Семьдесят третий

Базальтовый град ударил со страшной силой. Острые, как бритва, осколки камня на огромной скорости вгрызались в сочленения лап, крушили суставы и выбивали куски многослойной серо-стальной кости. Сцепившийся монолит крабов впервые качнулся. В самом центре полукруга, куда пришёлся основной удар нашей батареи, осколки просто перемололи тварей в серую кашу из хитина и слизи. Особи-барабанщики за их спинами сбились с ритма, их утробный перестук на мгновение затих.

Но Корпус Прорыва Йору был слишком массивен. Задние ряды крабов, наступая на разбитые панцири своих сородичей, упрямо восстанавливали сплошную стену и продолжали толкать свой строй вперёд, неумолимо приближаясь к позициям нашей пехоты.

— Перезарядка, псы! — заорал я своему десятку, хватаясь за рукоять лебёдки. — Вколачивай стопор, малец!

Девять моих рабов на одном лишь автоматизме снова закрутили ворот онагра, ломая ногти и хрипя от натуги.

Две собранные из остатков когорты линейной пехоты Железного Владыки — тысяча две сотни закованных в чёрную сталь рубак — слаженно двинулись вперёд, сходя с бруствера. Уцелевшие стрелки корпуса поддержки на валу и наши пятьдесят пращников-магоги на уступе выдали шквальный навесной залп, засыпав свинцом щели в панцирях крабов.

Обученные легионеры при поддержке выживших стрелков профессионально врубились в качающуюся стену паучьего Роя. Слитный, страшный удар тяжёлых щитов о серую кость панцирей заглушил даже перестук паучьих барабанщиков. Латники Легиона работали как единый мясной конвейер: короткие мечи вонзались в сочленения лап, ломали суставы и вываливали наружу серую слизь. Пауки яростно огрызались, щёлкая жвалами и пытаясь пробить бронированные доспехи демонов, но строевой монолит Владыки было уже не остановить.

Мои девять рабов с хрипом загнали лебёдку на последний щелчок. Малец одним движением вбил чеку, а двое других уложили на лоток свежую бочку с адским огнём.

— Огонь, сукины дети! — заорал я.

Рычаг сорвался, и вслед за моим онагром глухо ухнули остальные семь машин Урга. Мы дали залп. Восемь бочек с адским огнём ушли за спины хитиновых крабов, взрываясь фиолетовым пламенем прямо на головах прячущихся там шаманов и особей-барабанщиков. Подземная вибрация под базальтом лагеря мгновенно стихла. Особи-барабанщики замолчали навсегда.

Выжившие маги-портальщики у сбоящего разлома в тылу тоже не остались в стороне. Понимая, что если вал прорвут, их шкуры пойдут на коконы первыми, они судорожно сотворили то, что могли наколдовать в хаосе рушащегося междумирья. Короткий багровый импульс сорвался со стороны порталов и накрыл передовую линию боя, со скрежетом плавя хитин крабов и ослепляя тварей.

Корпус Прорыва Йору окончательно опрокинулся. Бронированная полукруглая стена рассыпалась на куски, превращаясь в паническое месиво бегущих назад тварей.

В эту же секунду левая скала снова содрогнулась. Мастер Механизмов закончил долгую перезарядку. Пятьдесят больших баллист сухо щёлкнули, отправив сокрушительный залп в спину отступающему врагу. Тяжёлые кованые стрелы насквозь прошивали бегущих крабов, пригвождая их к выжженному каменистому полю десятками.

Старший Псарь у подножия нашего утёса с сухим треском опустил латную перчатку. Металлическое кольцо разомкнулось, и ровно сто выживших адских гончих лавиной вылетели из-за бруствера. Огромные, дымящиеся серой псы с яростным рыком устремились вслед за убегающей хитиновой мелочью, на ходу вгрызаясь в суставы крабов и добивая уцелевших на поле. Перешеек остался за нами.

