже на расстоянии. Древнее ущелье, расколотая каменная плоть земли, сочащаяся лавой, и чудовище — вишап, чья чешуя казалась высеченной из овеществленной копоти. Но главным элементом, приковывающим к себе взгляд, был воин. Точнее, его правая рука, сжимающая клинок. На его безымянном пальце с пугающей, безупречной точностью был прорисован фамильный перстень рода Ваагнян. Тот самый, каплей запекшейся крови.

Я перевела взгляд с холста на Арама.

Его лицо превратилось в абсолютно белый, мертвый кусок мрамора. Смокинг, бабочка, идеальная укладка — всё это великолепие словно осыпалось пеплом. Он смотрел на картину так, будто из рамы на него целилось заряженное ружье. Под его взглядом софиты над сценой внезапно и громко треснули, один из них замигал, испуская тонкую сизую струйку дыма. Тихий, зловещий щелчок лопнувшей лампы потонул в нарастающем ропоте толпы.

— Что это за безвкусица? — брезгливо поморщилась какая-то дама в бриллиантовом колье в третьем ряду. — Кто автор? Почему это выставили на благотворительном вечере?

Рядом с ней Левон Ваагнян медленно поднялся со своего кресла. Его колоссальная фигура словно стала еще больше. Атмосфера в первом ряду мгновенно превратилась в сгущенный, ледяной вакуум. Его супруга, Анаит, судорожно схватила Карине за руку, уводя растерянную и испуганную девушку чуть назад, в тень.

— Пятьсот тысяч рублей, — хрипло выговорил ведущий в микрофон, чувствуя, как воздух в зале стремительно теряет кислород. — Начальная стоимость лота... Кто-нибудь желает...

— Пять миллионов, — громовой, раскатистый голос Левона Ваагняна перерезал гул зала, как гильотина.

Микрофон в руках ведущего издал истошный, свистящий писк. Журналисты замерли с поднятыми камерами. В зале воцарилась такая мертвая тишина, что было слышно, как за окнами университета бьется в стекла ледяная метель.

— Десятикратная стоимость, — Левон сделал шаг к сцене, не глядя на зрителей. Его янтарно-карие глаза, точь-в-точь как у сына, сейчас полыхали тяжелым, безжалостным огнем. Он смотрел только на картину, словно пытался сжечь её силой своего взгляда. — Семья Ваагнян забирает этот лот без торгов. Немедленно. Уберите холст со сцены.

Двое волонтеров, бледные, испуганные мальчишки со второго курса, бросились к подрамнику так, словно им приказали унести из зала готовую взорваться бомбу. Они судорожно набросили черную ткань обратно на холст, скрывая кошмар от чужих глаз, и потащили его за кулисы, прямо в мою сторону.

Я инстинктивно отступила в самую глубь полумрака закулисья, прижимаясь спиной к кирпичной стене. Мимо меня пронесли картину. Когда холст оказался в паре сантиметров от моего лица, я почувствовала отчетливый, плотный запах серы, гари и сушеной лаванды. Запах, который преследовал меня все эти дни.

— Лиза, уходим! Живее! — Танька выросла рядом со мной как из-под земли. Её пальцы мертвой хваткой впились в мое обнаженное плечо. Её лицо было бледным, а глаза испуганными. — Всё, вечер окончен. Декан сказала сворачивать аппаратуру. Ваагняны уходят. Там на парковке уже охрана всё перекрыла. Лизка, пошли отсюда, ради бога!

Я в последний раз взглянула сквозь щель в кулисах на зал.

Левон Ваагнян быстрыми, тяжелыми шагами направлялся к выходу, окруженный своими телохранителями. Чуть позади шла его бледная супруга, крепко державшая под руку Карине. Карине тихо плакала, пряча лицо.

Арама среди них не было. Он словно растворился в воздухе, исчез из зала в ту самую секунду, когда черная ткань упала на подрамник. Только на том месте, где он стоял в первом ряду, на дорогом паркете остался едва заметный, темный, подпаленный след, словно подошвы его туфель на мгновение раскалились добела.

