Пленник

Дверь перестала дрожать. За ней не доносилось ни единого звука. Только чуть слышный, мягкий, воркующий голос, растягивающий слова, произнес:

— Ма-а-аленькая, открой.

Приложив руки к пылающим щекам, я, как зомби, преследующий человека в качестве сытного обеда, поплелась к двери. Не дойдя несколько шагов, остановилась.

— Подойди-и-и. Пожа-а-алуйста, подойди-и-и. Я-а-а не оби-и-ижу тебя. Не-е-е-т, никогда не оби-и-ижу.

Я бесшумно шагнула вперед. Мой внутренний голос вопил, чтобы я ни в коем случае не открывала дверь.

— Пове-е-ерь мне. Не-е-ет, никогда не обижу тебя. Пожа-а-алуйста, открой. Мне плохо. Пло-о-охо. Открой.

Из раритетных настенных часов шумно выехала кукушка и зарокотала: «ку-ку!ку-ку!», указывая на шесть вечера. Я возблагодарила создателя часов, которые вывели меня из одурманивающего морока. На пыльные полы, засыхающие цветы и прочие дела по дому, что требовали внимания, я махнула рукой. Не могу. Не могу оставаться здесь еще дольше.

Стремительно запустив ноги в кроссовки, я подхватила сумку, забрала жилетку и выскочила на улицу.

На автопилоте добралась до дома, не замечая ничего и никого вокруг. Оказавшись в комнате, закрыла дверь до щелчка, хотя не имела привычки запираться, стянула кофту, сняла штаны. Бросила вещи в кучу. Сюда же отправила носки, нижнее белье и лифчик. Мне было плохо. Совершенно одиноко. Нужно было помыться. Привести себя в чувство.

Взяла из ящика свежее белье и домашнюю одежду. Накинув халат, застегнула молнию, сунула ноги в тапки. Не думая, действуя на примитивном уровне. Как собака, привыкшая естьздесь, пить здесь, спать здесь, ходить в туалет на улице.

В гостиной на первом этаже громко звучал телевизор. Папа?

— О, вернулась! — радостно сказал папа. Он удобно устроился на диване, уместив затянутую в эластичный бинт ногу на пуфик. — Что-то долго ты. С друзьями гуляла поди?

— Что? А, нет, я просто... Хотя да, немного погуляли, — в голове творился полный кавардак. Ничего не понимала. Где правда, где ложь. Что говорить родителям о волонтерстве? А говорить ли вообще? Спросить у папы про ногу? Да, воспитанные дети спрашивают у взрослых о самочувствии. И я проблеяла: — Как твоя нога?

— Болит, но отек спадает. Мази делают свое дело.

— А, понятно. Это уже хорошо.

Я прошла дальше по коридору и вошла в ванную. Подошла к зеркалу. Лицо какое-то шальное. Будто я под хмельком. Но я точно не пила. Вообще не пью ничего, крепче «Спрайта» или «Кока-Колы». И волосы, как длинные тряпки, болтаются в разные стороны. Как будто сто лет не расчесывалась. Где же моя резинка? Коричневая, тугая. Специально покупала для своих тяжелых волос.

— Осталась там, наверное, — прошептала я, забираясь под горячие струи душа.

Закрыла глаза, навела воду на лицо.

Там.

Там, в сумасшедшем доме на Верёвочной.

Как он там сейчас один? А как его зовут по-настоящему? Лазарь? Нет, наверняка не так. Лазарь это что-то другое. Или кто-то другой. Лазарь это тот, кто «приходит» к мужчине на цепи. Он подавляет его волю, подчиняет себе. Кто же он тогда, настоящий?

— Ничего не понимаю, — прошептала я, смывая с себя гнетущую усталость. На душе было так тяжело, словно на меня повесили набитый камнями баул, а тащить мне его десять верст.

