Сердце из горного камня

Мужчины закивали, расточая вежливые комплименты. Мы обменялись крепкими рукопожатиями. Следующие два часа превратились для меня в изощренную пытку цифрами, графиками и обсуждением долей в уставном капитале. Я сидел, кивал в нужных местах, высказывал здравые экономические мысли — диплом международного экономиста давал о себе знать — но мыслями был далеко. Я то и дело косился на свои ладони, боясь, что лакированный стол отца тоже пойдет пузырями под моим взглядом.

Когда земляки наконец ушли, отец закрыл чертежи и тяжело опустился в свое кожаное кресло. Его взгляд, только что бывший радушным и открытым, мгновенно стал проницательным и холодным.

— Садись, Арам. Нам нужно поговорить, — сказал он по-армянски.

Я сел напротив, выпрямив спину. Этот тон отца не предвещал ничего хорошего.

— Дед Саркис рассказал мне, что вчера ты выходил на воздух во время ужина, — тихо произнес отец, крутя в руках дорогую перьевую ручку. — И что от тебя пахло гарью. Ты снова потерял контроль?

— Ситуация вышла из-под контроля на секунду, отец, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Я просто помог человеку. Ничего страшного не произошло.

— Ничего страшного? — отец резко опустил ручку на стол, и этот негромкий звук показался мне ударом грома. — Арам, ты старший сын рода Ваагнян. В твоих венах течет не просто кровь — там течет пламя, которое способно уничтожать города, если дать ему волю. Наш род веками прятал эту силу здесь, среди людей, чтобы выжить. Мы строим дома, мы созидаем, мы укрощаем этот огонь, направляя его в камень! А ты рискуешь всем из-за каких-то мимолетных эмоций на студенческой парковке?

— Я контролирую себя, отец, — я сжал зубы, чувствуя, как внутри снова начинает ворочаться тяжелое, глухое раздражение.

— Контролируешь? — отец прищурился. — Тогда почему дед говорит, что твой камень расколется, если ты продолжишь бунтовать? Арам, послушай меня внимательно. Скоро в город приезжает Карине. Окончательно. Её семья уже подбирает для неё квартиру в нашем элитном доме на набережной. Она — твоё будущее. Она — та женщина, которая утихомирит твой огонь, которая даст нашему роду правильное, сильное продолжение. Её отец вливает в наш новый проект колоссальные инвестиции. Этот союз выгоден всем.

«Выгоден всем, кроме моего сердца», — мысленно горько усмехнулся я.

— Я понимаю, отец, — вслух произнес я то, что от меня требовалось. — Я помню о своих обязанностях.

— Надеюсь, что помнишь, — лицо отца смягчилось, он снова стал похож на любящего, хотя и строгого главу семейства. — Карине — прекрасная девочка. Скромная, чистая, из хорошей армянской семьи. Она будет уважать тебя, будет беречь твой дом. Не разочаровывай меня, сын. Мужчина Ваагнян держит свое слово. Мы не меняем свои решения из-за капризов.

Отец встал, давая понять, что разговор окончен. Я поднялся вслед за ним, чувствуя, как на плечи опускается невидимая, но колоссальная тяжесть отцовского камня. Каждый его выверенный шаг, каждое слово — всё это было частью огромной, вековой системы, в которой я был всего лишь винтиком. Правильным, дорогим, идеально подогнанным винтиком.

Выйдя из офиса компании, я сел в машину и долго не мог завести мотор.

Кошмары из снов, где чудовища требовали от меня выпустить огонь, странным образом перекликались с реальностью, где отец требовал этот огонь окончательно закопать под слоем бетона и семейных обязательств. Я был зажат между двумя огнями — древним, разрушительным хаосом моих предков и циничным, холодным расчетом моего отца.

И где-то посередине, между этими двумя колоссами, тонкой, хрупкой линией дрожало лицо рыжей первокурсницы Лизы. Девчонки, которая умудрилась увидеть меня настоящего за те несколько минут, что мы провели вместе.

Я завел мотор, и матовый «Порше» плавно выкатился на заснеженную улицу города. Мне нужно было ехать в университет — у меня оставалась последняя лекция. Я обещал себе, что пройду мимо неё, даже не повернув головы. Я обещал себе, что останусь тем самым «горным булыжником», о котором она говорила. Твердым, холодным и неприступным.

