Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 4

В тусклом, голубоватом свете этот шрам казался живым — он пульсировал в такт её дыханию, в такт её сердцу, в такт той тишине, которая висела над лагерем, как саван.

— Ты не спал, — сказала она, не оборачиваясь. Голос её был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась глубокая, тянущая усталость — такая, которая бывает не от бессонницы, а от того, что слишком много видела и не могла забыть.

— Не спал, — ответил он, поднимаясь и отряхивая колени. Пыль — серая, маслянистая, поющая — поднялась в воздух тонкими струйками, закружилась, запела тихо, почти неслышно. — Думал.

— О чём?

— О Гарме. О том, что будет сегодня. О том, как можно смотреть в глаза человеку, которого разрушил, и не чувствовать себя палачом.

Ирис повернулась к нему. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — он увидел не страх. Понимание. Глубокое, почти болезненное понимание того, что он чувствует. Она сама проходила через это. Много раз. В Ордене, когда не могла спасти пациента. В Пустоте, когда видела, как рассыпаются те, кого она лечила. Она знала, что такое нести чужую смерть на своих плечах.

— Гарм не успокоится никогда, — сказала она. — Он не проиграл — он затаился. Его власть треснула, но не рухнула. Ещё есть те, кто верен ему. Те, кто боится тебя больше, чем его. Те, кому нужен враг, чтобы оправдать свою жестокость. Ты стал этим врагом. И теперь ты должен смотреть на него, не отводя глаз. Иначе он убьёт тебя. Не сегодня — завтра. Не ядом — клеветой. Не клеветой — правдой, вывернутой наизнанку.

Она говорила ровно, спокойно, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, как пепел на снег, как память в забвение. Эйнар слушал, и внутри, под рёбрами, пульсировало что-то — не дар, не страх, не надежда. Согласие. Она была права. Гарм не сдастся. Он будет ждать. Он будет считать. Он будет искать слабость.

— Я знаю, — ответил он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я знаю, Ирис. Я не боюсь его. Я боюсь себя. Боюсь, что однажды я перестану видеть разницу между правдой и жестокостью. Между спасением и убийством. Между зеркалом и мечом.

Она взяла его за руку — холодную, дрожащую, но живую — и сжала её. Крепко. Надёжно. Как обещание.

— Ты не перестанешь, — сказала она. — Потому что ты помнишь. А память — это единственное, что отличает палача от воина. Палач забывает лица. Воин — нет.

III

Брин пришла к ним, когда свет из трещин в камне стал чуть ярче — на Плато наступило утро, если это серое, болезненное состояние можно было назвать утром.

Она шла медленно, опираясь на обломок копья, и её доспех трещал при каждом шаге. Чёрный, маслянистый, покрытый глубокими трещинами, он пульсировал слабым, голубоватым светом. Тише, чем вчера. Усталее. Как будто сама мысль о том, что сегодня может случиться, высосала из него последние силы.

Из трещин сочилась пыль — серая, маслянистая, поющая. Не та, громкая песня, что звучала в «звенящий час», — другая. Тихая, почти неслышная, похожая на шёпот, на вздох, на прощание. Пыль кружилась вокруг её ног, поднималась до колен, до пояса, и Эйнару казалось, что он видит не женщину — призрак. Призрак того, кто когда-то был человеком, а теперь стал памятью о себе.

Рядом с ней, в двух шагах, шёл Рун. Его лицо было бледным, почти белым, под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Топор висел на поясе, пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — сжимали древко так, что костяшки побелели. Он не смотрел на Брин. Смотрел на Эйнара. И в его взгляде — светлом, почти бесцветном, с точечным зрачком — не было ненависти. Был вопрос. Тяжёлый, липкий, как смола. «Почему ты? Почему она смотрит на тебя, а не на меня? Почему ты стал важнее вождя? Почему ты не умер вчера?»

Эйнар встретил его взгляд и не отвёл глаз. Он не знал, что ответить. Не знал, как объяснить Руну то, что не мог объяснить себе. Он не искал власти. Не искал преданности. Не искал любви. Он искал правду. Но правда оказалась тяжелее, чем он думал. Она ломала людей. Она рушила судьбы. Она заставляла жену смотреть на мужа, который ненавидит её, и не знать, как жить дальше.

