Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 4

Светлана Дроздова

Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 4

ГЛАВА 46. ПОКУШЕНИЕ

Часть первая: Вино для избранных

I

Эйнар проснулся от того, что тишина стала липкой, как старая, застывшая кровь.

Он лежал на спине, глядя в серое, пустое небо Плато, и чувствовал, как чёрный, гладкий камень под спиной отдаёт холод, которого не было в воздухе. После вчерашней свадьбы — если этим страшным, мрачным ритуалом можно было назвать свадьбу — лагерь Детей Бурь и Стражей затих, но не успокоился. Он затаился, как зверь перед прыжком, как нож перед ударом, как ложь перед тем, как стать правдой.

Он пошевелил пальцами левой руки — они гнулись легко, почти безболезненно. Шрам, который оставил нож Стража, стал тонким, серебристым, похожим на тот, что украшал левую щёку Ирис. Два шрама — две памяти, две встречи со смертью, которая не взяла их, потому что они были нужны друг другу.

Он сел, опираясь на здоровую руку. Отцовы сапоги привычно обхватили голени. Лук был на плече. Стрелы — в колчане. Нож — на поясе, в ножнах из берёсты. Всё было на месте.

Ирис не спала. Она сидела в трёх шагах, прислонившись спиной к чёрному камню, и смотрела на восток, туда, где небо начинало светлеть бледной, болезненной желтизной. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в его глубине, под тонкой, потрескавшейся кожей, пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. На левой щеке всё ещё виднелась тонкая, серебристая полоска — след от ножа, который почти затянулся, но оставил после себя странный, светящийся шрам.

— Ты не спал, — сказала она, не оборачиваясь.

— Не спал, — ответил он, поднимаясь. — Думал.

— О чём?

— О Гарме. Вчера он был слишком спокоен. Улыбался. Поднимал тост за меня. Смотрел на меня, и в его глазах не было ненависти. Только… предвкушение. Как у волка, который загнал добычу в угол и решает, с какой стороны укусить.

Ирис повернулась к нему. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — он увидел то, чего не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Согласие.

— Я тоже заметила, — сказала она. — Он не проиграл. Он затаился. Вчерашняя свадьба — не его победа и не твоя. Это его… перемирие с самим собой. Он позволил Руну жениться на Брин, потому что у него не было выбора. Но он не позволит тебе остаться в живых. Не после того, как ты стал важнее его.

Она замолчала. Эйнар молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

II

Брин подошла к ним, когда свет из трещин в камне стал чуть ярче — наступило утро Плато.

Она шла медленно, опираясь на обломок копья, и её доспех трещал при каждом шаге. Чёрный, маслянистый, покрытый трещинами, он пульсировал слабым, голубоватым светом, но не так, как вчера. Тише. Усталее. Как будто сама мысль о том, что она теперь жена Руна, высосала из него последние силы. Из трещин сочилась пыль — серая, маслянистая, поющая, но не та, громкая песня, которую Эйнар слышал в «звенящий час», — другая. Тихая, почти неслышная, похожая на шёпот, на вздох, на прощание.

Рядом с ней, в двух шагах, шёл Рун. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Топор висел на поясе, и его пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — сжимали древко так, что костяшки побелели. Он не смотрел на Брин. Смотрел на Эйнара. И в его взгляде — светлом, почти бесцветном, с точечным зрачком — не было ненависти. Был вопрос. «Почему ты? Почему она смотрит на тебя, а не на меня?»

— Гарм зовёт на пир, — сказала Брин, и голос её был слабым, едва слышным, как шёпот пыли. — Второй день. В честь… нашего брака. Он сказал, что сегодня будет пить за всех. И за тебя особенно, пустой.

— Особенно? — переспросил Эйнар, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

— Особенно, — повторила Брин, и в её глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — мелькнуло что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Предупреждение. — Берегись, пустой. Он говорил о тебе с воинами прошлой ночью. Шёпотом. В своём шатре. Я не слышала слов — только голос. Тон. Он не хвалил тебя. Он… считал.