Но перстень в кармане моего пиджака продолжал едва заметно пульсировать, словно напоминая: огонь, который однажды проснулся, уже невозможно потушить простым обещанием. И впереди нас всех ждет настоящее, сокрушительное испытание огнем, из которого никто не выйдет прежним.

Глава 5. Замкнутый контур

Лиза

Существуют дни, когда вселенная не просто вставляет тебе палки в колеса, а с садистским удовольствием разносит твою тележку в щепки. Четверг начался с того, что декан нашего факультета, Маргарита Степановна — женщина с комплекцией советского броненосца и характером начальника тюрьмы строгого режима — вызвала меня в свой кабинет.

— Васильева, — она посмотрела на меня поверх массивных очков в роговой оправе так, словно я только что призналась в краже государственного бюджета. — Кафедра журналистики всегда славилась своей активной социальной позицией. Скоро у нас состоится ежегодный зимний благотворительный вечер университета. Сбор средств для детских онкоцентров. Мероприятие статусное, будут серьезные спонсоры, пресса, администрация города.

Я вежливо кивнула, еще не понимая, какое отношение скромная первокурсница Лиза имеет к светским раутам нашего вуза.

— Предыдущая староста организационного комитета со второго курса благополучно слегла с ангиной, — продолжила декан, постукивая массивным обручальным кольцом по столу. — Мне нужен человек ответственный, неглупый и умеющий связно излагать мысли на бумаге. Сценарий, координация волонтеров, встреча гостей. Ты, Васильева, девочка исполнительная. Считай это своим общественным долгом. Отказы не принимаются. Если всё пройдет идеально — автоматом закрою тебе весеннюю практику по профилю. Если провалишь... ну, про зачет по зарубежной литературе у Ковалева можешь забыть. Вопросы есть?

Вопросов у меня не было. Было лишь стойкое, отчетливое желание завыть. Практика автоматом — это был слишком жирный кусок, чтобы я могла позволить себе гордо развернуться и уйти.

— Хорошо, Маргарита Степановна. Я сделала всё, что в моих силах, — тихо ответила я.

— Вот и славно. Твой сокуратор и главный спонсор со стороны студенческого совета уже ждет тебя в триста двенадцатой аудитории. У него все вводные, списки гостей и бюджет. Иди, Васильева. И не подведи факультет.

Я вышла из кабинета декана с тяжелым вздохом. Триста двенадцатая аудитория находилась на самом верхнем этаже старого корпуса — бывшем чердачном помещении, которое переоборудовали под нужды студсовета и творческих кружков. Там обычно всегда было пусто и тихо, особенно во второй половине дня.

Поднимаясь по скрипучей деревянной лестнице, я мысленно настраивала себя на рабочий лад. «Спонсор со стороны студсовета», — крутилось в голове. Наверное, какой-нибудь активист-третьекурсник, маменькин сынок с юридического или менеджмента. Прорвемся. Сценарий я напишу за пару ночей, волонтеров построю в шеренгу, гостей встречу с дежурной улыбкой чеширского кота.

Я толкнула тяжелую дверь триста двенадцатой аудитории.

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь скошенные мансардные окна, падал косыми золотистыми лучами на ряды пустых столов. В комнате пахло пылью, старыми холстами (здесь иногда занимались художники) и... сандалом.

Мое сердце пропустило удар, а затем забилось на полную мощность, закладывая уши тяжелым, ритмичным стуком.

У самого окна, прислонившись бедром к подоконнику, стоял Арам Ваагнян. В той же угольно-черной рубашке, верхние пуговицы которой были небрежно расстегнуты, открывая сильную шею. Он держал в руках пачку каких-то документов и лениво просматривал их. Его матовый «Порше», наверное, сейчас сиротливо скучал на парковке, пока его хозяин соизволил спуститься со своего Олимпа ради благотворительности.

Услышав скрип двери, Арам медленно поднял голову. Его янтарно-карие глаза на секунду сузились, а на губах промелькнула едва заметная, жесткая и насмешливая улыбка.

— Ну надо же, — его глубокий, бархатистый голос заставил меня вздрогнуть. — Декан сказала, что пришлет лучшую студентку курса. А прислала мою любимую Рыжую. Мир тесен, Васильева. Или это ты меня преследуешь?

Я сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть контроль над собственным лицом.