Я опустил руки, чувствуя, как горячая базальтовая гарь забивает горло. Ург рядом наконец убрал тесак и медленно выдохнул.

Тяжёлые, мерные шаги со стороны серпантина заставили меня обернуться. К нашему уступу поднимался сам Мастер Механизмов. Его шестирукий силуэт в копоти выглядел зловеще, а сложная система линз на левом глазу с сухим щелчком фокусировалась на Урге. Шестерёнки на его наплечниках бешено вращались. Технократ подошёл вплотную, тяжело дыша.

— Ты что устроил, кусок гнилого мяса?! — металлический голос Мастера Механизмов проскрежетал так, что у меня зубы заныли. Он со свистом опустил тяжёлую плеть прямо на базальт капонира в паре сантиметров от сапог Урга. — Две сотни поддержки! Две сотни бойцов сгорели к херу из-за твоих кривых бочек! Я тебе лично вторую клешню отрублю!

Ург даже не шелохнулся. Однорукий ветеран стоял, вытянувшись по струнке, и тупо смотрел прямо в щёлкающие линзы командира.

— Виноват, Мастер, — хрипло вытолкнул Ург, не отводя взгляда. — Бочки столкнулись в воздухе. Паршивая случайность. Но центр крабов мы запечатали щебнем наглухо, ни одна тварь к катапультам Джефа не прорвалась.

Мастер Механизмов занёс массивный верхний манипулятор, собираясь перетянуть ветерана плетью по хребту, но так и замер на полпути.

Небо над Железным Лесом вспыхнуло. Сразу за этим из глубины чащи раздался такой оглушительный, пронзительный вой, что у меня перепонки едва не лопнули. Это был крик абсолютного, первобытного голода.

Адские гончие, которые только что яростно рвали крабов на поле, мгновенно затихли. Огромные, дымящиеся серой псы в диком страхе развернулись и лавиной понеслись обратно к брустверу, поджав хвосты и скуля как побитые щенки. Они спасали свои шкуры, полностью наплевав на команды Старшего Псаря.

Мастер Механизмов резко опустил руку с плетью, его линзы лихорадочно защёлкали, перестраивая фокус на горизонт. Время судов Легиона кончилось. Шестирукий технократ повернулся к Ургу, быстро убирая плеть на пояс, и шумно выдохнул сквозь стальную решётку шлема:

— Ладно, Ург! Некогда сейчас разбираться. Это твой последний шанс! Если останемся живы — продолжим разговор!

Инженер развернулся и со всей прытью, на которую были способны его поршни, поспешил обратно к своим пятидесяти баллистам на левую скалу.

А мы, замерев у рамы онагра, смотрели, как небо стремительно закрывает гигантский паук. Чёрное марево над кронами стальных деревьев разорвалось, и на каменистое поле выползла туша таких размеров, что три прошлые матки показались бы рядом с ней букашками. Огромные, обросшие шипами хитиновые лапы застилали небосвод, заслоняя тучи, а из каждого сочленения его брони струился ядовитый туман.

Но самым страшным было то, что находилось на его чудовищной лоснящейся спине. Восседая на живом костяном троне между панцирных наростов, там замер сам Матриарх Великого Роя. Повелитель Йору пришёл лично, чтобы стереть Восьмой Легион с этого базальта.

Очень медленно огромная туша двинулась вперёд, сотрясая каменистое поле каждым шагом своих членистых лап.

Сзади раздался нарастающий, яростный топот — со стороны полуострова вернулась наша кавалерия, полностью, во весь опор влетая на центральный плац. Лоснящиеся от токсичной пены Кошмары хрипели, занося копыта. А далеко позади них, прорываясь сквозь серую изморозь тракта, быстрой рысью уже подходила первая центурия линейной пехоты.