— Считал? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на холодную насторожённость.

— Считал, сколько воинов пойдут за ним, если он прикажет убить тебя, — ответила Брин. — И сколько пойдут за тобой. Он не уверен. Это его бесит. Он привык, что его боятся. А сейчас он боится сам. И это делает его опаснее. Во сто крат.

Она замолчала, развернулась и пошла обратно в лагерь, не дожидаясь ответа. Рун — за ней, молча, как тень, как цепь, как приговор.

III

Пир начался через час после полудня.

Столы были сложены из плоских камней — грубых, холодных, покрытых тонким слоем чёрной, маслянистой пыли. На них стояли миски с кашей — тёмной, жидкой, пахнущей дымом и травами, с тёмными прожилками, которые могли быть мясом, а могли быть чем-то ещё. В кувшинах плескалась вода — мутная, серая, с мелкими пузырьками воздуха, застывшими внутри, как мухи в янтаре. И было ещё что-то — кислое, терпкое, похожее на настойку из корней, которую Сайга варила для раненных в бою. Это питьё было горьким, но оно согревало изнутри, и это было главным.

Воины Гарма сидели на камнях слева. Стражи — справа. Между ними — пустое пространство в десять шагов, которое никто не решался пересечь. Только Рун и Брин сидели в центре, на одном камне, но не касаясь друг друга. Их спины были прямыми, глаза смотрели в разные стороны, и только общая тень — длинная, чёрная, правильная — напоминала о том, что они теперь связаны.

Гарм сидел во главе стола, на возвышении из черепов, и его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — скользил по лицам собравшихся, останавливаясь на каждом на секунду, на две, на три. Он искал. Или взвешивал. Или считал.

Эйнар сидел на камне в стороне, между двумя группами, ни с теми, ни с другими. Ирис — рядом, опираясь на посох. Её левая нога — та, что попала в капкан, — всё ещё болела, но она не жаловалась. Никогда не жаловалась. Даже когда думала, что он не видит.

— Смотри, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную констатацию факта. — Гарм пьёт за всех, кроме тебя. Каждый тост — мимо. Каждое поднятие кубка — в другую сторону. Он делает вид, что не замечает тебя. Но он тебя видит. Каждое твоё движение. Каждый твой вздох. Каждую твою стрелу в колчане.

— Я знаю, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, но внутри, под рёбрами, дар пульсировал — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. — Сегодня что-то будет.

— Откуда знаешь?

— Дар молчит. Но тело знает. Кости знают. Та пустота, что внутри меня, — она сжимается, как перед броском. Как перед ударом. Как перед смертью.

Он замолчал. Ирис взяла его за руку — холодную, дрожащую, но живую, — и они сидели так, глядя на пир, который был похож на похороны.

---

Часть вторая: Взгляд в блестящее

IV

Настоятельница тишины Сайга поднялась из-за стола, когда пир достиг середины — если это можно было назвать пиром, где еды было в обрез, а питья — на донышке.

Она отставила миску, отодвинула кувшин, оперлась на посох и вышла на свободное пространство между столами. Её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах — мутных, почти белых — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался.

— Я спляшу для вас снова, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на вызов. — Не для веселья — для скрепы. Не для живых — для тех, кто ушёл, но смотрит на нас из пыли.

Она начала танцевать.

Это был тот же странный, мрачный танец, что и вчера, — медленный, тяжёлый, похожий на движение времени, когда его никто не считает. Позвонок в её руке гудел — то выше, то ниже, то громче, то тише. Пыль поднималась из трещин в камне, кружилась вокруг неё, пела. Эйнар смотрел на этот танец, и внутри, под рёбрами, пульсировало что-то — не дар, не страх, не надежда. Скука. Или усталость. Или то и другое вместе.