— Я никого не преследую, Ваагнян, — я демонстративно закрыла за собой дверь и прошла вглубь аудитории, стараясь держаться от него на безопасном расстоянии в несколько метров. — Меня заставила Маргарита Степановна. Если бы я знала, что куратором будешь ты, я бы...

— Что бы ты сделала? — Арам оторвался от подоконника и сделал пару шагов в мою сторону. Из-за скошенных потолков мансарды он казался еще выше, еще массивнее. Его тень накрыла меня, заставляя внутренне сжаться. — Отказалась бы от автомата по практике? Или устроила бы очередную истерику про «королей бензоколонки»?

— Я не устраиваю истерик! — я сердито швырнула свою сумку на ближайший стол. — Я просто называю вещи своими именами. Давай ближе к делу. У меня мало времени. Что у нас по сценарию и спискам?

Арам остановился напротив меня, разделенный лишь узким проходом между столами. Я кожей чувствовала, как от него исходит та самая плотная, почти осязаемая волна тепла, которая так пугала меня вчера в библиотеке. Его пальцы правой руки лениво постукивали по стопке бумаг. Перстень с потемневшим гранатом был на месте — сегодня он казался тусклым, но я-то знала, какая лава способна проснуться внутри этого проклятого камня.

— Деловая какая, — тихо произнес он, и в его голосе проскользнули те самые морозные, властные нотки, которые выдавали в нем старшего сына Левона Ваагняна. — Садись. Работать будем долго.

Я нехотя опустилась на стул. Арам сел напротив, прямо на край соседнего стола, бесцеремонно нарушая все мыслимые границы личного пространства. Он вел себя как хозяин этого помещения, этой ситуации, да и вообще всей моей жизни в этот конкретный момент.

— Вот списки главных спонсоров, — он бросил передо мной плотную папку. — Большинство — партнеры моего отца по строительному сектору. Люди серьезные, консервативные. Никакой студенческой самодеятельности и глупых конкурсов. Всё должно быть строго, дорого и со вкусом. Живая классическая музыка, аукцион картин наших студентов, официальные речи. Твоя задача — написать текст для ведущих. И сделай так, чтобы это не звучало как отчет на партийном съезде.

Я открыла папку, пробегая глазами по фамилиям. Большинство из них были мне совершенно незнакомы, но статус компаний внушал благоговейный трепет. И в самом верху списка, разумеется, жирным шрифтом значилось: «Ваагнян Групп».

— А твой отец тоже придет? — спросила я, не поднимая головы от документов.

— Придет, — голос Арама внезапно стал сухим и жестким, словно я коснулась оголенного провода. — Со всей семьей. И это еще одна причина, почему вечер должен пройти идеально, Васильева. Ошибки исключены.

Я подняла на него глаза. В полумраке мансарды его лицо казалось высеченным из темного базальта. На лбу залегла та самая упрямая, горькая складка, которую я заметила во время его разговора по телефону вчера. Танька была права — его жизнь со стороны казалась сказкой, но эта сказка явно имела очень жесткие, негнущиеся рамки. Он был зажат в тиски ожиданий своего великого отца.

— Знаешь, Ваагнян, — тихо сказала я, подпирая подбородок ладонью. — Мне иногда кажется, что ты сам до смерти боишься этого своего благотворительного вечера. И своего отца тоже боишься.

Арам замер. Воздух в аудитории словно разом стал густым и вязким. Его янтарные глаза потемнели, превращаясь в два бездонных колодца, полных глухого гнева.

— Что ты сказала? — его голос опустился до едва различимого, вибрирующего шепота, от которого у меня по волоскам на руках побежали искры.

— То, что слышал, — я не отступила, хотя внутренний голос самосохранения уже вопил благим матом. — Ты ходишь здесь как король, командуешь, строишь из себя неприступную скалу. Но на самом деле ты просто очень боишься сделать шаг влево или вправо от той дорожки, которую тебе нарисовали. Тебе сказали жениться — ты женишься. Тебе сказали организовать вечер — ты организуешь. В тебе вообще есть хоть что-то твое собственное, Арам? Или ты весь состоишь из отцовских денег и чужих ожиданий?

Я знала, что бью по больному. Я видела это по тому, как резко побелели костяшки его пальцев, сжимающих край стола. Но я не могла остановиться. Химия, которая трещала между нами с первой секунды нашей встречи, требовала выхода. Это было похоже на замкнутый контур — мы постоянно искрили, сталкиваясь лбами, не способные ни разойтись, ни найти общий язык.