Сколько ему лет? Скорее всего, ему нет тридцати. Щетины нет, лицо гладкое. Бреется в таких условиях? Морщин нет. Но взгляд взрослый. Не невинный, не детский. Глаза не черные у него, обычно нет. Наверное, у него расширились зрачки, поэтому так показалось. На самом деле, они темно-карие.

— Карие, — губами произнесла я, пробуя слово на вкус. — У него карие.

Теплый, согревающий взгляд был полной противоположностью Фединым льдистым глазам.

Вымывшись, я вытерлась, оделась, забыв нанести на кожу рук и ног питательное масло. Забыла вымыть волосы. Завтра надо было в бассейн. Но к немуведь тоже надо. Как быть?

Погруженная в мысли, вошла в кухню, налила томатный сок и, скривившись, выпила целый стакан. Не люблю томатный сок. Открыла холодильник, оглядела. Еды — завались.

— Там овощное рагу с говядиной мама приготовила! В томатном соусе! — крикнул папа.

— Хорошо, пап! — ответила я и захлопнула холодильник. — Томаты Томаты

— Ты мне что-то говоришь?

— Нет! — крикнула я и под нос себе пробормотала: — Просто тихонечко схожу с ума.

Не хочу ничего есть. Вообще ничего не хочу. Только упасть на кровать и забыться сном. Желательно, вечным.

Стоп, о чем я только думаю.

Я вышла из кухни, запихнув в себя вафлю. Проходя мимо гостиной с орущим телевизором, громко сказала:

— Как ты умудрился ногу покалечить?

Отец замешкался. Казалось, он не был готов говорить об этом. Но я стояла и упрямо ждала ответа. Он бросил на меня краткий взгляд и сказал:

— Да просто споткнулся о ветку, растянулся на дорожке, ногу вывернул.

— И что вот так все просто?

Папа усмехнулся.

— Истина всегда на поверхности.

***

У Анатолия Владимировича Ульянова была замечательная семья — две чудесные дочери, обе красавицы и умницы, и миловидная, мудрая, чуткая жена Оксана. С Ксю, как всегда называл жену Анатолий, отношения были теплыми, несмотря на много лет брака. Он любил жену. Семья была для него на первом месте, на первом же и оставалась по сей день.

Если бы только не молодая вдова, живущая в крошечном одноэтажном доме по ту сторону школьного стадиона. Нет, Анатолий не собирался в нее влюбляться. Но она была так печальна после смерти мужа, так подавлена, что он не смог пройти мимо.

В тот летний августовский вечер Анатолий нарезал седьмой круг. Он так сильно вспотел, что пот градом стекал со лба прямо на выстиранную и заботливо выглаженную Ксю футболку. В зарослях кустарников у забора послышались женские всхлипывания. Вокруг было тихо и безлюдно. Только прячущееся солнце за горизонт и темнеющее небо.

Анатолий сбавил ритм и прошел еще один круг пешком. Он хаотично думал — подойти, спросить, что случилось? Кто знает, может, она потеряла любимого хомяка или обнаружила в аквариуме плавающую кверху пузом рыбку? Или случилось нечто похуже?

Ноги налились свинцом и гудели в такт расшалившемуся сердцу. И чего он вдруг так забеспокоился?

Не думая больше ни секунды, Анатолий направился к кустарникам. Молодая женщина лет тридцати с небольшим горько плакала, прижимая мокрый платок к покрасневшим глазам. Ее лицо было начисто лишено косметики, губы сухие, потрескавшиеся. Руки без маникюра, браслетов, колец, в том числе без обручального.

Замешкавшись, Анатолий неуверенно пробубнил:

— С вами все в порядке?

Он не был горазд на комплименты и нежности. Старался, чтобы голос звучал мягче, но зычный бас было трудно скрыть. Какой уж есть у него, этот голос. Анатолий был уверен, что незнакомка в растянутой кофте, потертых джинсах и замученных кедах встанет и сбежит от него. Мало ли, может, он маньяк? Но она лишь подняла на него грустное лицо, сверкнув холодными, как айсберг, глазами.