Он перевёл взгляд на стол, на кувшины, на миски, на полированное металлическое блюдо, которое лежало рядом с Гармом — огромное, плоское, с выгравированными узорами, изображавшими охоту на зверей, которых никто уже не помнил. Блюдо было старым — Эйнар видел это по потускневшей поверхности, по тёмным пятнам, которые не смывались, по царапинам, оставленным ножами.

Блюдо отражало свет — тусклый, голубоватый, пульсирующий. Но не так, как отражала бы вода или стекло. Оно искажало. Растягивало тени. Превращало лица в маски, а маски — в пустоту.

Эйнар смотрел на это блюдо, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Странное, тяжёлое, липкое, как смола.

V

Гарм поднялся с места.

Медленно, опираясь на костяную пясть, и позвонки скрежетали, издавая тот самый сухой, тоскливый звук, который Эйнар уже научился узнавать. Воины замерли. Стражи замерли. Даже Сайга замерла на полудвижении, позвонок затих, пыль перестала петь.

— Пустой! — крикнул Гарм, и голос его прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Встань! Подойди! Я хочу выпить за тебя!

Эйнар не двинулся. Сидел, сжимая в руке лук, и смотрел на Гарма. Дар внутри пульсировал — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал, что сейчас должно случиться что-то важное. Что-то, что изменит всё. Или не изменит ничего. Но что-то случится.

— Ты слышал меня, пустой? — спросил Гарм, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на холодную, расчётливую угрозу. — Я, вождь Детей Бурь, поднимаю кубок за тебя. За твоё пророчество. За твою смелость. За то, что ты спас мой лагерь от пепла. Неужели ты откажешься?

Воины зашептались. Стражи зашептались. Даже Рун повернул голову, чтобы смотреть на Эйнара. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не ненависть, не злобу, не страх. Любопытство. Он хотел знать, что сделает пустой.

Эйнар поднялся. Медленно, опираясь на здоровую руку, и левая рука — перевязанная, зажившая, но всё ещё слабая — дрожала. Не от страха — от напряжения, которое наконец находило выход.

— Я не отказываюсь, вождь, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я просто… удивлён. Ты не пил за меня вчера. Ты не пил за меня сегодня утром. А теперь — вдруг — решил выпить. Почему?

Гарм замер. Его единственный глаз расширился, зрачок сузился до точки. Он смотрел на Эйнара, и в этом взгляде — в этом светлом, почти бесцветном взгляде — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не гнев, не ярость, не страх. Растерянность. Он не ожидал вопроса. Он ожидал, что пустой подойдёт и покорно примет кубок. Он не ожидал сопротивления.

— Потому что сегодня я понял, — сказал Гарм, и в его голосе появились новые нотки — не уверенность, не спокойствие, а что-то другое, похожее на импровизацию. — Понял, что без тебя мы бы все погибли. Что ты — не враг. Что ты — … что ты — наш.

Он говорил, и слова его были гладкими, как полированная сталь, но за ними, в глубине, в той самой пустоте, которая жила внутри Эйнара теперь, угадывалась ложь. Тяжёлая, липкая, как смола.

VI

Гарм взял со стола кубок. Не тот, из которого пил сам, — другой. Большой, серебряный, с выгравированными рунами, которые Эйнар не мог прочитать. Кубок был старым — почерневшим от времени, с тёмными пятнами на внутренней поверхности. Гарм поднёс его к кувшину, налил вина — тёмного, густого, почти чёрного, — и протянул Эйнару.

В этот момент, в это самое мгновение, когда кубок оказался в двух шагах от Эйнара, дар внутри него взорвался.

Не ударом — вспышкой. Эйнар увидел не будущее — настоящее. Но другое настоящее. То, которое происходило здесь, на пиру, но которое не видели глаза. То, которое видел только дар.