В комнату общежития мы вернулись ближе к полуночи. Серебряное платье, которое еще три часа назад казалось мне волшебным нарядом, теперь ощущалось тяжелым, холодным панцирем. Я сорвала его с себя, швырнула на стул и натянула свой старый, растянутый домашний свитер. Танька молча заваривала чай, гремя чашками на маленьком тумбочке у окна. Её обычная веселость и страсть к сплетням испарились без следа.

— Держи, — она протянула мне кружку с крепким черным чаем. Рука подруги заметно подрагивала.

Я взяла кружку, благодарно кивнув, и сделала большой глоток. Горячая жидкость немного утихомирила дрожь внутри, но мысли продолжали бесноваться в голове, как испуганные птицы в клетке.

— Лиза, — Танька села напротив меня на свою кровать, поджав ноги, и посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде больше не было журналистского азарта — только глухой, взрослый страх за меня. — Я должна тебе кое-что сказать. И ты обязана меня выслушать. Без своих этих глупых штучек про справедливость и честность.

— Что такое, Тань? — я устало откинулась на подушку.

— Ты ведь была с ним за кулисами перед аукционом. Не отрицай. Я видела, как ты уходила в темный угол, и видела, как он шел за тобой. И я видела твои листы со сценарием, Лиза. Те самые, с желтыми подпалинами от пальцев, которые ты прячешь в ящике стола.

Я замерла, так и не донеся кружку до губ.

— Тань... это просто... комп сломался тогда в аудитории, замкнуло проводку... — попыталась соврать я, но голос прозвучал фальшиво и жалко.

— Хватит врать! — Танька резко поставила свою кружку на тумбочку. — Компьютер расплавился, Лиза! Пластик потек на стол! Мне девчонки-уборщицы рассказали, что из триста двенадцатой аудитории три дня не могли выветрить запах гари, а на дубовом столе остались черные следы. И сегодня на вечере... ты видела эту картину? Этот перстень? Этот след на паркете, где стоял Арам?

Я молчала, уставившись в пол. Стены нашей маленькой комнаты в общежитии словно сдвинулись, превращая её в допросную камеру.

— Лиза, послушай меня, — Танька подалась вперед, её голос упал до отчаянного шепота. — Семья Ваагнян — это не просто богатые строители. Об их общине в городе ходят очень странные, жуткие слухи. Люди, которые пытались перейти им дорогу в бизнесе, либо бесследно исчезали, либо их дома сгорали дотла за считанные минуты. Причем пожарные никогда не могли найти источник возгорания. Говорят, они прокляты. Говорят, в их жилах течет какая-то бешеная, дикая кровь. Они не женятся на русских девчонках не потому, что они националисты, Лиза! А потому, что чужие рядом с ними просто... сгорают. В буквальном смысле!

— Он не монстр, Тань, — тихо, но упрямо сказала я, вспоминая, как его горячая ладонь затихала в моей руке там, за кулисами. — Он сам боится этой силы. Ему больно.

— Ему больно? — Танька горько усмехнулась, всплеснув руками. — А тебе не будет больно, когда ты превратишься в кучку пепла? Посмотри на себя! Ты влюбилась в него, Васильева! Ты смотришь на него так, словно он твой единственный шанс на спасение, а он — твоя персональная плаха! У него есть невеста, Карине. У них всё решено на уровне семейных кланов. Левон Ваагнян сегодня выложил пять миллионов просто за то, чтобы спрятать холст с их фамильной тайной. Ты думаешь, он пожалеет какую-то первокурсницу-журналистку, если ты встанешь на пути его планов? Да он тебя сотрет в порошок и зальет бетоном на одной из своих строек!

Каждое слово Таньки падало мне на сердце тяжелым, холодным камнем. Она была права. Абсолютно, прагматично права со стороны здравого смысла. Наш мир — мир обычных людей — не прощал столкновений с такой дикой, сверхъестественной стихией. Я была всего лишь хрупким мотыльком, который со всей дури летел на открытое пламя огромного горного костра.

