Пленник

Ничего по-настоящему романтичного между нами и не было. Кроме поцелуев и нечастых прикосновений.

Незадолго до расставания Федя взял меня за руку, но сердце мое билось равнодушно. А как же «бабочки в животе»? Волнующий жар? Я утешала себя простыми доводами — мы переросли период трепетного отношения друг к другу, поскольку наша дружба брала начало в детстве, но серьезный оборот приобрела лишь этим летом.

Выходит, я не питала глубоких чувств к Ермоленко?

В рекреации замаячили фигуры Гренкина и Зиминой, и я поспешила к друзьям, стремясь оставить печаль позади. Новый день — новые возможности. И пусть Федя Ермоленко разбил мое сердце, пусть он не стал любовью всей моей жизни, я не буду делать вид, что его нет, что он ничто для меня. Он по-прежнему хороший парень, добрый, красивый, но уже не мой.

Мой горестный всхлип смешался с гулким звонком и топотом ученических ботинок, разбегающихся по кабинетам. Жизнь идет, жизнь продолжается А прошлое пусть останется в прошлом. Я сморгнула тоскливую слезу и едва заметно улыбнулась.

***

Михаил Иванович тяжело опустился на стул, что скрипнул под тяжестью докторского веса, смахнул со стола невидимую пыль, вынул из верхнего ящика тонкую стопку бумаг и положил перед собой. В последнее время его с головой завалило работой, так что выделить время на чаепитие с женой, принятое в их семье, он был не в состоянии.

Ощущая возрастающее чувство вины перед супругой, ожидающей его в гостиной на первом этаже с кружками свежезаваренного чая с чабрецом и лимоном, горячим рыхлым пирогом с капустой, доктор, сглотнув горечь во рту, взял трубку стационарного телефона.

Спустя пару гудков, ухо доктора зазвенело от голосистого собеседника:

— «Черногорский психоневрологический диспансер», оператор Наталья слушает.

— Добрый день, Наталья. Не могли бы вы соединить меня с кабинетом главного врача?

— А кто спрашивает?

— Козлов Михаил Иванович. Я врач из близлежащего поселка.

Трубка замолчала.

— А по какому вопросу? — неуверенно пробормотала Наталья.

Ее голосистость испарилась за миг, уступив место кротости и напряженности.

— По поводу пациента, который проходил лечение в вашем стационаре, — медленно проговорил доктор Козлов, проглотив раздражение.

В конце концов, почему он должен тратить драгоценное время на объяснения с каким-то навязчивым оператором?!

Как по заказу, трубка снова замолчала.

— Алло? — довольно громко сказал доктор.

На том конце провода тяжело вздохнули.

— Геннадий Петрович, скорее всего, занят, но попробуйте поговорить с ним. Сейчас перенаправлю вызов.

— Да уж будьте любезны! — проворчал доктор, слушая ничего не значащую музыку.

Через минуту ровный, лишенный эмоций голос произнес:

— Слушаю.

Доктор Козлов снова поздоровался и представился.

— И чем же я могу вам помочь? — спросил главврач все так же безучастно.

Доктор пробежал глазами по листочку перед ним, скрепленному синей печатью и размашистой подписью «Ширименко Г.П.».

— Меня интересует пациент, который наблюдался в вашей клинике в течение четырех с лишним лет.

— Имя, фамилия?

— Шварц Ефим Андреевич, — с расстановкой произнес доктор.

В трубке послышалось перелистывание.

— Да, был такой.

В душе доктора Козлова скользнуло ликование. Наконец-то он приближается к правде! Может, городская психиатрическая лечебница не так плоха, как он о ней думает?

— Очень хорошо! Дело, собственно, в чем. Мальчик, а вернее, уже мужчина, Ефим Шварц был выписан из стационара и направлен домой в Туманную Лощину с отрицательным заключением.

— Ну?

— Вы же понимаете, о чем я говорю? «Отрицательное», — подчеркнул доктор Козлов. — Заключение выдается успешно вылечившимся пациентам. Но Шварц таковым не является.

— Что вы хотите этим сказать? — в голосе главврача мелькнули враждебные нотки.

Доктор Козлов вытянул следующий лист из стопки и положил перед глазами.