— Гарм не вышел из шатра, — сказала Брин, и голос её был слабым, едва слышным, как шёпот пыли. — Всю ночь оттуда доносились крики. Не приказы — рыдания. Он бил посуду. Рвал шкуры. Кричал, что ты — Наблюдатель, пришедший забрать его душу.

Она замолчала, перевела дыхание. Её грудь под треснувшим доспехом вздымалась тяжело, с присвистом. Пыль из трещин сочилась быстрее, когда она дышала, и Эйнару показалось, что он слышит не только дыхание — он слышит, как её тело рассыпается. Медленно, неотвратимо, как рассыпаются кости под тяжестью времени.

— Воины слышали, — продолжала Брин. — Им страшно. Не перед тобой — перед ним. Вождь не должен рыдать. Вождь не должен бояться тени пустого. Он потерял лицо. А тот, кто потерял лицо, теряет власть.

Она говорила, и в её голосе не было радости. Не было злорадства. Была усталость. Глубокая, беспросветная усталость человека, который слишком долго ждал и наконец дождался — но не того, на что надеялся.

— Он не потерял власть, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, но в этой ровности была горечь. — Он просто увидел правду. А правда — это зеркало. И в этом зеркале он не узнал себя.

Брин посмотрела на него долго, изучающе. В её глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — мелькнуло что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Понимание.

— Ты говоришь как Патриарх, — сказала она. — Как тот, кто не смотрит, но видит. Берегись, пустой. Такие речи убивают. Не тех, кто их произносит — тех, кто их слышит. Гарм слышал. Он никогда не простит тебе этого. Никогда.

Она развернулась и пошла обратно в лагерь, не дожидаясь ответа. Рун — за ней, молча, как тень, как цепь, как приговор. Их тени — длинная, чёрная, правильная, и короткая, бледная, почти невидимая — лежали на чёрном камне, пересекаясь в одной точке. И в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало холодно.

IV

Хьялмар появился у костра, когда Эйнар уже собирался идти к краю лагеря — туда, где чёрные камни круга уходили в серую, маслянистую дымку. Он шёл тяжело, опираясь на боевой посох, и его лицо было бледным, измождённым, с глубокими царапинами на щеке — след от копья Стража, которое прошло в волосе от смерти. Но в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было усталости. Была тревога. Та самая, которую он не мог показать воинам, но мог позволить себе здесь, в тишине, перед новым днём.

— Гарм зовёт тебя, — сказал он, не здороваясь. — Не на суд — на разговор. Один на один. У старого камня. Того, что за лагерем, где мы хоронили павших. Он сказал, что хочет… поговорить. Без свидетелей. Без оружия. Без лжи.

Эйнар замер. Внутри, под рёбрами, дар пульсировал — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он попытался заглянуть в будущее — увидеть, что ждёт его у старого камня, — но дар молчал. Только пустота. Только тьма. Только ожидание.

— Он хочет убить меня, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не словами — кинжалом. Не при всех — в тени. Не сегодня — завтра. Он хочет, чтобы я пришёл один, и тогда он сделает то, что не смог сделать вчера.

Хьялмар покачал головой. Медленно, тяжело, как качается старая ветка на ветру, как качается память под тяжестью лет. Его лицо стало ещё бледнее, и Эйнару показалось, что он видит не воина — старика. Уставшего старика, который слишком долго сражался и не знал, когда это кончится.

— Может быть, — сказал он. — А может быть, он действительно хочет говорить. Он сломлен, пустой. Не ты — зеркало. Он увидел в нём не своё лицо — свою смерть. Не ту, что приходит с топором, — ту, что приходит тихо, как время, как забвение.

Хьялмар замолчал, провёл рукой по лицу, стирая пыль и пот. Его пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — дрожали. Не от холода — от напряжения, которое наконец находило выход.