И он тотчас провалился под лед, устремившись прямо ко дну.

Общение между ними завязалось сразу. В этот день Анатолий задержался на стадионе на целых полтора часа, объяснив Ксю, что в телефоне зависло приложение, и он «битый час пытался с ним что-нибудь сделать!», ведь там должен был сохраниться результат пробежки. А иначе все псу под хвост! Разумеется, Ксю не сомневалась в правдивости слов супруга.

На самом же деле Анатолий выяснил, что незнакомку зовут Ангелина, живет в ветхом, на вид убогом домишке, куда они с мужем (нынче покойным) не так давно переехали. У нее здесь не было никого, кроме мужа. Ни с кем не познакомилась, не подружилась. На работу устроилась только вчера, кассиром в отдел женского белья. Тут Анатолий порадовался, что они с Ксю явно не встретятся, хотя специфика работы у жены и новой знакомой схожая.

Несмотря на печальный опыт семейной жизни, в котором Ангелина так и не обзавелась детьми (не успела, муж умер слишком рано), она с легкостью приняла руку помощи Анатолия и завязала с ним знакомство.

— Если вам понадобится мужская помощь по дому, позвоните.

И продиктовал Ангелине свой номер.

С этого все и началось.

Сначала у Ангелины не топилась печь, когда на улице похолодало. В следующий раз Ангелина не смогла затопить баню.

— Костя собирался заняться ею, но, — она печально вздохнула. — Теперь-то его нет...

Анатолий обшил стены парной термостойким материалом, пол покрыл деревом, уложив на лаги, чтобы Ангелина не поскальзывалась на прогнивших скользких досках.

Когда по району отключили воду, Ангелина пожаловалась Анатолию, что не может донести десять литров из ближайшего продуктового магазина.

— Но ты не волнуйся, я просто схожу два раза. Уж пять литров я точно за раз унесу.

Но Анатолий примчался в течение пятнадцати минут на служебном авто, привезя страдалице четыре пятилитровых бадьи. В благодарность та, с кошачьей улыбкой обняла Анатолия за шею, прижавшись алыми губами к его рту.

Анатолий весь оставшийся день вспоминал эти сочные губы, которые мгновенно заводили его. Вечером он позвонил Ксю, сославшись на нерадивого ученика, попавшего в аварию, предупредил, что задержится еще часа на два: «Пока аварком приедет, пока все оформим. Не жди, ложись спать». Ксю вздохнула, пожалела уставшего мужа, который наверняка приползет домой без рук, без ног и рухнет спать, и устроила с Владой и Златой увлекательный вечерок с просмотром приключенческого фильма под соленый попкорн и сок.

Анатолий тем временем вломился с роскошным букетом в двери ожидающей его вдовы. Букет улетел куда-то в сторону, стоило Анатолию вновь увидеть эти опьяняющие кроваво-красные губы. Он не думал ни о ком, ни о чем. Ему было хорошо, даже очень хорошо рядом с ней. С Ангелиной. Он давно не испытывал радости физического наслаждения, простого удовольствия сбросить с себя и красивой женщины одежду и утонуть в объятиях друг друга. С Ксю он не мог себе такого позволить, ведь в доме всегда находились дочки, или одна из них. Это сильно притупляло физиологические потребности, вынуждало отодвигать их к ночи.

А с прекрасной, изумительной, чарующей вдовой можно было поддаться искушению утром, днем, вечером! В любое время, в какое только захочешь!

О, как же это здорово. Как хорошо! Анатолий не хотел себе признаваться в том, что искренне рад отсутствию детей у Ангелины.

И прямо сейчас, пробегая очередной круг, он предвкушал, как ворвется в крошечный предбанник и уложит вдову со жгучими черными волосами на лопатки, а сам устроится сверху, как вдруг позади него кто-то протянул:

— Э-э-эй, погоди-и-и-и... Чува-а-а-к.