Арам медленно поднялся во весь рост.

— Ты заигрываешься, Рыжая, — его голос теперь напоминал глухой рокот лавины, которая вот-вот сорвется со склона. — Ты ничего не знаешь о моей жизни. Ничего не знаешь о том, что мне приходится делать, чтобы держать в узде... — он осекся, тяжело дыша.

Я увидела, как по деревянной поверхности стола, прямо из-под его ладоней, снова поползли те самые пугающие, едва заметные волны жара. Воздух вокруг него задрожал, как над раскаленным асфальтом в июльский зной. Запах сандала стал настолько концентрированным, что у меня закружилась голова.

— Арам... — я испуганно отпрянула вместе со стулом, видя, как камень на его перстне начинает наливаться яростным, багровым светом. — Твои руки... Опять.

Парень перевел взгляд на свои ладони, затем на меня. В его глазах на мгновение отразился такой дикий, первородный страх перед собственной природой, что у меня сжалось сердце. Он не был монстром. Он был пленником. Пленником силы, которую сам не мог до конца контролировать.

Арам сделал глубокий, судорожный вздох. Он зажмурился, и я увидела, как сильно напряглись мышцы на его шее и челюсти. Он буквально силой воли, за счет нечеловеческого ментального усилия, загонял бушующий внутри пожар обратно в клетку.

Прошло несколько долгих, невыносимых секунд. Наконец, воздух вокруг него остыл. Запах гари, который уже готов был появиться, рассеялся, сменившись привычной прохладой старой мансарды. Арам открыл глаза — они снова были обычного, глубокого карего цвета, без пугающего янтарного блеска.

Он посмотрел на меня — опустошенный, бледный, но по-прежнему гордый.

— Текст сценария должен быть готов к понедельнику, Васильева, — сухо, без единой эмоции произнес он, забирая свои бумаги. — Встретимся здесь же, в это же время. И постарайся больше не утомлять меня своими психологическими этюдами. Они у тебя паршиво получаются.

Он развернулся и быстрыми шагами пошел к выходу. На пороге он на секунду замер, не оборачиваясь.

— И еще одно, Лиза, — его голос прозвучал странно тихо, почти надломанно. — Иногда скалы ломаются не потому, что они слабые. А потому, что давление изнутри становится слишком сильным. Помни об этом, прежде чем судить других.

Дверь за ним закрылась с глухим, окончательным стуком.

Я осталась сидеть в пустой аудитории. Золотистые лучи солнца продолжали падать на столы, но мне казалось, что в комнате стало темно и холодно. Я посмотрела на то место, где стоял Арам. На деревянной поверхности стола не осталось ожогов — в этот раз он успел удержать силу. Но след от его ладони всё еще сохранял едва уловимое, умирающее тепло.

Я медленно притянула к себе папку со списками спонсоров. Мои пальцы слегка дрожали. Я понимала, что этот благотворительный вечер станет для нас обоих точкой невозврата. Контур замкнулся, и теперь каждая наша встреча будет лишь увеличивать напряжение, пока в один прекрасный день оно не взорвется, уничтожив всё вокруг.

Но самое страшное было в том, что я больше не хотела бежать. Я хотела узнать, какая тайна скрывается за этой стеной из камня и огня, даже если ради этого мне придется сгореть дотла.

Глава 6. Плотность излома

Арам

В бизнесе моего отца существовало нерушимое правило: если конструкция дает трещину, её нужно либо немедленно залить бетоном марки М500, либо снести до основания. Никаких промежуточных вариантов. Половина беды заключалась в том, что внутри меня трещала не бетонная стена, а вековой ментальный заслон. И заливать его было нечем.

Понедельник встретил университет удушливым, ядовито-серым смогом. Мороз отступил к минус десяти, но вместо него город накрыло тяжелой, липкой изморосью, которая превращала остатки снега в грязное месиво. Я сидел в триста двенадцатой аудитории за полчаса до назначенного времени. На этот раз я выбрал место в самом углу, подальше от мансардных окон, где свет падал ровными, холодными полосами.

Перед моими глазами лежал ноутбук с открытыми финансовыми отчетами по благотворительному фонду, но я не видел цифр. Я видел её. Снова и снова.