— Он боится не тебя — пустоты, — продолжал Хьялмар. — А ты — её голос. Ты — её лицо. Ты — её память. Он хочет заключить с тобой сделку. Или умереть, пытаясь. Я не знаю. Я не пророк. Я только воин, который устал ненавидеть.

Он замолчал. Эйнар молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно. Где-то в лагере заплакал ребёнок — тонко, надрывно, как плачут только дети в Пустоте, когда видят сны о том, чего не было и не будет.

— Я пойду, — сказал Эйнар наконец, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Не потому, что верю ему. Потому, что если я не пойду — он победит. Он скажет, что я струсил. Он скажет, что я боюсь правды. А правда — это единственное, что остаётся, когда всё остальное исчезает. Я не боюсь правды.

— Тогда я пойду с тобой, — сказал Хьялмар, и в его голосе появились новые нотки — не просьба, не приказ, а что-то другое, похожее на мольбу. — Не как свидетель — как щит. Если он ударит — я успею. Если нет — я просто постою рядом. Ты не должен быть один.

— Нет, — ответил Эйнар, и голос его стал твёрже, как у человека, который уже всё решил и не собирается отступать. — Ты останешься здесь. Если я не вернусь через час — приходи. Но не раньше. Дай мне время. Дай ему время. Дай правде время.

Хьялмар смотрел на него долго, изучающе. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Уважение.

— Хорошо, пустой, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я буду ждать. Ровно час. Ни больше, ни меньше. И если ты не вернёшься — я приду за тобой. И приведу всех, кто верит тебе. И мы посмотрим, чья правда сильнее.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Его тень — длинная, чёрная, правильная — упала на чёрный камень, пересеклась с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало тепло.

V

Ирис подошла к нему, когда он уже собрался идти. Её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался.

— Ты идёшь к нему без оружия, — сказала она. — Это смело. Или глупо. Или то и другое вместе. Но я не прошу тебя остаться. Я только прошу — вернись. Если сможешь. Если нет — я пойму.

— Я вернусь, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не потому, что я сильный. Потому, что ты ждёшь. А ждать — это тяжелее, чем умирать. Я не хочу, чтобы ты ждала напрасно.

Она взяла его за руку — холодную, дрожащую, но живую, — сжала её на секунду, на две, на три. Потом отпустила.

— Иди, — сказала она. — Я буду здесь.

Он пошёл.

Часть вторая: Тот, кто не смотрит

VI

Путь к старому камню лежал через южный край лагеря, мимо чёрных скал, которые уходили вверх, в серое, пустое небо, и вниз, в такую же серую, пустую землю.

Эйнар шёл медленно, и ему казалось, что он идёт не по камню — по времени. По той самой трещине, которая расколола мир много веков назад. По краю, за которым — пустота. Или ответ. Или то и другое вместе.

Пыль под ногами была сухой, маслянистой, она хрустела, как старая, высохшая кость, и пела — тихо, далёко, почти не слышно. Но сегодня в её песне было что-то, чего он не слышал раньше. Не боль, не память, не надежду. Прощание.

Он вспомнил, как много лет назад, в Терновой Гриве, он впервые услышал песню пыли. Ему было тогда лет семь, не больше. Дар только проснулся — он увидел смерть Торкеля в серебряном кулоне, висевшем на шее у его матери. Пыль тогда пела громко, отчаянно, безнадёжно. Он не понял слов — понял боль. Боль того, кто знает, что умрёт, но не может ничего изменить.

Теперь он понимал больше. Пыль пела о тех, кто рассыпался. О тех, кто стал частью этого места. О тех, кто ждал, когда кто-нибудь придёт и услышит.

Он шёл, и пыль пела. И в её песне, в её звоне, в её бесконечной, древней мелодии, было что-то, от чего ему хотелось закрыть уши. Но он не закрывал. Он слушал. Потому что если не он — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что он — пустой. А пустые слышат то, что другие не слышат.

Чёрные скалы по обе стороны тропы были гладкими, маслянистыми, на них не было ни одного отражения — только пустота. Эйнар смотрел на них, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Он знал, что эти скалы видели многое. Смерти. Рождения. Клятвы. Предательства. Они помнили тех, кто уже рассыпался. И они ждали. Как он. Как Гарм. Как все.