— В анамнезе Ефима Шварца прописано, — помимо его личностной характеристики, то есть цвета глаз, волос и прочего, — его поведение. А именно: агрессивность, потеря концентрации внимания, провалы в памяти, изменения тембра голоса, интонации, манеры разговора, походки. Кроме того, эпизодически Ефим Шварц представляется неким Лазарем, которому семнадцать, притом, что Ефиму на момент поступления в стационар было двадцать лет. Лазарь бросается на людей, знакомых ли, родных ли. Говорит странные, порой пугающие вещи. Угрожает, бросается предметами, лезет на стену, наносит себе и другим людям физический урон. А Ефим ведет себя абсолютно спокойно и, можно сказать, миролюбиво.

— Все ясно. Не продолжайте. То, что вы перечислили, у Шварца имело место быть. Но это было раньше. Теперь же он полностью здоров.

— Да нет же!!! — воскликнул доктор, хлопнув по столу. — Как же вы не заметили, что он не в себе?! Он по-прежнему не здоров. Ему требуется, вы слышите меня, требуется лечение в стационаре! Его отец, практически дряхлый старик, не может предоставить тяжело больному ребенку должное лечение и уход! Ефима срочно, понимаете, срочнонужно определить к вам в клинику! Я требую пересмотра...

И тут трубка взорвалась:

— Требуйте все, что угодно, но мы свое решение не изменим!!! Шварц полностью здоров!!!

Доктор соскочил со стула и вцепился вспотевшими пальцами в телефон.

— Да вы в своем уме, черт подери?! Вы отказываете в помощи нуждающемуся! ВЫ!

— Ну и кто же я?! Скажите! Смелее! — орал в ответ главврач.

Доктор, по обыкновению спокойный, как удав, и чуткий, как мать Тереза, задохнулся от возмущения:

— Вы... вы... вы подонок! Мерзавец! Я подам жалобу на васи вашу богадельню в администра...

В трубке раздались частые гудки.

— Подлец! — доктор со всего маху швырнул трубку об стол так, что провод выдернулся из розетки. — Подлец, — уже спокойнее произнес Михаил Иваныч, поднимаясь со стула, показавшегося жутко неудобным.

За всю свою врачебную деятельность доктор Козлов не сталкивался с отрицанием очевидного. Он был совершенно уверен в том, что Ефим Шварц страдает диссоциативным расстройством личности. Ефим Шварц имеет две личности. И вторая его часть гораздо, гораздо опаснее мягкого, нерасторопного Ефима.

Доктор открыл дверь и вышел в небольшой квадратный коридор, залитый дневным солнцем. У лестницы его ждала жена.

— Что ты так раскричался, Мишенька? Побереги сердце, оно у тебя слабое. Идем к столу, родной.

Тяжело втянув воздух, доктор схватился за перила и устало проронил:

— Спасибо, душа моя.

Глава 5

«Доброесердце»

Дед Андрей отвел три урока у первой смены. Оставался еще один, вечерний. Физрук вышел из школы, постоял две минуты на крыльце, после чего завел «Митсубиши» и двинулся в сторону дома. В образовавшееся «окно» дед Андрей хотел отдохнуть и проведать сына. Да, главным образом, убедиться, что с Ефимом все в порядке. Тот провел ночь в подвале, что беспокоило физрука больше всего. У него щемило сердце от мысли, что законопослушный пенсионер совершает ужасное преступление против человека. Против собственного ребенка!

Ведя автомобиль по сырой от дождя дороге, дед Андрей принял решение перевести Ефима в его комнату как можно скорее. Он заколотит окно со стороны улицы, чтобы сын его не разбил. Забьет досками, но так, чтобы в комнату попадали свежий воздух и свет. Создаст для Ефима более подходящие условия, а там уже придумает, как вытащить из парня демоническую сущность.

О том, что Ефим страдал психическим расстройством уже восемь лет, и курсы реабилитации ему не помогали, дед Андрей старался не думать. Куда проще списать все на беса, подселенного какой-нибудь местной ведьмой. По телевизору в мистических передачах только о подселенцах и твердят!

Оставив машину в металлическом гараже, физрук вышел на морозный воздух, иглами уколовший его сморщенное от хронического стресса лицо. Мрачный холодный сентябрь, затянутый серым небом, согнувшиеся от постоянных ветров и дождей деревья, теряющие зеленые листья гораздо раньше, чем было заведено природой в Туманке. Погода не играла физруку на руку. Не улучшала настроение, не подавала надежду на благоприятный исход событий.