Матриарх остановился у самой кромки Железного Леса. То ли ждал, пока подтянутся его основные многотысячные силы, то ли просто рассматривал нас как на ладони. Без силы уничтоженного Падшего и архиличей противопоставить этому чудовищу было нечего. Да и будь они живы — здесь бы сам Лорд Гаап не справился в одиночку.

В моей голове закрутились безумные мысли. Как этот монстр вообще оказался здесь? Потребовалось бы три месяца, чтобы добраться сюда с основного континента Йору. Портал? Или он изначально находился где-то совсем недалеко, обходя свои владения? Но Матриарх был слишком велик. Мы для него были просто песчинками на этом базальте.

Центурии внизу на плацу приняли единственное возможное, трусливое, но спасительное решение. Вместо того чтобы остаться и гарантированно умереть под лапами гиганта, Центурион сорвал голос в громовом крике:

— Всем в портал! Бросаем всё! Спасаемся!

Приказ разорвал остатки строя. Легионеры линейных когорт начали лихорадочно пятиться к багровому разлому в тылу.

— Рабы обоза! Оставить их там, где есть! — полетел новый жёсткий приказ офицеров.

Я не стал ждать повторения приказа. Смерть стояла прямо перед нами, и воздух уже пропитался удушливым, кислым запахом яда Матриарха. Бросив рукоять онагра, я рванул вниз по серпантину утёса, едва не сбивая с ног канониров из соседних расчётов. Рядом, тяжело хрипя и перебирая уцелевшей рукой, во всю прыть бежал Ург. Нам нужно было успеть добежать до плаца, пока багровая щель портала не схлопнулась.

На секунду я скосил глаза назад, на наш брошенный онагр. Весь мой расчёт — малец и двое здоровяков на лебёдке — так и остались стоять на капонире. Прикованные тяжёлой, глухой цепью к базальтовому основанию орудия.

Я бежал зная, что оставляю их здесь на страшную, мучительную смерть. Мальчишка-раб тупо смотрел мне вслед, его губы беззвучно шевелились, но в его лице уже не было даже паники — только мёртвое, пустое понимание того, что их просто вычеркнули из списков живых. Остальные замерли у колеса, даже не пытаясь дёргать цепи. Они были просто отработанной грязью, которую Легион Гаапа бросал на растерзание Рою.

Рокот разнёсся над нами. Оглушительный, вибрирующий звук сотряс базальт перешейка. С колоссальных лап твари сорвалось заклинание. Плотная, высокая волна ядовитого, грязно-зелёного тумана лениво отделилась от кромки леса и тяжело поползла в нашу сторону, пожирая чистое пространство.

Я уже стоял у самого входа в портал. Спину обжигало багровое марево разлома, но я упрямо высматривал в хаосе плаца Илу. Вглядывался в серую изморозь тракта — успеет или нет? Прорвётся её лазурный плащ сквозь эту ядовитую стену, или она останется там, на полуострове, вместе с тремя застрявшими центуриями, которые так и не успели подойти к точке эвакуации? На раздумья секунд не оставалось.

Зелёная волна катила вперёд, стремительно затапливая плато, и когда она сплошным ковром закрыла наш уступ с брошенными онаграми и рабами, я услышал их крики. Дикий, захлёбывающийся вой сотен глоток брошенных рабов захлестнул перешеек Йору. Кислотный яд Матриарха заживо разъедал их кожу, плавил плоть до костей и выжигал лёгкие с первого же вздоха. Они горели в этом тумане, заживо прикованные цепями к металлу станин.

Я отвернулся и прыгнул в портал.

Багровая изнанка междумирья рванула навстречу, ослепляя и вышибая воздух из груди. За мной, жёстко удерживая строй, заходили последние воины линейной когорты. Самым последним, когда зелёная пена яда уже лизала край багровой пуповины, в разлом шагнул наш Центурион. Глава закрылась.