VII

Старый камень был не таким, как другие.

Он лежал в небольшом углублении, окружённый обломками костей — не человеческих, звериных, с длинными, острыми клыками, которые смотрели вверх, как копья. Кости были старыми — Эйнар видел это по потрескавшейся поверхности, по жёлтому, болезненному цвету, по тому, как они крошились от малейшего прикосновения ветра.

Камень был чёрным, гладким, отполированным до маслянистого блеска тысячами дождей, которых здесь никогда не было. На его поверхности не было ни пыли, ни пепла, ни памяти. Только пустота. И ожидание.

Гарм сидел на этом камне.

Он был не в доспехе — в простой шкуре, серой, вылинявшей, с прорехами на плечах. Шкура была старой — Эйнар помнил её. В ней Гарм сидел на Совете, когда они впервые встретились. Тогда она казалась тёплой, живой, почти родной. Теперь она висела на нём, как мешок, как саван, как память о том, кем он был.

Его костяная пясть лежала рядом, на земле, как мёртвый зверь, как брошенное оружие, как память о власти, которой больше нет. Позвонки рассыпались — не все, но многие. Они лежали в чёрной пыли, и Эйнару показалось, что он слышит их тихий, тоскливый стон. Позвонки прощались. С Гармом. С собой. С тем, что было.

Гарм постарел за одну ночь. Волосы, которые ещё вчера были чёрными с проседью, сегодня стали пепельно-серыми, почти белыми. Лицо осунулось, покрылось глубокими морщинами, которых не было раньше. Кожа висела складками, как старая, высохшая ткань. Руки дрожали — не от холода, от того, что он перестал быть тем, кем был тридцать лет.

Его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — смотрел на Эйнара, и в этом взгляде не было ни гнева, ни ярости, ни страха. Было что-то другое. Пустота. Та самая, которая жила внутри Эйнара теперь, когда его отражение исчезло.

— Ты пришёл, пустой, — сказал Гарм, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Я думал, ты не придёшь. Думал, испугаешься. Думал, пошлёшь вместо себя свою женщину или Хьялмара. Но ты пришёл. Один. Без оружия. Без защиты. Это… это дорогого стоит. Или ничего не стоит. Не знаю. Я больше ничего не знаю.

— Я пришёл, — ответил Эйнар, останавливаясь в десяти шагах от камня. Он не подходил ближе — чувствовал, что Гарму нужно расстояние. Не для удара — для дыхания. — Не потому, что ты позвал. Потому, что я должен был прийти. Потому, что если я не приду — трещина между нами станет пропастью. А пропасть не перепрыгнуть. Её можно только заполнить. Правдой. Или кровью. Я выбираю правду.

Гарм усмехнулся — криво, беззубо, и в этой усмешке, в этой кривой, беззубой улыбке, было что-то, от чего Эйнару стало холодно. Не угроза — согласие. Согласие на то, что он больше не враг. Согласие на то, что он проиграл. Согласие на то, что он должен уйти.

— Ты говоришь о правде, пустой, — сказал Гарм. — А что ты знаешь о правде? Ты, чьё отражение исчезло? Ты, чья тень стала короче, чем умирающий уголь? Ты, кто видит смерти, но не может их предотвратить? Ты называешь это правдой? Я называю это проклятием.

— Может быть, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но это моё проклятие. И я научился жить с ним. Не бороться — нести. Как ты нёс свою власть тридцать лет. Как ты нёс страх своих воинов. Как ты нёс память о тех, кто пал. Ты нёс, и ты устал. Я вижу это. Зеркало показало. Ты боишься не меня — ты боишься своего отражения. Того, кто смотрит на тебя из будущего и не узнаёт.

VIII

Гарм молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять, десять, двадцать.

Пыль вокруг них затихла. Даже она, казалось, ждала. Даже она понимала, что сейчас случится что-то важное. Что-то, что изменит всё. Или не изменит ничего. Но что-то случится.