— Держись от него подальше, — Танька подошла ко мне, села на край моей кровати и крепко обняла меня за плечи. — Пожалуйста, Лиза. Пообещай мне. Забудь этот благотворительный вечер, забудь парковку. Пусть он женится на своей Карине, пусть строит свои дома. Это чужой мир. Жестокий, древний и темный мир. Тебе там нет места. Ты сгоришь, Лиза. Ты просто сгоришь.

Я уткнулась носом в её плечо, чувствуя, как по щекам наконец-то покатились горячие, соленые слезы. Я плакала от бессилия, от страха и от той страшной, невыносимой тоски, которая сковала мое сердце. Я понимала, что подруга права. Но в то же время я кожей помнила то невероятное, исцеляющее тепло, которое возникло между нашими ладонями всего пару часов назад. Я была его прохладой. Единственной прохладой в его раскаленном, безумном аду. Разве можно просто так повернуться и уйти от человека, зная, что он задыхается в собственном огне?

Арам

Родовое гнездо Ваагнянов за городом напоминало средневековую крепость. Огромный дом из грубого, темного горного камня, окруженный высоким забором, стоял посреди соснового бора. Сейчас, окутанный метелью и тьмой, он казался зловещим склепом.

В большом каминном зале было душно. Настоящие дрова трещали в топке, бросая длинные, уродливые тени на каменные стены. На массивном дубовом столе лежал тот самый холст — «Сердце огня». Охрана привезла его сюда полчаса назад.

Левон Ваагнян стоял перед картиной, заложив руки за спину. Его лицо было чернее грозовой тучи.

— Кто это сделал? — тихо, со свистом спросил он, не оборачиваясь ко мне.

Я стоял у дверей, по-прежнему в смокинге, но без бабочки. Мои ладони продолжали гореть, ожог пульсировал в такт ударам сердца.

— Я не знаю, отец, — ответил я по-армянски. — Картину привезли со склада худфонда вчера вечером. Автор анонимный. Но на ней... на ней мой сон. Тот самый, который снится мне каждую ночь. И перстень...

— Замолчи! — Левон резко развернулся, и его глаза полыхнули янтарным пламенем такой силы, что дрова в камине одновременно вспыхнули ярким, фиолетовым сполохом, выбросив сноп искр. — Кто-то узнал нашу тайну. Кто-то из тех древних родов, что веками охотились за нашей кровью, здесь, в этом городе. Они выслеживают нас, Арам! Они спровоцировали тебя в библиотеке, они заставили тебя выпустить силу на парковке, а теперь выставили наш перстень на всеобщее обозрение! Это вызов. Это объявление войны.

— Отец, при чем тут древние роды? — я нахмурился, делая шаг вперед. — Это просто картина...

— Это не просто картина, щенок! — Левон подлетел ко мне мгновенно, хватая за лацканы смокинга и прижимая к стене. От его дыхания пахло чистым, концентрированным озоном. — Твой дед Саркис тридцать лет назад бежал из Армении не от бедности! Он спасал нашу кровь от тех, кто считает нас монстрами и драконами! И если они найдут твою уязвимую точку — они уничтожат весь наш род. А твоя уязвимая точка сейчас — эта девчонка. Рыжая журналистка, Васильева. Мне уже доложили, что ты был с ней за кулисами.

Внутри меня всё похолодело. Мой внутренний зверь глухо зарычал в клетке, готовый защищать Лизу даже от собственного отца.

— Она тут ни при чем, отец, — тихо, но с такой плотностью в голосе, которой я сам от себя не ожидал, произнес я. — Она обычный человек. Она ничего не знает. Оставь её в покое.

Левон медленно разжал пальцы и отступил на шаг. На его лице появилась жесткая, торжествующая улыбка.

— Обычный человек, говоришь? Но ради неё ты готов рычать на своего отца, Арам? Твой огонь тянется к ней. Я чувствую это. Но запомни: она — твоя гибель. Завтра же ты официально объявишь о помолвке с Карине. Вы распишетесь через неделю, без лишнего шума. Её отец уже перевел первый транш на наши счета. А эту девчонку... я сделаю так, чтобы её перевели в другой университет. На Дальний Восток. Или еще дальше. Ради её же безопасности, Арам. Если она останется рядом с тобой — она сгорит. И виноват в этом будешь ты.