«В тебе вообще есть хоть что-то твое собственное, Арам?» — этот тонкий, девичий голос въелся в подкорку, как старая ржавчина. Самое паршивое, что Васильева попала прямо в излом. В ту самую точку, где заканчивался идеальный наследник строительной империи и начинался запертый в клетке зверь, который по ночам задыхался от запаха базальтового пепла и рева каменных чудовищ.

Дверь аудитории скрипнула ровно в четырнадцать ноль-ноль. Пунктуальная.

Лиза вошла, тяжело дыша, со своей неизменной сумкой-мешком через плечо. Сегодня на ней был громоздкий темно-зеленый свитер крупной вязки, из-за которого она казалась совсем крошечной, почти прозрачной. Волосы были небрежно собраны в пучок на затылке, и несколько непослушных прядей упрямо выбивались, обрамляя тонкую шею. Она выглядела так обыденно, так просто, что её присутствие в моем жестком, выверенном мире казалось какой-то нелепой ошибкой кодинга вселенной.

— Добрый день, Ваагнян, — она сухо кивнула, проходя к столу и выуживая из сумки распечатанные листы формата А4. — Текст готов. Здесь три варианта вступительного слова для ведущих и тайминг аукциона. Можешь проверять.

Она не села напротив. Она осталась стоять, положив ладони на спинку стула, словно готовая в любую секунду развернуться и уйти, если я снова начну включать «короля бензоколонки». В её серых глазах не было страха после нашей прошлой встречи — там была настороженность и глубокое, колючее любопытство.

— Садись, Васильева. В ногах правды нет, — я постарался, чтобы мой голос прозвучал максимально сухо, профессионально и отстраненно. Как у топ-менеджера на скучном совете директоров.

Она нехотя опустилась на край стула, пододвинув ко мне листы. Я взял первый экземпляр. Пальцы коснулись бумаги, и я невольно отметил, что текст написан безупречно. Хороший слог, правильные акценты на благотворительности, никакой лишней патетики. Она действительно была талантлива в своей журналистике. Но моё внимание привлек третий вариант.

— Что это? — я ткнул пальцем в строчку, где описывалась концепция лотов для аукциона. — «Древние мотивы камня и земли». Васильева, мы продаем картины студентов художественного факультета. Пейзажи, натюрморты. Зачем ты тащишь сюда эту этно-мистику? «Сила, скрытая в скалах», «голос предков»... Это светский раут, а не вечер кавказской поэзии.

Лиза вздохнула, и этот звук заставил меня напрячься. Она явно приготовилась защищать свою работу.

— Это не этно-мистика, Ваагнян, это концепция, — она подалась вперед, и её серые глаза сверкнули из-под челки. — Большинство твоих спонсоров — мужчины старшего поколения. Твой отец, его партнеры. Для них понятия «земля», «камень», «корни» — это не пустые слова. Если ведущий преподнесет лоты через призму уважения к истокам, эти люди купят обычный студенческий эскиз за тройную цену. Это чистый маркетинг, основанный на психологии твоей же общины. Но тебе, конечно, проще всё упростить до уровня сухого отчета.

Я медленно отложил листы в сторону. Её манера разговаривать со мной — без грамма подобострастия, без этой приторной вежливости, к которой я привык — выводила из себя с каждым словом. Она читала меня, как открытую книгу, и это бесило больше всего.

— Ты думаешь, что ты самая умная, Васильева? — я опустил голову, глядя на неё сквозь прищур. — Думаешь, пара лекций по психологии дают тебе право судить о том, как мыслят люди моего круга? Эти мужчины строят бизнес на жестких расчетах. Им плевать на твои «голоса предков».

— Им не плевать! — Лиза резко хлопнула ладонью по столу, и её голос сорвался на ту самую звонкую, яростную интонацию, от которой у меня внутри начинал просыпаться пожар. — Это тебе плевать! Ты настолько закопался в свои цифры и отцовские ожидания, что перестал видеть очевидное. Твой дед Саркис... я видела его один раз на кафедре, он приходил к декану. В его глазах этой земли и камня больше, чем во всех твоих строительных чертежах! Вы держитесь за свои корни, Арам. Так почему ты так упорно пытаешься доказать мне, что ты робот из стекла и пластика?!