Он увидел себя, стоящего перед Гармом, подносящего кубок к губам. Он увидел, как вино — тёмное, густое, почти чёрное — течёт по горлу, как обжигает пищевод, как распространяется по телу — быстро, смертельно, неотвратимо. Он увидел, как его руки немеют, как ноги подкашиваются, как он падает на чёрный камень, и лицо его становится синим, а глаза — пустыми. Он увидел, как Ирис бросается к нему, как она кричит его имя, как она плачет — впервые за всё время, впервые на его памяти. Он увидел, как Гарм смотрит на его тело и улыбается — той самой улыбкой, с которой он смотрел на пепельных волков, когда они убили его воинов.

И видение исчезло.

Эйнар стоял, сжимая в руке лук, и его трясло. Не от холода — от напряжения, которое наконец отпускало, оставляя после себя пустоту и слабость, такую, что подкашивались колени и темнело в глазах. Лицо его было мокрым от пота, несмотря на холод, и на лбу пульсировала жилка — тонкая, синяя, готовая лопнуть.

— Ты… ты не берёшь? — спросил Гарм, и в его голосе появились новые нотки — не уверенность, не спокойствие, а что-то другое, похожее на нетерпение. — Я протягиваю тебе кубок, пустой. А ты стоишь и смотришь на меня, как на врага. Я не враг. Я — вождь, который хочет выпить за твоё здоровье.

Эйнар не ответил. Он смотрел на кубок, на вино, на руны, на тёмные пятна на внутренней поверхности. И в его голове, в той самой глубине, где жил дар, пульсировала одна мысль: «Отрава. В кубке отрава. Гарм хочет убить меня. Не ножом — ядом. Не в бою — за столом. Не открыто — тайно».

Он перевёл взгляд на полированное блюдо. Оно лежало на столе, отражая свет — тусклый, голубоватый, пульсирующий. В его поверхности, в этой тусклой, искажённой глади, он увидел то, чего не увидел бы в обычном зеркале. Не своё лицо — размытое пятно, почти невидимое. Но и не пустоту. Он увидел движение. Тень, которая скользнула по блюду, когда Гарм наливал вино. Не его тень — другую. Тень руки, которая что-то бросила в кубок. Маленькое, почти незаметное, похожее на крупинку пепла.

«Яд», — подумал Эйнар, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. «Гарм отравил вино. Гарм хочет, чтобы я умер сегодня. Гарм хочет, чтобы моя смерть выглядела как несчастный случай. Или как проклятие. Или как действие Распада».

Он поднял глаза на Гарма. Встретился с ним взглядом. И улыбнулся.

— Конечно, я возьму, вождь, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Просто… левая рука. Помнишь? Рана от ножа Стража. Она иногда немеет. Я боялся, что не удержу такой тяжёлый кубок.

Он протянул здоровую — правую — руку. Пальцы его дрожали, но не от страха — от того, что он собирался сделать. Он не мог отказаться. Если он откажется сейчас, на глазах у всех, Гарм обвинит его в неуважении. Воины встанут на сторону вождя. Мир, который они построили ценой свадьбы Руна и Брин, рухнет. Он должен взять кубок. Но он не должен пить.

Он взял кубок. Серебро было холодным — не просто холодным, а абсолютно холодным, как будто никогда не касалось солнца, никогда не знало тепла живого тела. Вино в кубке пахло — сладковато, приторно, почти тошнотворно. Этот запах он уже чувствовал раньше. В колодце мёртвой деревни. У русла мёртвой реки. В пещере со слюдяной стеной. Запах распада.

Он поднёс кубок к губам.

---

Часть третья: «Случайная» оплошность

VII

Гарм смотрел на него, и в его единственном глазу — светлом, почти бесцветном, с точечным зрачком — горела не надежда. Жадность. Жадность до смерти Эйнара. До его падения. До его исчезновения.

— Пей, пустой, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Пей за наш союз. За наше будущее. За то, что мы выжили.

Эйнар замер. Кубок был в двух пальцах от его губ. Вино пахло — сладковато, приторно, почти тошнотворно. Дар внутри пульсировал — не видение, предупреждение. «Не пей. Не пей. Не пей».