Отец повернулся к камину, взял со стола картину «Сердце огня» и без жалости швырнул огромный холст прямо в бушующее пламя. Дорогой багет хрустнул, холст мгновенно занялся яростным, фиолетовым огнем, испуская густой черный дым с запахом серы и паленой лаванды.

Я смотрел на то, как в огне сгорает изображение каменного вишапа и воина с моим перстнем. Вместе с этой картиной сейчас сгорало мое право на выбор, моя свобода и моя призрачная, безумная надежда на прохладу в серых глазах Лизы.

Я развернулся и вышел из каминного зала, не сказав больше ни слова. Ловушка захлопнулась. Стены отцовского дома давили на меня сильнее любых скал из моих кошмаров. И в этой надвигающейся тьме я знал только одно: я должен защитить Лизу. Даже если для этого мне придется навсегда превратить свое сердце в холодный, мертвый горный камень.

Глава 10. Точка обледенения

Арам

В Сибири есть особое время перед рассветом, когда мороз перестает быть просто физическим явлением. Он превращается в осязаемую, неподвижную стену. Температура падает до тридцати пяти градусов, воздух становится колючим, стеклянным, и каждый вдох обжигает легкие изнутри не хуже раскаленных углей. Город в такие часы кажется вымершим — застывшие коробки многоэтажек, ледяная колея дорог и тусклые, призрачные нимбы фонарей, едва пробивающиеся сквозь морозную известь тумана.

Я вел «Порше» на минимальной скорости, намертво вцепившись пальцами в руль. На часах было начало девятого вечера. Мой мобильный, брошенный на пассажирское сиденье, без умолку вибрировал каждые пять минут. Экран то и дело высвечивал имя отца, мамы, дяди Самвела. Завтра в полдень в главном зале «Арарата» должна была состояться наша официальная помолвка с Карине. Списки гостей утверждены, кольца куплены, контракты между нашими отцами подписаны и заверены печатями. Всё решено. Ловушка захлопнулась окончательно.

Я должен был ехать домой, за город, ложиться спать и готовиться к роли идеального старшего сына. Но вместо этого я уже третий час бесцельно кружил по обледенелым улицам вокруг университетского городка. Мои ладони саднили. Ожоги от перстня покрылись сухой корочкой, но под ней по-прежнему пульсировал голодный, ядовитый жар крови Ваагнянов, который требовал только одного — прохлады серых глаз.

Я свернул на проспект и притормозил перед пешеходным переходом. И в этот момент, сквозь заиндевевшее боковое стекло, мой взгляд выхватил одинокую фигуру на автобусной остановке.

Остановка была старой, продуваемой всеми ветрами железной коробкой. На скамейке, сжавшись в крошечный комок, сидела Лиза.

Внутри меня всё перевернулось и рухнуло в бездну. Идиотка. Сумасшедшая, ненормальная Рыжая идиотка. На улице был адский, смертельный мороз, а на ней была короткая, легкая курточка — явно не рассчитанная на сибирскую стужу — и тоненькие вязаные перчатки. Она прижимала к себе свою сумку-мешок, уткнувшись носом в тот самый огромный шарф, но даже издалека я видел, как сильно, крупно дрожит всё её тело. Автобусов не было и в помине — в такой мороз половина муниципального транспорта просто не выходила на линии. Она сидела там совершенно одна, замерзая посреди ледяного тумана.

Я резко крутанул руль вправо, наплевав на правила и сигналы недовольно загудевшей сзади машины. Матовый внедорожник с хрустом вылетел на обледенелую обочину прямо перед остановкой, подняв фонтан колючего снега.

Я заглушил мотор, толкнул тяжелую дверь и вышел наружу. Январская стужа мгновенно ударила меня по лицу, перехватив дыхание, но я даже не заметил этого. В два шага я преодолел расстояние до железного навеса.