Помнится, когда Ефим впервые стал вести себя необычно (ему тогда было восемнадцать), доктор Козлов заметил, что люди с расстройством психики, как младенцы, реагируют на смену погоды. Их угнетает серость за окном, дожди и слякоть, но теплые солнечные дни, яркие краски — цветущие растения, свежий морской бриз или зеленая травка — улучшают самочувствие, помогают вернуть душевное равновесие.

Психически нестабильные люди зависят от многих факторов, известных лишь им самим. Близкие вынуждены подстраивать свою жизнь под больного. Меняться душевно. Иногда и духовно. Становиться чуткими и терпеливыми. Проявлять любовь и не забывать, что больной вовсе не злодей, просто ему плохо. Он страдает внутри себя. Душа его плачет, раскалывается на осколки. А поделать-то ничего не может. Вот и достается окружающим и ему самому.

Расчувствовавшийся дед Андрей обратил взор на пейзаж, открывающийся за железным коричневым забором. Старое кладбище меньше, чем в ста метрах от не менее древнего дома физрука. И как только его родители решились выстроить дом рядом с тихими соседями?

Когда Ефим окончил школу, дед Андрей определил его в городской колледж, ведь здесь, в поселке, образование, даже абы какое, не получить. Физрук был уверен, что смена обстановки поможет парню, если не забыть, то пережить и принять то, что случилось на выпускном в одиннадцатом классе. Ведь именно после того происшествия с Ефимом стало твориться неладное. А строительный колледж, новые друзья, свеженькие, как недозревшие яблочки, студентки скрасили бы тягостные воспоминания младшего Шварца и позволили бы ему жить обычной жизнью.

Но не помогло.

Парень с трудом окончил колледж — каждый день по телефону он жаловался отцу на голоса в голове, которые диктовали ему, что делать. Ефим считал, что у него открылось ясновидение. Он знал такие вещи о посторонних людях, о которых ему, Ефиму, неоткуда было узнать.

Младший Шварц не страдал галлюцинациями, не буянил, вел себя вполне нормально. До тех пор, пока не вышел среди ночи на улицу в одних плавках, без обуви и с зубной щеткой, запутанной в волосах (во время учебы в Черногорске Ефим проживал на первом этаже в «сталинке», которую оплачивал отец). Так вот, семидесятилетняя соседка Ефима, по обыкновению страдающая бессонницей, восседала у окна с кружкой чая и детективом. По иронии, оторвавшись от кипящих книжных интриг, она обратила взор на темную, едва подсвеченную фонарем, улицу, и различила раздетого мужчину, тупо стоящего среди детской площадки. Старческой, но твердой, рукой, бабулька вызвала полицейских, которые прибыли спустя пять минут и скрутили невменяемого.

На вопросы уполномоченного сотрудника полиции Ефим вразумительно ответить не мог. Ранним утром в участок прибыл потрясенный отец. На вопрос: «Зачем ты засунул зубную щетку в волосы, сынок?», ответ получил следующий:

— Хотел расчесаться.

Этой ночью (и следующей, и следующей) парень спал на жесткой койке в «Черногорском психоневрологическом диспансере».

Погруженный в мысли, дед Андрей вошел в дом, хлопнув тяжелой дверью. Он разулся, сполоснул руки и направился к холодильнику, дабы разогреть для сына еду и подготовить лекарство, как вдруг раздался приглушенный стон.

Как громом пораженный, физрук остановился и замер. Слух его не подвел. Через закрытую подвальную дверь проникали все новые и новые звуки. Звуки, издаваемые женщиной. Дед Андрей подумал о своей жене в молодости, которая точно так же мягко протяжно стонала под резкими толчками физрука.

Дед Андрей подошел вплотную к двери, приложив ухо — в подвале определенно что-то происходило. Но как?! Каким образом к ним в дом могла попасть женщина? И тем более, каким образом она могла оказаться в подвале?! Какая нелепость! Этого не могло быть. Как Иисус не может явиться к дед Андрею прямо сейчас, так никто посторонний физически не мог проникнуть в запертый на замок подвал!

И, тем не менее, в своей темнице Ефим был явно не один.

На мгновение физрук допустил мысль, что эти звуки издает сам Ефим, и все, что должен сделать сейчас дед Андрей — не вмешиваться. В конце концов, иногда Ефим становится самим собой. И он молодой мужчина, у которого во всю катушку бушуют гормоны и

— О, да, девочка, вот так хорошо, — раздался приторный голос сына.