В казармы осадного парка мы вломились в шоке и глухом, давящем трауре. Ещё вчера мы считали себя непобедимой армией, а сегодня потеряли всё — бросили на Йору пушки, обозы, ресурсы и три чёртовы когорты линейной пехоты. Канониры молча сидели по нарам, тупо уставившись в пол. Никто не снимал латы. Все понимали: за такой позорный отход Легион заставят платить кровью.

Дверь казармы с грохотом сорвалась с петель, ударившись о каменную стену. В проходе стоял сержант Джеф. Лицо его было белым от ярости. Он целенаправленно, тяжело чеканя шаг, дошёл до нары, у которой сидел Ург, и без лишних слов с размаху влепил однорукому ветерану тяжёлой латной перчаткой прямо по черепу.

Ург отлетел на доски, глухо хрипя. Джеф не остановился — он подскочил, выдал ветерану серию жестоких, бешеных ударов сапогами по рёбрам, вымещая всю свою панику и страх.

— Однорукое дерьмо! — сорванным, сиплым рёвом орал Джеф, тяжело дыша и хватая Урга за шиворот, прижимая к стене. — Две сотни стрелков! Из-за твоих грёбаных бочек весь правый фланг спёкся в железо! Лорд Гаап уже в цитадели. Завтра рассветное построение всего Легиона. И это, сука, твоя последняя ночь, понял меня?! Завтра на плацу тебя пустят в расход! Лично под топор палача пойдёшь, смертник!

Джеф с силой швырнул Урга обратно на нары, сплюнул на каменный пол и, тяжело дыша, быстрыми шагами вышел из казармы.

В помещении воцарилась гробовая, леденящая тишина. Сон не шёл ни к кому. Адреналин после каменистого поля Йору и бешеного бега к порталу до сих пор стучал в висках, вышибая любые мысли о передышке.

Ург медленно сел на нарах, вытирая рукавом тёмную кровь, сочащуюся из разбитой губы. Он не злился на Джефа. Он просто всё понимал. Две сотни сгоревших сослуживцев Легион не простит.

Ветеран тяжело вздохнул, опустив голову на уцелевшую ладонь, и неожиданно для всех начал рассказывать. Тихо, хрипло, словно просто выговариваясь перед смертью:

— Я ведь всё детство спину гнул, — глухо бормотал Ург, глядя на свои потрескавшиеся, грязные пальцы. — Копал эту проклятую, серую землю на ферме у родителей. Помогал им грибы выращивать чёртовы светящиеся споровики в удушливых низинах. Год за годом, в дерьме и сырости. Единственный шанс чего-то добиться в этой жизни, вылезти из этой грязи и стать кем-то — это было попасть в Легион.

Он замолчал, и на его изуродованном лице проступила такая тяжёлая, глубокая горечь, что у меня внутри всё сжалось. Он понимал, что это финал его пути, который начался на грибной ферме, а закончится завтра на рассвете под тесаком бичевателя.

Ург поднял голову и обвёл взглядом казарму, прощаясь со всеми нами.

— Судьба-злодейка, столкнуть бочки в воздухе Такое раз в тысячу лет бывает, а прилетело мне.

Ветераны осадного парка, сидевшие на соседних нарах, молча кивали. Никто не пытался его утешить, никто не говорил глупостей вроде «авось пронесёт». Это был Восьмой Легион. Здесь все умели считать трупы и знали законы Герцога Гаапа. Они понимали, что завтра на рассвете Урга действительно казнят на глазах у всех, и эта душная ночь в казарме — его последние часы среди живых.

Глава 9

Утро в Омуте не принесло прохлады. На огромном плацу нас выстроили на рассвете. От былой шеститысячной армии Легиона остался жалкий огрызок — чуть больше полутора тысяч выживших демонов, канониров и всадников. Вся кавалерия на Кошмарах, успевшая выскочить с полуострова, замерла плотным строем в восемьсот клинков. Рядом с ними стояла единственная уцелевшая, свежая когорта линейной пехоты — шестьсот тяжёлых рубак, которые первыми успели добежать до разлома. Остальной плац занимали мы — остатки осадного парка и горстка раненых, обожжённых защитников вала. Остальные три когорты линейных пехотинцев и боевые маги вместе с Илой остались там, за запертыми вратами Йору.