— Ты совсем из ума выжила, Васильева?! — мой голос прозвучал как удар хлыста, разорвав мертвую тишину замерзающей улицы.

Лиза медленно, с колоссальным трудом подняла голову. Её ресницы и выбившиеся из-под вязаной шапки пряди волос полностью покрылись белым, хрустальным инеем. Губы были пугающе синими, а кожа на лице — смертельно бледной, почти прозрачной. Она посмотрела на меня сквозь пелену замерзающих слез, но в её взгляде, даже сейчас, сквозь пелену шока от переохлаждения, вспыхнул всё тот же упрямый, колючий огонек.

— Ва... Ваагнян? — её челюсть ходила ходуном, зубы выбивали бешеную дробь, и она едва смогла выговорить мое имя. — Ч-что... что тебе надо? Уходи...

— В машину. Живее, — я схватил её за локоть, намереваясь силой поднять со скамейки.

— Н-нет! — она попыталась вырваться, дернулась, но её пальцы в тонких перчатках были настолько онемевшими, что она просто выронила свою сумку на снег. — От-пусти меня... Я жду ав-тобус... Я сама...

— Никаких автобусов нет, дура! — я окончательно потерял остатки терпения. Ломая её слабое, жалкое сопротивление, я подхватил её сумку, а саму Лизу сгреб в охапку, легко поднимая на руки вместе с её нелепым пуховиком.

Она была легкой, как замерзшая птица. И пугающе, смертельно холодной. От неё исходил такой леденящий, пронзительный холод, что мой внутренний огонь мгновенно, яростно зарычал под кожей, требуя согреть её, отдать всё тепло до последнего градуса.

Лиза что-то слабо пищала, пытаясь бить меня кулачками по груди, но я не обращал на это никакого внимания. Я донес её до машины, рванул пассажирскую дверь и буквально силой впихнул её в салон, на дорогое кожаное сиденье. Захлопнул дверь, обошел капот и сел на водительское место.

В салоне было обжигающе жарко — печка работала на максимум, но Лизу продолжало колотить в бешеной, неудержимой лихорадке. Она сжалась в угол сиденья, прижав колени к груди, и спрятала лицо в ладонях. Её трясло так сильно, что кожаные кресла тихо поскрипывали.

Я заблокировал двери, включил подогрев пассажирского сиденья на полную мощность и повернулся к ней.

— Сними перчатки, — скомандовал я, сбрасывая свое пальто на заднее сиденье. Оставаться в салоне в шерстяной броне Brioni рядом с ней сейчас казалось невыносимым.

— Н-не надо... я в порядке... — выдавила она сквозь сжатые зубы, упрямо пряча руки.

— Васильева, не беси меня! Сними перчатки, иначе у тебя пальцы отвалятся от обморожения! — я бесцеремонно перехватил её тонкие запястья, силой стягивая мокрую от снега вязаную ткань.

Её ладони были белыми, как мел, и холодными, как подвальный лед. Без секундного колебания я обхватил её маленькие, онемевшие кисти своими огромными, горячими ладонями.

Эффект превзошел всё, что происходило между нами раньше.

Это было не просто прикосновение за кулисами. В замкнутом пространстве раскаленного салона машины, когда за окнами бушевала смертельная стужа, наши энергии столкнулись на пике своей полярности. Мой огонь — древний, разрушительный, веками сдерживаемый пламенем Ваагна — мощным, благодатным потоком хлынул сквозь мои ладони в её замерзшее тело. Камень на моем перстне, лежащем в кармане брюк, раскалился до сумасшедшей температуры, но мне было плевать. Я отдавал ей своё тепло, выжимая себя до капли, лишь бы стереть эту синеву с её губ.

Лиза судорожно вздохнула, её глаза широко распахнулись. Она замерла, уставившись на наши соединенные руки. От моих ладоней в воздухе салона отчетливо потянулся тонкий, прозрачный пар. Ей больше не было страшно. Она чувствовала, как этот нечеловеческий, мистический жар проникает под её кожу, согревая кровь, возвращая к жизни замерзшие суставы.