Пульс дед Андрея болезненно зашкалил. Ему сделалось невыносимо душно в этом тускло-освещенном коридоре. Он дернул ручку двери, и та беспрепятственно открылась. Не было ни замка, ни ключа. Но дед Андрея это уже не волновало. Он ступил на верхнюю ступеньку и, держась одной рукой за стену, а другую прижимая к грудной клетке, принялся неторопливо спускаться. Дед Андрей не хотел быть свидетелем чужой интимной жизни, он действовал по инерции. Не мог поверить в то, что слышал. И видел. Не мог принять, что запертый сын на его глазах кувыркается с какой-то девушкой.

Возможно, он мог бы приметить любую деталь, которая бы позволила установить личность барышни, но не успел. Сердце пропустило удар, повернулось, воздух покинул легкие, и дед Андрей провалился в темноту.

***

— Отец порвал связки на правой ноге, — протараторила мама, громыхая коробками. — Не сможет работать некоторое время. Придется брать сверхурочные.

— Кошмар, — вздохнула я.

Мне стало жаль маму, которая снова отдувалась за всю семью. Как и всегда.

— Что ж теперь. Управимся как-нибудь, — на заднем плане звякнули бутылки. — Ладно, котенок, работать надо. У меня целый склад винной продукции, нужно разобрать.

— Хорошо, мам. Люблю тебя.

— И я тебя.

Я убрала телефон в карман теплой жилетки и с подозрением взглянула на Зимину, спрятавшую волосы под тонкую черную шапку в катышках. На ней мешком висела потрепанная олимпийка, а длинные ноги скрыли бесформенные штаны.

После уроков Ленка заикнулась о «важной миссии», в которой я была обязана поучаствовать. Она окатила меня насмешливым взглядом и велела переодеться «во что-то более удобное, чем это» и встретиться через час у высохшего смольного крючковатого кустарника, служившего пугалом не столько для птиц, сколько для малышни. На прошлой неделе школьники ради шутки на верхушку нахлобучили старую ковбойскую шляпу с пером, обмотали ствол рваной кирпичного оттенка простыней, подвязали веревкой, нацепили на длинную согнутую ветку широкий серебристый браслет с отколотыми стразами, да так и оставили до самого мистического праздника в году — до Хэллоуина.

— И какой у нас план? — произнесла я со скучающим выражением лица.

Зимина бросила на меня загадочный взгляд и едва слышно прошептала:

— Скоро узнаешь.

По узкой грунтовой дороге проезжали машины, поднимая столбы пыли. Я поперхнулась и уставилась на подругу, чтобы выразить все, что думаю о ее затее, когда перед нами, скрипя колесами, подминая под себя мелкие камни, остановился древний, как вымершие мамонты, пазик. Зимина шагнула в открывшуюся дверь. Я поспешила следом. Дверь за нами шумно захлопнулась, едва не прищемив объемный капюшон моей молочной толстовки.

— И не жалко тебе для грязной работы светлое надевать? — фыркнула Ленка, со всех сторон зажатая пассажирами.

Вцепившись за поручень, я простонала:

— Дорогая, напомни, когдаты уточняла, что работа предстоит «грязная»?

Подруга издевательски хохотнула.

— Упс.

Выбрасывая в атмосферу клубы дыма, воняя бензином, потом и нервами пассажиров пазик ринулся вперед. Спустя четверть часа мы стояли перед двухэтажным зданием, обшитым сайдингом. Над крыльцом покачивалась от едва уловимого ветра вывеска, на которой крупными буквами значилось «Доброе сердце».

— «Благотворительная организация», — прочитала я выполненную курсивом надпись, следующую за названием. — «Протянув руку помощи, ты сделаешь мир лучше». Что все это значит?

Ленка бросила взгляд на рядом стоящую скульптуру счастливой старушки и улыбающейся девушки. Они держались за руки и излучали радость.

— Златик, не убивай меня, но это фонд помощи пенсионерам и людям, которые не могут ухаживать за собой по тем или иным причинам. На выходных я оставляла запрос на их официальном сайте, и вчера вечером мне позвонили.

— Так, — настороженно сказала я и, несмотря на нехорошее предчувствие, кивком подбодрила Ленку продолжать.

— Ну, позвонили и назначили на сегодня встречу с нашим координатором.

— С нашим?

Ленка вздохнула так, будто не могла объяснить пятилетнему ребенку прописную истину.

— Не буду же я одна работать! Вместе веселее. Тем более что ты замкнулась после разрыва с Ермоленко. Вот я и решила тебя приободрить.

— Интересный способ порадовать.