Потом Гарм заговорил — тише, глубже, печальнее, чем когда-либо.

— Ты прав, пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на сожаление. — Я боялся не тебя. Я боялся того, что ты показал. Свою смерть. Не в бою — в старости. Не от топора — от времени. Не от врага — от забвения.

Он замолчал, провёл рукой по лицу — по бледному, морщинистому лицу, по единственному глазу, по седым, свалявшимся волосам. Его пальцы — тонкие, с узловатыми суставами, с тёмными пятнами на коже — дрожали.

— Я тридцать лет строил клан, — продолжал Гарм, и голос его стал громче, но не от ярости — от боли. — Тридцать лет я убивал, чтобы они боялись. Тридцать лет я лгал, чтобы они верили. Я думал, что если они будут бояться меня — они не предадут. Я думал, что если они будут верить мне — они пойдут за мной в огонь и воду. Я думал, что я — бог. Не человек — бог. А боги не умирают. Не стареют. Не исчезают.

Он сжал кулаки, и костяшки его пальцев побелели. Под ногтями выступила кровь — тёмная, густая, почти чёрная. Он не замечал. Или замечал, но не хотел показывать.

— А ты пришёл, — сказал Гарм, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на отчаяние. — Ты пришёл с запада, с пустотой внутри, с даром, который видит смерти. Ты пришёл и одним зеркалом разрушил всё. Не мечом — отражением. Не словом — правдой. Не силой — знанием. Как мне жить с этим? Как мне смотреть в глаза своим воинам? Как мне держать костяную пясть, если рука дрожит?

Он замолчал. Эйнар смотрел на него, и внутри, под рёбрами, пульсировало что-то — не дар, не страх, не надежда. Жалость. Глубокая, почти болезненная жалость к этому старому, сломленному человеку, который когда-то был вождём. Который когда-то не боялся ни медведя, ни человека, ни даже пустоты. Который когда-то держал в руке топор и рубил головы врагам, не моргнув глазом.

— Ты не должен жить с этим, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, но в этой ровности была горечь. — Ты должен принять это. Принять, что твоя власть кончилась. Что твои воины выбрали не тебя — правду. Что ты не первый и не последний, кто проиграл битву, которую не начал.

Он сделал шаг вперёд. Потом другой. Остановился в пяти шагах от Гарма. Теперь их разделяла только пустота. Та самая, которая жила внутри обоих.

— Это не позор — это жизнь, — продолжал Эйнар. — Жизнь, которая не подчиняется приказам. Жизнь, которая течёт, как вода, как время, как память. Ты не можешь остановить её. Ты можешь только плыть. Или утонуть. Выбирай.

Гарм смотрел на него долго, изучающе. В его единственном глазу — светлом, почти бесцветном, с точечным зрачком — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не гнев, не ярость, не страх. Вопрос.

— А ты? — спросил Гарм. — Ты плывёшь или тонешь? Ты, кто идёт к Мельнице, зная, что не вернёшься? Ты, кто ведёт за собой людей, которые верят тебе больше, чем себе? Ты, кто смотрит в пустоту и не отводит глаз? Ты плывёшь или тонешь?

Эйнар молчал. Смотрел на Гарма, на его сгорбленную спину, на его дрожащие руки, на его короткую, бледную тень. И думал. Думал о том, что он видел. О смертях, которые не мог предотвратить. О людях, которых не мог спасти. О правде, которая оказалась тяжелее любого клинка.

— Не знаю, — ответил он наконец, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как исповедь. — Но я иду. Потому что если я остановлюсь — я умру. Не от клинка — от страха. А страх — это цепь. А я не раб.

Часть третья: Сделка на пепле

IX

Гарм поднялся с камня.

Медленно, опираясь на руки, и его колени хрустнули — сухо, тоскливо, как хрустят старыя кости, когда время берёт своё. Он стоял, сгорбленный, маленький, и его тень — когда-то длинная, чёрная, правильная — сегодня была короткой, бледной, почти невидимой. Как у Эйнара. Как у всех, кто стоит на краю.