Прошло пять минут. Десять. Постепенно бешеная дрожь в её теле утихла. На бледных щеках проступил слабый, нежный румянец, а дыхание выровнялось, став глубоким и теплым. Лиза расслабилась, облокотившись на спинку сиденья, но руки из моих ладоней не забрала. Мы сидели в звенящей тишине, разделенные лишь парой сантиметров пространства, и смотрели друг на друга.

— Спасибо... — тихо, почти беззвучно произнесла она. В её серых глазах, очистившихся от инея, теперь отражались только огни приборной панели моего «Порше». — Ты действительно... горячий, Арам. Как печка. Или как...

— Как горный булыжник, который лежал на солнце, — горько усмехнулся я, медленно, с неохотой ослабляя хватку. Но Лиза вдруг сама слегка сжала мои пальцы, удерживая.

— Танька сказала мне, что я сгорю рядом с тобой, — её голос прозвучал удивительно мягко, с той самой светлой грустью, от которой у меня внутри всё сжималось в тугой узел. — Она сказала, что твой род проклят. И что люди рядом с вами превращаются в пепел. Это правда, Арам?

Я посмотрел на неё — на её русые волосы, на серебряный кулон в виде граната, который я заметил у неё на шее (она купила его сама? Или это было совпадение?), на её хрупкие плечи. Наш первый, долгий и по-настоящему откровенный разговор начинался прямо сейчас, в этой ледяной глуши, на обочине замерзающего проспекта.

— Не проклят, Лиза, — тихо ответил я, переходя на русский язык, но сохраняя ту гортанную, плотную текстуру голоса. — Всё гораздо хуже. Мы просто другие. В наших жилах течет кровь тех, кто веками удерживал огонь древней земли. Наш род носит имя Ваагна — бога огня и драконоборца. Мой отец строит дома из бетона, чтобы закопать этот жар. Он думает, что деньги и традиции спасут нас от хаоса.

— А та картина на аукционе? — Лиза подалась чуть вперед, её лицо оказалось совсем близко к моему. — Там был твой перстень. И дракон.

— Это мой кошмар, Лиза. Он снится мне каждую ночь. Кто-то узнал нашу тайну и выставил её на всеобщее обозрение. Мой отец в ярости. Он сжег холст в камине нашего дома два часа назад. И он... он ставит мне ультиматум.

Я замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле. Лиза пристально смотрела на меня, и в её глазах медленно проступало понимание той страшной правды, которую я собирался произнести.

— Завтра моя помолвка с Карине, — выговорил я, и этот звук показался мне грохотом падающей скалы. — Официальная помолвка. Контракты подписаны. Мой отец сделает всё, чтобы защитить род. И он... он знает про тебя, Лиза. Он сказал, что если ты останешься в этом городе, он уничтожит твою жизнь. Переведет в другой вуз на Дальний Восток или сделает что-то хуже. Он считает тебя моей главной уязвимостью. Моим изломом.

Лиза медленно, дюйм за дюймом, вытащила свои ладони из моих рук. Прохлада снова вернулась, разделяя нас глухой, невидимой стеной чужих ожиданий и вековых запретов. Она отвернулась к окну, рассматривая бушующую за стеклом метель. По её щеке покатилась одинокая, чистая слеза, оставив влажный след на бледной коже.

— Значит, Танька была права, — тихо, со свистом выдохнула она. — Я просто мотылек, который прилетел на твой костер. Чужой мир. Жестокий, древний и темный.

— Лиза... — я протянул руку, хотел коснуться её плеча, но вовремя остановил себя. Пальцы замерли в воздухе и бессильно упали на рычаг переключения передач. — Я делаю это ради тебя. Слышишь? Я соглашаюсь на эту помолвку, я женюсь на Карине, я стану этим проклятым вице-президентом — только ради того, чтобы отец оставил тебя в покое. Чтобы ты могла спокойно учиться, писать свои сценарии, жить своей нормальной, человеческой жизнью. Твой мир не должен сгореть из-за моего огня.