Анатолий замер, резко обернулся. От быстрого бега его сердце яростно колотилось о ребра. С кошачьей грацией к нему медленно приближался человек. Анатолий не мог понять, мужчина это или юнец. Походка легкая, юношеская, голос противный, тягучий.

— Ну и-и-и что тут у нас? — вальяжно протянул парнишка, вертя на указательном пальце ключи.

Одет он был странно — темно-синий спортивный костюм, поверх которого была надета яркая толстовка, изрисованная граффити. На голове красная кепка набекрень, на глазах очки — одно стекло черное, затемненное, другое перламутровое, треснутое. Пахло от него тоже странно — розами.

Анатолий решил, что перед ним никто иной как наркоман. Он выставил руку вперед и твердо произнес:

— Молодой человек, вы ошиблись.

Тот, казалось, искренне удивился. Его густые темные брови вопросительно поднялись вверх и спрятались под кепку:

— Кто? Я?!

Неадекватное поведение паренька выбивало из колеи. Что предпринять? Отвернуться и уйти или продолжить бредовый диалог? И тут парнишка, который подошел к Анатолию уже совсем близко, неприятным голоском промяукал:

— Бабоньку подцепил, — он хмыкнул. — Миленькая.

Да что он себе позволяет?! Чувствуя нарастающее раздражение, Анатолий процедил:

— Что вам от меня нужно? Мы не знакомы, и знать вас я не желаю.

Парень спрятал улыбку и поджал губы. Они превратились в крошечную нераспустившуюся розу. Затем он расслабил мышцы, позволяя губам принять форму грустного полумесяца. Казалось, парнишка был готов расплакаться.

— Заче-е-е-м ты так? Пове-е-ежливее на-а-адо.

— Мне неинтересен этот диалог.

Анатолий развернулся и зашагал вперед. Он решил, что в этот раз точно не пойдет к вдове, мало ли сумасшедший отследит ее дом и ее саму. Домой тоже не хотел. Тогда, стало быть, в какой-нибудь магазин?

Но привести цель в исполнение не смог. Парнишка схватил его за волосы одной рукой, другой сжал шею. Глаза Анатолия округлились, рот в немом изумлении открылся.

— Бо-о-ольше всего на све-е-ете ненавижу преда-а-ателей, — зашипел ему на ухо сумасшедший. — Из-за таких, ка-а-ак ты, страдают невинные ду-у-уши. Ясно? — будучи на полголовы ниже Анатолия и в два раза худее, парень встряхнул Анатолия и проорал. — ЯСНО?!

Вместо ответа, Анатолий схватил холодные тонкие, но сильные пальцы, пытаясь их с себя сбросить. Он выставил локоть, намереваясь ударить обидчика в живот, но тот тихо сказал:

— Я бы на твое-е-ем месте этого не де-е-елал.

Он стремительно перехватил руки, оказавшись перед лицом красного от ярости Анатолия, и снял очки, впившись взглядом в оппонента.

— Будешь делать то, что я скажу-у-у, — с расстановкой произнес он.

Напрягшееся тело Анатолия разом перестало оказывать сопротивление. Он бы, может, и хотел что-то предпринять, помочь себе, но мысли расползлись, уступая место медитативному глубокому голосу, проникающему в самое ядро человеческого разума. Словно под гипнозом, Анатолий, забыв закрыть рот, по углам которого тонкой струйкой сочилась слюна, вбирал в себя чужую волю:

— Забудь дорогу к вдове. При первой мысли сходить к ней, ты упадешь и сильно покалечишь ногу, — парнишка замолчал, будто к чему-то прислушивался. — А? Не-е-ет, любовь? — он отодвинулся от Анатолия, чтобы получше рассмотреть его глаза. — Ха-ха-ха! Да ну? ТЫ ВСЕРЬЕЗ ДУМАЕШЬ, ЧТО ПОХОТЬ — ЭТО И ЕСТЬ ЛЮБОВЬ? — парнишка заливисто расхохотался. Закончив, он схватил Анатолия за волосы и близко приблизил к нему свое лицо. Так, что они смотрели друг другу глаза в глаза. — Ее отец тоже был шалавой. Мотался от одной юбки, к другой. Это ее и убило. УБИЛО! ЯСНО ТЕБЕ, УТЫРОК, ЯСНО?! — он перестал кричать, отпустил волосы Анатолия и принялся ходить вокруг него, как детишки вокруг елки. Голос его стал спокойным и плавным. — Тебе бы только поразвле-е-ечься. А семья будет страда-а-ать...

Он задрал голову к небу и проводил взглядом исчезающую в темноте ворону. Покачал головой своим мыслям.

— Знаешь, как трудно быть зависимым от другого человека? Как тяжело, когда кто-то другой делает тебе больно? Морально тебя давит, уничтожает. Ломает твой мир. Твою устроенную жизнь. Тебе было когда-нибудь так больно? — сумасшедший прервал кружение и остановился напротив Анатолия. Глаза парнишки лихорадочно блестели. То ли от пробуждающегося гнева, то ли от отчаянных слез. Его губы подрагивали, презрительно кривились. Указательный палец побагровел от кручения ключа. Казалось, еще немного и он отвалится. Парнишка сделал жалобное лицо и пропищал:

— Отвечай.

Анатолий, точно сомнамбула, закачал головой.

— Нет, нет, нет, не было.

Тогда парнишка принял еще более жалобное выражение, сквасил губы и промолвил:

— Будет.

— Что? — не понял Анатолия.

Признаться, ему до чертиков не хотелось находиться здесь больше не минуты, к вдове его не тянуло от слова совсем. Желание было одно — поскорее унести отсюда ноги.

Парнишка перестал крутить ключи и спрятал их в карман. Дунул порывистый ветер, принеся с собой запах паленых листьев и жареного мяса.

— Тебе бу-у-удет плохо, если ты вн-о-о-овь вознамеришься изменить своей жене. Для нача-а-ала пострадает нога, а да-а-альше,— он пожал плечами и мило улыбнулся, обнажив ровный ряд белоснежных зубов. — Дальше видно будет. Любопытно, продолжит ли она любить калеку?

Глава 8

Расплата

Не спала до пяти утра. Ворочалась с боку на бок, глаза постоянно открывались и смотрели в темноту. Все думала о том, как пережил эту ночь Лазарь? Выпил ли несчастный лекарство? Не грустил ли он больше о Кристине? И кто она, эта Кристина? Возможно, всего лишь плод его больного воображения.

Будильник прозвонил ровно в семь. Буквально соскребая себя с кровати, как дворник скребет скованный наледью асфальт, я поднялась и сразу принялась одеваться. Рабочую футболку, которую мне выдали в «Добром сердце» совсем забыла постирать. Натянув теплые колготки, черный бюстгальтер с кружевом и черное приталенное платье выше колен, спустилась на первый этаж, чтобы умыться. Вдыхая запахи молочной овсяной каши, свежего хлеба и сыра, крикнула маме:

— До-о-оброе утро.

Получилось вяло, но она, услышав, поздоровалась в ответ. Прохладная вода освежила мое лицо, но сонливость не прогнала. Почистив зубы, заметила, что сделала это щеткой Влады. Пришлось промыть ее с мылом. Рот прополоскала Хлоргексидином вместо освежающего ополаскивателя, поморщилась. День начался из рук вон плохо. Провела расческой по волосам — маминой — потому что мама имела привычку расчесываться в ванной, тогда как наши с Владой расчески хранились в комнатах. Чтобы не сделать еще какую-нибудь глупость, вышла из ванной, погасив свет.

Как пришибленная, села за стол и взяла ложку. По тарелкам была разложена каша, бутерброды с маслом и сыром, в кружках зеленый чай с цедрой апельсина. Папа по утрам имел привычку пить кофе, но сегодня за столом его не ждали. Из-за нывшей всю ночь ноги, он почти не спал, потому и отсыпался сейчас.