Я стоял в шеренге осадного парка. Плечо к плечу со мной замер Ург, его единственная рука рефлекторно подёргивалась. Все ветераны косились на Урга, понимая, что после вчерашних угроз Джефа жить ему осталось считанные минуты.

А потом явился хозяин. Пространство над помостом пошло тяжёлыми, маслянистыми складками, и высший Архидемон, Герцог Бездны, шагнул на камни прямо из пустоты. Его колоссальная фигура в тяжёлых доспехах из тёмного адаманта словно поглощала свет. Из-под закрытого глухого шлема, увенчанного загнутыми назад рогами, ровным, леденящим сиянием горели четыре узкие щели глаз.

— На колени, — негромко произнёс Лорд.

Этот голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но каждый из нас услышал его прямо у себя в черепе. Слитный, оглушительный грохот прокатился по Омуту — уцелевшие кавалерийские отряды, линейная когорта и канониры одновременно рухнули коленями на острые камни.

Лорд Гаап медленно пошёл вдоль помоста, заложив руки за спину.

— Восьмой Легион, — Гаап остановился по центру, глядя сверху вниз на коленопреклонённое чёрное море. — Моя гордость. Вы бежали. Вы повернулись спиной к врагу по приказу труса и бросили на той стороне три когорты пехоты. Кто командовал отходом в лагере?

Из первых рядов, гремя латами, поднялся наш выживший Центурион. Огромный высший демон войны сейчас выглядел жалко, опустившись на одно колено прямо перед помостом Герцога.

— Лорд Гаап Мой Лорд, — голос Центуриона сорвался на хрип. — Силы были неравны. Матриарх пришёл лично. Без поддержки магов мы бы просто легли на том базальте за пять минут. Я принял решение спасти костяк Легиона Спасти кавалерию и свежую когорту

— Ты принял решение проявить трусость, — перебил его Гаап. — Вы должны были лечь там, забить глотки этих тварей своими трупами, легионы Гаапа никогда не отступают. И это незыблемо было веками. Ты выбрал позор.

— Мой Лорд! — Центурион вскинул две правые руки в умоляющем жесте. — Мы не бежали! Мы отходили по очереди, давая спастись всем, кто был там!

— Именно поэтому ты ещё жив и говоришь со мной, — Гаап медленно протянул руку вперёд. Из его латной перчатки лениво сорвался тонкий, угольно-чёрный луч.

Центурион даже не успел вскрикнуть. Чёрное пламя за секунду окутало его огромную тушу. Доспехи начали плавиться, стекая на камни раскалённой жижей, а сам командир на глазах превращался в обугленный, рассыпающийся скелет. Через три секунды на камнях перед помостом осталась лишь кучка серого пепла и перекошенный адамантовый шлем.

Ни один мускул в строю не дрогнул. Дисциплина Бездны держала нас крепче любых цепей.

Гаап опустил руку и перевёл взгляд на остатки Легиона.

— Вы решили, что можете сами судить, когда умирать, а когда бежать, — чеканя каждое слово, произнёс Герцог. — За трусость и сдачу позиций — децимация. Всем командирам когорт, сотникам и сержантам, уцелевшим при эвакуации — выйти вперёд.

Сзади и впереди меня началось движение. Выжившие офицеры линейной когорты, командиры кавалерийских отрядов и сержанты осадного парка начали подниматься с колен. Сержант Джеф, бледный, с трясущимися губами, шагнул из первых рядов инженеров. Мастер Механизмов тяжёлым шагом двинулся вперёд, его поршни работали с жалобным скрежетом. Всего перед помостом выстроилось около тридцати человек — всё уцелевшее руководство.