Он сделал шаг вперёд, потом другой. Остановился в трёх шагах от Эйнара. Теперь они стояли так близко, что Эйнар чувствовал его дыхание — тёплое, с запахом старой крови и трав, которые заменяли табак в Пустоте. Дыхание было частым, поверхностным — Гарм не мог глубоко вдохнуть. Не от болезни — от страха. Страха перед тем, что он собирался сказать.

— Я хочу заключить с тобой сделку, пустой, — сказал Гарм, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Не с твоим даром — с твоей памятью. Не с твоим именем — с твоей пустотой.

Эйнар замер. Внутри, под рёбрами, дар пульсировал — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он попытался заглянуть в будущее — увидеть, что Гарм предложит, — но дар молчал. Только пустота. Только тьма. Только ожидание.

— Какую сделку? — спросил он, и голос его был ровным, спокойным, но в этой ровности было напряжение.

— Я уйду, — сказал Гарм. — Не сегодня — завтра. Или через неделю. Я уйду в Пустошь один. Без воинов. Без волкодавов. Без имени. Я стану пылью, как те, кто рассыпался раньше. Но я хочу, чтобы ты запомнил меня. Не вождём — человеком. Не врагом — тем, кто боролся до конца. Не трусом — тем, кто признал поражение.

Он замолчал, перевёл дыхание. Его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — смотрел на Эйнара, и в этом взгляде, в этой светлой, почти бесцветной глубине, было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не гнев, не ярость, не страх. Мольбу.

— Запомни моё имя, — продолжал Гарм, и голос его стал тише, почти неслышным, но каждое слово врезалось в память, как нож врезается в кожу. — Запомни моё лицо. Запомни, что я был. И когда ты дойдёшь до Мельницы, когда ты встретишься с Наблюдателем, когда ты узнаешь правду — вспомни меня. Скажи ему: «Гарм не сдался. Гарм ушёл, но не исчез». Сможешь?

Эйнар молчал. Смотрел на Гарма, на его сгорбленную спину, на его дрожащие руки, на его короткую, бледную тень. И внутри, под рёбрами, пульсировало что-то — не дар, не страх, не надежда. Согласие.

— Смогу, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я запомню тебя, Гарм. Не вождём Детей Бурь — человеком. Который боялся, но не бежал. Который ошибался, но признал это. Который проиграл, но не сломался. Это больше, чем у многих.

X

Гарм кивнул — медленно, тяжело, как кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать. Его единственный глаз наполнился влагой — не слезами, той влагой, которая появляется у старых людей, когда они вспоминают то, что потеряли навсегда.

— Хорошо, пустой, — сказал он. — Тогда я скажу тебе то, чего не говорил никому. Даже Сайге. Даже своей жене, которая исчезла в «звенящий час». Я скажу, почему я так боялся тебя. Не твоей силы — твоей правоты.

Он сел обратно на камень — не потому, что хотел, потому, что ноги не держали. Его руки — тонкие, с узловатыми суставами, с тёмными пятнами на коже — лежали на коленях, как мёртвые птицы, как старые корни, как память.

— Я убил своего отца, — сказал Гарм, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Не ножом — правдой. Он был вождём до меня. Он правил сорок лет. Он был сильным, жестоким, мудрым. Но он состарился. Его тень стала короткой, как твоя. Его рука дрожала, как моя сейчас. Воины перестали бояться его. Они начали шептаться.

Он замолчал, закрыл единственный глаз. На секунду — на миг — на то самое мгновение, которое отделяет жизнь от смерти, память от забвения, отражение от пустоты.

— Сначала за спиной, — продолжал Гарм, открывая глаз. — Потом — в лицо. «Ты стар, вождь. Ты слаб. Ты должен уступить место молодым». Я слушал. Я молчал. Я ждал. А потом я сказал: «Отец, ты больше не нужен клану. Уходи в Пустошь. Или умри здесь, но умри один».

Он провёл рукой по лицу — по бледному, морщинистому лицу, по единственному глазу, по седым, свалявшимся волосам. Его пальцы дрожали.