— Зато отвлечешься от Федьки. Представь, какой у тебя будет жесткий график? О парнях некогда будет и помечтать!

Действительно, мой новый «график» выглядел внушительно — до обеда учеба, несколько раз в неделю плавание, а теперь еще и волонтерство. А уроки когда? А дела по дому? Хотя насчет плавания я не была уверена. Все-таки недвусмысленное поведение Павла до сих пор меня терзало.

Мы вошли в просторный холл, отметились у администратора, после чего направились к нужному кабинету. Внутри оказалось просторно, светло и тепло. В воздухе витал аромат кофе и булочек с корицей.

— А, девочки! — к нам подскочила девушка лет тридцати пяти с белокурыми пружинистыми кудряшками, тонкими бровками и доброжелательной улыбкой.

Несмотря на выраженные круги под глазами и морщинки возле губ, она излучала спокойствие и доброту. На ней была светло-серая растянутая футболка, подчеркивающая объемную грудь и расплывшуюся талию. Полнота придавала координатору особый шарм, делая ее еще милее.

— Меня зовут Маргарита Тихомировна, и я буду направлять вас по задачам. Присаживайтесь, заполним быстренько анкеты. А пока заполняете, я вам обо всем кратко расскажу, потому что времени на разглагольствования нет. У нас бескрайнее количество работы! — скороговоркой проговорила она, после чего прикрыла за нами дверь и указала на стулья.

Мы уселись напротив Тихомировны, которая ловко вынула из-под стола два чистых бланка, выдала шариковые ручки и четыре договора.

— Два договора с тобой, Лена, и два с тобой, Злата, — куратор подвинула к нам документы. — Девочки, не против, что я на «ты»?

— Нет-нет, не против.

— Нет, что вы.

Хором ответили мы, как два братца из ларца. Тихомировна довольно улыбнулась. Ее глаза источали свет и радость. На душе сделалось легко и спокойно. Удивительно, как одни люди в считанные минуты могут нашу энергию забрать, а другие подарить.

— Итак, девочки. Наша благотворительная организация берет начало в тысяча девятьсот бла-бла-бла году, а этот корпус является филиалом. Из года в год, из месяца в месяц нам нужны волонтеры. Всегда! «Доброе сердце» оказывает помощь пожилым людям и лицам, не имеющим возможности ухаживать за собой самостоятельно. Но не всегда требуется уход. Иногда подопечному достаточно приготовить поесть, вынести мусор, вымыть полы, а дальше он справится самостоятельно. Случаев ухода за лежачими больными у нас крайне мало, поскольку у таких людей есть либо родственники, которые берут на себя заботы о ближнем, либо больные перемещаются в дом престарелых, как бы убийственно это ни звучало.

Очевидно, на наших лицах промелькнула грусть, поскольку Тихомировна тотчас примирительно сказала:

— Не волнуйтесь, у нас есть замечательный дом престарелых, где за подопечными хорошо ухаживают. Но речь не об этом. Вы уже заполнили анкеты? — Тихомировна глянула в наши исписанные листы.

Стараясь не упустить ее быструю речь, я автоматически заполнила строки с именем и фамилией, датой рождения, полом и возрастом, местом проживания. Далее взяла договор и, практически не читая, заполнила его тоже. Договор был небольшим, всего на полторы страницы, но емким. Здесь говорилось о том, что общая продолжительность работы подростка не должна превышать семнадцати часов в неделю, два дня из которой выходные. Прикинув в уме, что с понедельника по пятницу после школы я буду работать максимум три с лишним часа, убедилась, что неминуемо скачусь на двойки, если продолжу совмещать учебу, работу и плавание. Не удержалась и метнула грозный взгляд на Зимину. Та безмятежно внимала координатору. Я бесшумно вздохнула и пробежалась глазами по нижней строчке «за работу ежемесячная оплата не полагается, только компенсация».

— А компенсация за что? — улучив паузу в наставлениях Тихомировны, спросила я.

— Отличный вопрос! Мы компенсируем вам затраты, которые могут возникнуть при работе с клиентами. Например, старушке, страдающей склерозом, требуется приготовить обед, а у нее пустой холодильник. Представим, что денег у нее нет или она не может их найти. Что делать? Оставим голодной? Нет. Волонтер отправляется в магазин и на выделенную сумму фонда приобретает самые необходимые продукты.

Это радовало — смотреть на голодного человека, не способного себе приготовить, просто бесчувственно, а личных денег у меня может не набраться даже на яйца. Не принято у нас в семье выдавать на карманные расходы.