Но он не мог не пить. Или мог. Он должен был найти способ. Способ не пить, но и не отказаться. Способ, который сохранит мир, но спасёт его жизнь.

Он посмотрел на полированное блюдо. Оно лежало на столе, отражая свет — тусклый, голубоватый, пульсирующий. В его поверхности, в этой тусклой, искажённой глади, он снова увидел движение. На этот раз — своё. Он увидел, как его правая рука — здоровая, сильная — слегка подрагивает. Как пальцы разжимаются. Как кубок наклоняется.

Он понял.

Он сделал вид, что левая рука — перевязанная, зажившая, но всё ещё слабая — свела судорога. Он дёрнулся — резко, неестественно, как человек, которого пронзила внезапная боль. Его пальцы разжались. Кубок выпал из рук, ударился о край стола, покатился и упал на чёрный камень.

Вино выплеснулось — тёмное, густое, почти чёрное — и с шипением впиталось в камень, в пыль, в память. Запах стал сильнее — сладковатый, приторный, почти тошнотворный. Он заполнил пространство, заставив воинов поморщиться, а Стражей — закашлять.

VIII

Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы.

Воины замерли. Стражи замерли. Даже Сайга, которая стояла с позвонком в руке, замерла на полуслове. Все смотрели на кубок, на вино, на Эйнара.

Гарм замер. Его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — расширился, зрачок сузился до точки. Он смотрел на разлитое вино, на тёмное, маслянистое пятно на камне, и в его взгляде — в этом светлом, почти бесцветном взгляде — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не гнев, не ярость, не страх. Ужас. Ужас того, что его план раскрыт. Ужас того, что пустой знает. Ужас того, что сейчас, в этот самый момент, всё рухнет.

Эйнар стоял, сжимая в руке лук, и смотрел на Гарма. Его левая рука — перевязанная, зажившая, но всё ещё слабая — дрожала. Не от страха — от того, что он только что сделал. Он спас себя. Он спас мир, который они построили ценой чужой боли. Он не дал Гарму убить его.

— Прости, вождь, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Рука. Старая рана. Иногда она немеет. Я не удержал.

Он поднял левую руку, показал повязку, показал шрам, который всё ещё был виден из-под тряпицы. Воины зашептались — кто-то сочувственно, кто-то подозрительно, кто-то равнодушно. Стражи молчали. Они смотрели на вино, на тёмное, маслянистое пятно на камне, и в их глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Понимание. Они знали. Они чувствовали запах. Они знали, что это за вино.

Гарм сжал костяную пясть. Позвонки скрежетнули, издав тот самый сухой, тоскливый звук, от которого у Эйнара заныли зубы.

— Ничего, пустой, — сказал Гарм, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал как приговор. — Бывает. Раненые воины не всегда могут удержать оружие. Или кубок. Неважно. Принесите другой.

Он махнул рукой одному из воинов, и тот побежал за новым кубком. Но Эйнар уже знал: второго раза не будет. Гарм не рискнёт отравить его снова. Не сегодня. Не на глазах у всех.

— Не надо, вождь, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я не хочу пить. Вино сегодня горькое. Я чувствую. Может, вчерашнее было лучше? Или завтрашнее будет слаще? Неважно. Я не пью. Извини.

Он развернулся и пошёл к своему месту, не оглядываясь.

IX

Ирис смотрела на него, когда он сел рядом. Её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался.

— Он отравил вино, — сказала она, и это был не вопрос — утверждение.

— Да, — ответил Эйнар, и голос его был тихим, почти шёпотом, чтобы никто не слышал. — Я видел. В блюде. В отражении. Не своём — пустоты. Я видел, как он сыпал яд в кубок. Маленькую крупинку. Похожую на пепел.

— А если бы ты не увидел? — спросила она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на ужас.

— Я бы выпил, — ответил он. — И умер. Или исчез. Или стал пылью. И пел бы вместе с ней. Вечно. Без надежды на возвращение.