— Выглядишь так, будто разгружала вагоны, – спросила мама, шустро уплетая свою порцию.

Мама всегда ела так стремительно, словно у нее вот-вот отберут тарелку. Даже если она никуда не торопилась, и можно было весь день только и делать, что есть, время приема пищи составляло пять минут.

— Над уроками сидела допоздна, — солгала я.

По возвращении домой я совсем не занималась уроками. Пыталась прочитать параграф по истории, но из головы все мысли вытеснял Лазарь. Конспект по химии писала, не вникая в суть. Решить задачи по алгебре не смогла. Зато подготовила спортивную сумку, чтобы сходить в бассейн. Мою голову и сердце терзали многочисленные вопросы, сомнения и страхи. Я не знала, куда себя деть, как утихомирить. Не могла спать, хоть глаза и слипались.

— Влада пошла на поправку, — сказала мама, очищая тарелку мыльной губкой.

А я и не заметила, как она оказалась у раковины.

— Приятная новость, — проговорила я, ковыряя кашу. — Скоро вернется в общагу?

— Думаю, к выходным уедет. Она и так слишком много пропустила, пока болела. С университетом шутки плохи — чтобы не отстать, нужно посещать, даже если падаешь замертво. Во всяком случае, так было в мое время.

Я вздохнула. В данный момент о Владе я не беспокоилась совсем. Сестра поправляется, это самое главное.

— Ты пойдешь в бассейн?

— Да, — я ощутила внутри себя пустоту.

Не хочу больше плавать. Не хочу. Не хочу в «Баттерфляй».

До школы мне было несколько минут неспешной ходьбы. На этот раз я шла в одиночестве, в то время как Зимина и Гренкин уже наверняка прибыли самыми первыми. Ноги внесли меня в раздевалку, затем поднесли к расписанию, после чего подняли на третий этаж, на урок русского.

— Диктант!

Объявила учитель. Мы все открыли тетради и принялись писать. Ленка задела мою ручку своей и шепнула:

— Все хорошо?

— Угу, — ответила я, продолжая водить чернилами по листу.

Стержень потек в нескольких местах, оставив на странице синие жирные точки. Но меня это не волновало. Я все еще думала о Лазаре. Было невыносимо сидеть здесь, в окружении людей, общаться и слышать голоса одноклассников, топот ученических ног во время перемены, и вообще испытывать движение жизни, в котором я была мелкой сошкой.

А Лазарь был лишен жизни. Заперт в подвале. Одинок. Голоден. Брошен всеми, даже отцом. Я вспомнила его отчаявшийся взгляд, от чего мой подбородок задрожал.

Только не зареви, только не зареви

Мне нужно было написать про осень в деревне, желтые листья, скрип бревенчатого пола, дуновение облетевшей березки, аромат жареных оладий с вареньем. Но я думала все об одном.

На перемене друзья пытались меня растормошить. Тщетно. Гренкин рассказывал новые истории о сумасшедшем, который заставил продавца, обсчитавшего мамочку с двумя детьми в мясном киоске, съесть кусок сырой говядины на глазах у других покупателей.

— Совсем стыд потерял, — фыркнул Гренкин.

— Фу, отвратительно, — Ленка сделала вид, что ее тошнит.

На ней сегодня было что-то блестящее — не то платье, не то черная кофта, усыпанная блестками, и черная юбка. На ногах кеды, совсем не сочетающиеся с одеждой, зато гармонирующие с крупными круглыми серьгами. Огненные рыже-красные пряди были чистыми, разделенными на косой пробор, челка подхвачена невидимкой со стразами. Гренкин был одет в брюки и рубашку, как и всегда.