Затем мы узнали, что работать будем преимущественно в вечернее время.

— Но не ежедневно! Каждый день время пребывания у клиента будет различаться в зависимости от требующейся помощи, но максимальное время составит три часа. Кроме того, вы сможете выбрать объект, который находится ближе всего к вашему дому, чтобы не тратить время на дорогу. Согласны?

Мы кивнули. Дедлайн и сжатые сроки порой открывают «второе дыхание» и позволяют успевать за день гораздо больше, чем в свободный выходной. Может, моя успеваемость вовсе не пострадает?

В конце беседы Тихомировна открыла толстую папку с досье клиентов, к которым постоянные волонтеры не были приставлены. Клиентов было трое — одинокий дедушка, родственники которого жили далеко и приезжали в Туманку раз в три месяца; бабушка и внучка с ДЦП; и возрастной мужчина, с которым приключился инсульт.

Ленка выбрала первого клиента, поскольку его дом был к ней ближе всего. Я замешкалась между вторым и третьим вариантами. Кого же выбрать? Как вообще можно выбрать, кому помогать, а кому нет? Очевидно, обе семьи нуждались в поддержке. У меня защемило в груди. Словно уловив мое смятение, Тихомировна мягко произнесла:

— Злата, не волнуйся. Выбирай третий вариант.

— Почему? — я недоуменно вскинула брови.

— Дело в том, что с девочкой занимаются два взрослых волонтера, которые умеют справляться с тяжелыми подопечными. К людям с подобным диагнозом требуется грамотный подход. Да и помогать часто нужно физически. А ты хрупкая, как первый весенний цветок.

Она тепло улыбнулась. Оставался третий вариант.

— Но хозяин дома находится в больнице, разве нет? В чем заключается помощь?

— У него есть кошка, которую нужно кормить, и цветы в горшках, которые клиенту очень дороги.

Ленка довольно сказала:

— Вот видишь, тебе не придется задерживаться там надолго! Успеешь еще уроки вызубрить.

— Загвоздка в том, что дом располагается вблизи кладбища.

Я потрясенно замолчала. В животе заворочался червячок сомнения. На чем же мне доехать? От меня до кладбища идет один единственный автобус. Это его конечная остановка, значит, ехать я буду почти в пустом или в пустом автобусе. Там у кладбища и домов-то нет!

— Хочешь, поменяемся. Ты приходи к дедуле, он от тебя в пятнадцати минутах ходьбы, а я тогда поеду в дом с кошкой.

Ленка жила с матерью и младшим братом. С Витей подруга носилась с момента его рождения, поскольку отец предпочел семью молодой секретарше. Мама Зиминой получала приличные алименты и имела возможность не работать до трех Витиных лет. К тому же мальчик бесконечно болел. У всех, кто не знал Ленку, мог возникнуть вопрос — зачем становиться волонтером, когда ты целыми днями кружишься с братиком, как белка в колесе? Ответ прост — Ленка, как никто, понимала, насколько тяжело приходится людям без сторонней помощи. Теперь, когда Витьке стукнуло три, и мама отправила птенца в детский сад, у Ленки появилось внутреннее опустошение. Заботиться стало не о ком, а энергии хоть отбавляй. Мама вышла на работу, Витька в садик, а Ленка без дела сидеть не привыкла. Школу за «дело» она не считала. Так и оказалась вовлечена в «Доброе сердце».

И все же Ленке было важнее, чем мне, оказаться дома пораньше — на ней уборка и готовка ужинов. Поэтому я покачала головой и с легкой улыбкой сказала:

— Всегда хотела посмотреть на дом на погосте.

Глава 6

Верёвочная

Ржавая калитка скрипнула, стоило толкнуть ее озябшими пальцами. С покатой крыши тонкой струйкой ниспадали остатки дождя, свежий ветер слабо обдувал мою спину, цеплялся за длинную косу, царапал щеки. Невысокая рябина широкими ветвями, с облетевшими листьями и опавшими ягодами, силилась прикрыть следующий за нею вид на погост. Но его не скрыть, от глаз не спрятать. Вот он — крепкий, мрачный дом, знающий лучшие времена забор, узкая проселочная тропка, высокая трава, односторонняя грунтовая дорога, немного дальше остановка и увенчанные искусственными цветами высокие могучие ворота в мир неисполненных мечтаний, забытых надежд, невыполненных обещаний, неосуществленных планов. Дом скорби и печали.