Ирис взяла его за руку — холодную, дрожащую, но живую — и сжала её. Крепко. Надёжно. Как обещание.

— Не пей больше никогда, — сказала она. — Ничего. Ни воды, ни вина, ни настойки. Ничего, что он предлагает. Если он поднесёт тебе кубок снова — откажись. Даже если это будет война. Даже если это будет смерть. Я лучше буду сражаться с целым кланом, чем смотреть, как ты умираешь у меня на руках от яда.

Она замолчала. Эйнар молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

---

Часть четвёртая: Молчаливая сделка

X

Гарм не подошёл к Эйнару снова. Он сидел на своём месте, сжимая костяную пясть, и его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — смотрел на огонь, на пыль, на пустоту. Он не пил. Не ел. Не говорил. Только смотрел. И ждал.

Воины его клана перешёптывались, бросали косые взгляды на Эйнара, на Гарма, на вино, которое всё ещё темнело на камне. Кто-то подошёл, присыпал пятно пеплом, чтобы запах исчез. Кто-то унёс кубок. Кто-то просто отвёл глаза.

Стражи сидели молча. Их лица — бледные, морщинистые, с глубокими складками вокруг глаз и ртов — были непроницаемы. Но в их глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Стыд. Они стыдились того, что их союзник — вождь Детей Бурь — пытался убить пустого. Или стыдились того, что не смогли защитить. Или того и другого вместе.

Рун и Брин сидели на своём камне, не касаясь друг друга. Их тени — длинная, чёрная, правильная, и короткая, бледная, почти невидимая — лежали на чёрном камне, пересекаясь в одной точке. Брин смотрела на Эйнара. Рун смотрел на Брин. И в его взгляде — светлом, почти бесцветном, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не ненависть, не злобу, не страх. Понимание. Он понял, что Гарм пытался убить пустого. И он понял, что это неправильно. Но он ничего не сказал. Потому что не мог. Потому что клятва.

XI

Когда пир кончился и гости разошлись, Эйнар остался сидеть у своего камня. Ирис — рядом, опираясь на посох. Её левая нога — та, что попала в капкан, — всё ещё болела, но она не жаловалась. Никогда не жаловалась.

К ним подошла Сайга.

Она шла медленно, опираясь на посох, и её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах — мутных, почти белых — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался.

— Ты знал, — сказала она, и это был не вопрос — утверждение. — Ты знал, что в кубке отрава. Ты знал, что Гарм хочет убить тебя. Ты знал, и ты не сказал ни слова. Почему?

— Потому что если бы я сказал, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти, — началась бы война. Воины Гарма не поверили бы мне. Или поверили, но встали бы на сторону вождя. Стражи не вмешались бы. Рун и Брин разорвали бы клятву. И всё, что мы построили, рухнуло бы. Я не хочу этого. Я хочу идти к Мельнице. Я хочу найти ответ. Даже если для этого придётся молчать о покушении.

Сайга смотрела на него долго, изучающе. В её глазах — мутных, почти белых — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Уважение.

— Ты сильнее, чем я думала, пустой, — сказала она. — Или глупее. Или то и другое вместе. Ты готов умереть молча, только чтобы не разрушить хрупкий мир. Ты готов простить Гарму попытку убийства. Ты готов смотреть ему в глаза и не отводить взгляд. Это… это дорогого стоит.

Она замолчала, потом добавила тише, почти шёпотом:

— Но будь осторожен, пустой. Гарм не прощает. Он запомнит сегодняшний день. Он запомнит, что ты выжил. Он запомнит, что ты — сильнее. И он сделает всё, чтобы уничтожить тебя. Не сегодня — завтра. Или через неделю. Или через месяц. Но он сделает. Потому что он — вождь. Потому что он привык, что его боятся. Потому что он не может править, если кто-то не боится его.

Она развернулась и пошла в лагерь, не оглядываясь. Её тень — длинная, чёрная, правильная — упала на чёрный камень, пересеклась с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало холодно.