Я осторожно скосил глаза на однорукого. Ург стоял на коленях, и на его изуродованном лице, прямо поверх синяков и запёкшейся крови от вчерашних побоев Джефа, играла широкая, злая, абсолютно безумная улыбка. Он единственный во всем полуторатысячном Легионе улыбался, глядя на выстроившуюся шеренгу обречённого начальства. В его единственном глазу горело дикое торжество. Ветеран понимал: его ночные молитвы какому-то неизвестному мне богу дошли точно по адресу, и дошли как надо. Высшая справедливость Бездны разворачивалась прямо у него на глазах — Легион вырезал собственных командиров подчистую.

— Вы допустили позор, — произнёс Герцог, глядя на тридцать замерших офицеров. — Своей кровью вы смоете клеймо трусости с Легиона. Казнить. Всех. На глазах у их расчётов и когорт.

Каратели Главного Бичевателя слаженно выхватили тяжёлые, широкие тесаки-косари. Никакой пощады. Огромная шеренга палачей одновременно встала за спинами офицеров и сержантов, заставив их опуститься на колени прямо там, на базальте плаца, перед строем их собственных солдат.

Ург продолжал улыбаться своей страшной, окровавленной улыбкой, не сводя взгляда с затылка стоящего впереди Джефа.

Широкий, слитный замах тридцати топоров.

Сухой, оглушительный хруст разрубаемых костей и кованого металла наплечников прозвучал в абсолютной тишине плаца. Тридцать голов одновременно покатились по базальтовой крошке, оставляя густые, тёмные следы. Тела инженеров, Железных Владык и самого Мастера Механизмов ещё секунду сидели ровно, а затем тяжело завалились набок, заливая плац чёрной кровью. Прежний командный состав перешейка был уничтожен подчистую. У Легиона больше не осталось командиров.

Когда покатившиеся головы замерли на камнях, пространство позади Лорда Гаапа снова пошло маслянистыми складками. С сухим, электрическим треском открылся новый портал.

Из него на помост вышел тот, кто должен был занять пустующее место — новый командир Восьмого Легиона. Это был Падший по имени Нэкаэль, один из низших чинов бунтарей Бездны. Высокий, поджарый, в матовых воронёных латах, из-за спины которых торчали два обглоданных, кожистых крыла, он обвёл полуторатысячный строй легионеров ледяным, расчётливым взглядом узких серых глаз. В нём не было ярости Гаапа, но веяло мёртвой, механической исполнительностью.

Лорд Гаап медленно повернулся к нам, и его стальной голос в последний раз бахнул внутри наших черепов:

— Я оставляю вас с новым командиром. Отныне Нэкаэль — ваша высшая воля. Но позор не смывается одной лишь кровью офицеров. Чтобы покрыть колоссальные убытки, которые я понёс из-за вашей трусости, брошенных орудий и ресурсов, я урезаю жалованье всему выжившему составу Легиона. На пять лет. Вдвое. Каждому канониру, всаднику и пехотинцу. Вы будете пахать на износ за гроши, пока не отработаете каждую потерянную на Йору деталь. Смирно!

Гаап развернулся и вместе со своей свитой бесшумно растаял в тяжёлом маслянистом воздухе Преисподней, оставив нас на помосте наедине с Нэкаэлем.

Падший сделал два размеренных шага к краю помоста. Он заговорил, и его голос — сухой, лишённый всяких эмоций — ровно разнёсся над залитым кровью плацем.

— Сегодня день вашего позора, — произнёс Нэкаэль, и каждое слово ложилось на камни тяжёлым свинцом. — Запомните его. Запомните этот запах крови ваших командиров и пепел Центуриона. Вы — Легион, который побежал. Вы — те, кто выжил только потому, что Лорд проявил милость и дал вам шанс отработать свои жизни.