На каждом уроке нам задали кучу всего. Неудивительно, что после школы мы разбрелись по домам, не договорившись о вечерней прогулке. Да и не смогли бы мы сегодня погулять, ведь у меня бассейн, а Ленку ждал дедуля, чтобы накормить ее борщом. Любопытно, что Ленкин подопечный нуждался только в общении. Он был полностью дееспособен, но бесконечно одинок.

Ступив на крыльцо, толкнула входную дверь и чуть не сшибла девушку с волосами цвета выгоревшей древесины.

— Эй, осторожнее! — гавкнула она, недовольно глянув на меня зелеными глазами.

—Владка? — пискнула я, уронив сумку себе на ногу. — Ай! — я наклонилась, растирая пальцами ушибленное место.

— Ну да, а что?

— Ты перекрасилась?

— А ты сама не видишь?

Ее длинные волосы красивыми волнами стелились по груди и спине. Ярко-красное короткое платье было чрезвычайно вульгарным, подходящим скорее кабаре, чем домашней обстановке.

— Когда успела? И откуда ты или куда в таком виде? — я все еще стояла на пороге, опешившая.

Влада цокнула языком и ринулась к лестнице.

— Достала со своими вопросами!

У меня округлились глаза от удивления:

— Что? Влада?

— Отвянь!

Стремглав взобравшись по ступеням, она скрылась в своей комнате, хлопнув дверью. Из гостиной снова голосил телевизор, а отцовская травмированная нога покоилась на пуфике. Сам он дремал в кресле. Я вымыла руки и поднялась к себе.

Часы показывали начало второго. Я переоделась в безразмерную футболку оливкового цвета и темные джинсы. Порывшись в ящиках, выудила слитный черный купальник, которому было уже три года, и сложила его вместо нового с оторвавшейся розочкой. Собрала волосы в высокий хвост, съела конфету, набросила сверху куртку и, уверенная в том, что народу в бассейне будет предостаточно, вышла из дома.

Каким же было мое удивление, когда я вновь вошла в пустой холл. Замешкавшись, вышла из здания, чтобы внимательно взглянуть на двери. И точно, на прозрачном стекле висел листок с предупреждением о технических работах, в связи с чем «Баттерфляй» начнет функционировать в обычном режиме лишь со следующей недели.

Только я собралась уходить, как дверь отворилась.

— Злата, — противные губы на лоснящимся лице растянулись в приторной улыбке.

— Здрасьте, — буркнула я, отступив на шаг.

— Заходи-заходи.

— Но здесь написано, что...

Павел прикрыл веки и легонько кивнул головой.

— Не обращай внимания. Заходи.

Где-то под ребрами меня кольнуло. Я прижала руку к боку и непроизвольно зажмурилась.

— Извините, кажется, мне нужно в больницу.

Павел тотчас оказался возле меня и тронул за руку. Я дернулась от нахлынувшего отвращения. Не терплю, когда меня касаются посторонние. А особенно такие личности, как Павел.

— В тренерской есть аптечка. Выпьешь Но-шпу и поезжай.

Я покачала головой, развернулась и направилась в сторону остановки.

В голове звенело:

Бежать. Бежать. Бежать.

Я неслась по утоптанной земле, наступала в лужи. Заляпанные штаны не беспокоили, волновали лишь шаги за спиной. Есть они или нет? Всю дорогу переживала, что Павел преследует меня. Но я ошиблась. Конечно, он не мог просто так покинуть спорткомплекс, чтобы пуститься в погоню за мной. Зачем? Средь бела дня насильно поволок бы меня в тренерскую? Я поджала губы, ощущая неумеренно бьющийся пульс.

Села в первый же автобус, не глянув номер. Ехала, ехала, ни о чем не думая. Затем вышла, перешла небольшую дорогу. Оценила надгробия, туман над которыми был не слишком густым. И резко остановилась.

Надгробия?

Вырвав себя из мрачных мыслей о Павле, осмотрелась. Передо мной призывно и величественно возвышался дом на Верёвочной. Неужели в попытках спастись я приехала не домой, а сюда?