Воздух в комнате мгновенно сгустился до состояния жидкого свинца. Внутри меня что-то оглушительно хрустнуло. Контроль, который я выстраивал все эти дни после библиотеки, рассыпался мелким стеклянным крошевом. Стены мансарды словно сдвинулись, сужая пространство до размеров нашей общей клетки.

— Вордиг, ду вочինչ чгитес! (Замолчи, ты ничего не знаешь!) — отчаянный, хриплый рокот вырвался из моего горла прежде, чем я успел его осознать. Я перешел на армянский язык автоматически, теряя связь с реальностью от дикого, сжигающего изнутри гнева. — Ду индз чес чаначум! Ду чгитес те инч ка им нерум! (Ты не знаешь меня! Ты не знаешь, что у меня внутри!)

Я резко вскочил со стула, опрокинув его назад. Тяжелое дерево с грохотом ударилось о паркет.

Лиза замерла, вжавшись в спинку своего стула. Её лицо мгновенно потеряло все краски, став смертельно бледным, а зрачки расширились так, что серые глаза казались почти черными. Она не поняла ни одного слова, но гортанная, вибрирующая плотность древнего языка подействовала на неё сильнее любого крика.

А вокруг меня уже бушевал ад.

В этот раз пламя не просто нагрело ладони — оно рвануло наружу сквозь поры кожи. Я почувствовал, как перстень на пальце раскалился до сумасшедшей температуры, выжигая серебряную вязь прямо на моей плоти. Запах сандала мгновенно сменился тяжелым, удушливым запахом паленой шерсти и раскаленного базальта. Экран моего ноутбука, стоявшего на столе, пошел мелкой паутиной трещин от термического удара, а пластиковый корпус вокруг клавиатуры начал медленно, уродливо плавиться, стекая черными каплями на стол.

— Арам... — едва слышный, прерывистый выдох Лизы разрезал эту звенящую, катастрофическую тишину. Она смотрела не на ноутбук. Она смотрела на мою правую руку, которая сейчас была окутана тонким, едва заметным слоем бледно-фиолетового, маревого пламени.

Этот цвет... Это было пламя Ваагна. Огонь Драконоборцев, который не светил, а только выжигал.

Я зажмурился с такой силой, что в глазах вспыхнули багровые круги.

«Удержи её, Арам. Удержи, или ты убьешь её прямо здесь», — закричал внутренний голос, перекрывая рев вишапа из моих ночных кошмаров. Я вспомнил лицо деда, вспомнил строгий взгляд отца. Я вцепился левой рукой в правое запястье, ломая собственные суставы, пытаясь силой воли загнать этот первородный хаос обратно под кожу.

Мышцы на моей шее натянулись так, что готовы были лопнуть. Я хрипел, глотая горячий воздух, пахнущий гарью. Прошла вечность. Пять секунд, десять, минута Каждая секунда казалась каплей раскаленного свинца, падающей на обнаженный мозг.

Наконец, марево начало блекнуть. Фиолетовый огонь нехотя, словно живое существо, втянулся обратно под кожу, оставив на ладони лишь красные, воспаленные следы ожогов. Ноутбук тихо щелкнул и окончательно потух, испуская тонкую струйку едкого дыма от сгоревшей платы. Пластик на столе застыл уродливым черным наплывом.

Я открыл глаза. На лбу выступил холодный пот, руки тряслись так сильно, что я не мог свести пальцы вместе.

Лиза продолжала сидеть неподвижно. Она смотрела на расплавленный ноутбук, затем перевела взгляд на мою руку, которую я судорожно пытался спрятать в карман брюк. В её глазах больше не было того журналистского любопытства. Там застыл чистый, первородный ужас перед силой, которая не подчинялась никаким законам её привычного, безопасного мира. Она только что увидела монстра. Настоящего, опасного монстра, который мог уничтожить её одним движением.

— Уходи, — мой голос прозвучал так тихо и безжизненно, словно я говорил из-под слоя могильной земли. Я не смотрел на неё. Я смотрел на испорченный стол. — Забирай свои листы и уходи, Васильева. Сейчас же.

Она не пошевелилась. Потом медленно поднялась со стула, её колени заметно подкашивались. Она протянула руку, словно хотела собрать свои распечатки, но её пальцы замерли в сантиметре от бумаги.

— Что это... что это было, Арам? — её голос дрожал так сильно, что казался хрупким, как тонкий лед на луже. — Ты... твой компьютер... твои руки... Это не фокус. Это не статика. Кто ты такой?