Падший замолчал, давая нам прочувствовать всю глубину нашего унижения, а затем жёстко продолжил:

— Завтра на рассвете я представлю вам новых командиров подразделений. По моей воле они полностью расформируют и соберут заново все когорты, отряды кавалерии и осадный парк. Старой структуры больше нет. Из вашего числа — из тех рядовых и ветеранов, кто проявил стойкость на валу — выберите себе новых младших командиров. И я советую вам подумать очень хорошо, кто именно из вас хочет ими стать. Власть в Восьмем Легионе отныне придётся заслуживать с самого низа.

Нэкаэль медленно перевёл взгляд на кучу обезглавленных тел инженеров и Железных Владык, у ног которых всё ещё лениво дымился шлем Центуриона.

— Думайте и служите так, чтобы ваша голова в следующий раз не оказалась лежащей на этом плацу в качестве урока для остальных. Помните о цене трусости и помните об урезанном жалованье. Мне нужны преданные псы, а не стадо, бегущее к порталу при виде паука.

Падший резко вскинул руку в латной перчатке, обрывая собственную речь:

— Всем разойтись по казармам! Привести себя и своё оружие в полный порядок. Утром — общее построение. Начать движение!

Нэкаэль развернулся и ровным, чеканным шагом ушёл в глубь цитадели.

Над плацем Омута повисла мёртвая, звенящая тишина. Никаких команд не прозвучало — вырезать подчистую сержантов и офицеров означало оставить полторы тысячи солдат без единого командира. Но дисциплина Бездны сидела глубоко в костях. Без всяких приказов, повинуясь лишь вековому инстинкту муштры, подразделения Легиона начали слаженно разворачиваться.

Полторы тысячи рядовых воинов, канониров и всадников молча тронулись с места, покидая залитый чёрной кровью базальт. Ург шёл рядом со мной, угрюмо глядя под ноги и переваривая слова нового командира. В осадном парке наступало время тотального передела власти.

Вечером в казарме осадного парка гудел удушливый, злой гул. Никто не спал. Все ветераны, сгрудившись у центральных нар, яростно обсуждали речь Падшего и его предложение набрать новых младших командиров из числа выживших.

Я с другими новичками сидел и молча слушал. Нам до любых командирских должностей были ещё долгие годы жестокой службы и сотни мясорубок, так что лезть в эти тёрки ветеранов было равносильно самоубийству.

— Слыхали, что Нэкаэль выдал? — зло процедил Ол, его багрово-красная кожа так и лоснилась от едкого пота. — «День вашего позора». Словно мы сами в портал побежали! Джефа под корень, Мастера под корень Вся верхушка пластом легла, а нам теперь за это половину жалованья пять лет получать!

— А ты чего хотел, краснокожий? — глухо отозвался из угла один из старых ветеранов-инженеров, остервенело соскабливая ножом нагар с нагрудника. — Легион Гаапа убытки не прощает. Гаап — он как бухгалтер Бездны, только вместо счётов у него топоры. Недосчитался трёх когорт на Йору — плати башками командиров. Мясо всегда идёт по скидке.

— Да в гробу я видел такую бухгалтерию! — Ол резко швырнул свою куртку на нары. — Джеф вчера мне рёбра чуть не проломил, пока Урга сапогами потчевал. Орал, что завтра нас всех на смазку пустят. И где теперь Джеф? Лежит на плацу, рот базальтовой крошкой забит. Ни за что ведь сдох! Просто стоял в первой шеренге, когда Герцог решил Легиону голову обновить.

— Вот именно, что ни за что! — подал голос другой ветеран с батареи онагров. — Система сбоит, портал дышит на ладан, а крайним сделают тебя. Примет новый Падший завтра очередное «тактическое решение» отступить, а на рассвете палач Бичевателя снова выйдет топором махать. Ну уж нет. Лучше я буду живым рядовым канониром, крутить ворот за чёрствый сухарь, чем нацеплю эти сержантские лычки и буду каждую ночь гадать, с какой стороны топор прилетит.